Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Куда ведет кризис культуры?

10.05.2011

Cеминар девятый

На девятом, заключительном семинаре обсуждался доклад Алексея Давыдова «Кризис культуры и культурная революция в России». На предыдущих семинарах обсуждались доклады М.Афанасьева, А.Пелипенко, Э.Паина, В.Межуева, А.Кара-Мурзы и  И.Яковенко и И.Клямкина и Н.Тихоновой. В дискуссии по докладу А.Давыдова участвовали Игорь Клямкин, Андрей Пелипенко, Наталья Тихонова, Игорь Яковенко и Евгений Ясин. Вел семинар вице-президент «Либеральной миссии» Игорь Клямкин.

Игорь Клямкин:

Мне еще до нашей сегодняшней встречи приходилось слышать от некоторых из вас, что доклад Алексея Давыдова «Кризис культуры и культурная революция в России» существенно отличается от тех, которые мы обсуждали раньше. И это действительно так. Во-первых, доклад, в основном, выстроен на материале литературы, кино, телевизионных программ. Во-вторых, Алексей Платонович пытается соединить в своем тексте роли культуролога и публициста. В-третьих, автор предлагает необычное понимание кризиса российской культуры. Это, по его мнению, не кризис упадка и не кризис развития, равно как и не их взаимоналожение, как у Натальи Евгеньевны Тихоновой. Это – кризис упадка и развития в одних и тех же его проявлениях, так как в самом упадке, в самом разложении прежних норм и ценностей докладчик усматривает симптомы обновления. Или, пользуясь его словами, усматривает первичные симптомы культурной революции.

Стихийную протестную активность массового человека Алексей Платонович интерпретирует как выражение потребности в свободе. Как отторжение просыпающейся личностью антиличностной традиционной культуры, блокирующей в России любые реформы. Докладчик отдает себе отчет в том, что в таком протесте, принимающем нередко криминальные формы, никакой культурной альтернативы «Русской системе» не содержится. Но это, по его мнению, проявление запроса на альтернативность – пусть и болезненное, пусть и уродливое. Под этим же углом зрения рассматривает автор и сексуальную революцию в России. Давайте обсудим, насколько такая интерпретация оправданна.

Другой момент, заслуживающий, по-моему, обсуждения, касается протестности российского либерального интеллигента. Алексей Платонович ставит под сомнение культурную альтернативность этой протестности. Он полагает, что сама критичность русской либеральной интеллигенции в отношении традиционных российских порядков должна стать предметом критики. Не потому, что она критичность, а потому, что не несет в себе реальной альтернативы этим порядкам. Культурное качество интеллектуала (и интеллекта), противостоящего «Русской системе», - это проблема, которая пока находилась вне нашего внимания. Давыдов ставит ее на материале романа Татьяны Толстой «Кысь», предлагая его собственное культурологическое прочтение.

Таковы темы, которые я выделяю в представленном докладе. Но можно сказать и так, что это разные грани одной темы свободы и характера сегодняшнего на нее запроса в массовом и элитарном сознании

Алексей Давыдов,

ведущий научный сотрудник Института социологии РАН

Кризис культуры и культурная революция в России


Несколько предыдущих докладов, представленных и обсужденных на нашем семинаре, касались феномена «Русской системы» и присущего ей типа культуры. При всем различии взглядов и подходов, выявившихся в ходе дискуссий, почти все мы, насколько понял, склоняемся к выводу, что система эта себя изжила, что исторически она обречена на умирание. Но что идет и придет ей на смену?

В культуре ведь так не бывает, что что-то только умирает. Одновременно всегда нарождается и ее новое качество, которое претендует на замену качества старого. Этот встречный процесс имеет место и в современной России. Мой доклад посвящен анализу некоторых его проявлений.


Зачем надо говорить о кризисе культуры и

культурной революции?

Сегодня часто приходится слышать, что модернизация России не может быть успешной, если нет экономической и политической конкуренции, свободных и честных выборов, независимых судов и СМИ. Другими словами, если нет демократическо-правового государства. Все это, разумеется, так, спорить с этим было бы нелепо. Но одновременно я спрашиваю себя: а разве в 90-е годы движение в этом направлении не начиналось? Почему же произошел откат? Только ли потому, что что-то не то и не так делали наши реформаторы? Почему же в таком случае народ их не поправил, почему и он допустил откат?

Потому и только потому, что в сознании большинства населения России господствуют исторически сложившиеся культурные стереотипы, о которых я в своих предыдущих выступлениях на семинаре уже говорил. Чтобы таких откатов не было, в обществе должен быть сформирован новый уровень потребности в свободе. В свободе как таковой. Свободе личности. Нет в массах потребности в большей свободе, не будет и глубоких и необратимых системных реформ. И если уж и говорить о просчетах российских реформаторов, то это, в первую очередь, недооценка ими необходимости развивать в массовом сознании потребность в личной свободе. Вот тот камень, о который споткнулись наши экономические и прочие реформы.

А что предлагают наши либеральные политики и эксперты сегодня? Они опять предлагают реформы, игнорируя культуру. Не получится, господа. Потому что вы опять не учитываете менталитет русского человека. Человека, который болен равнодушием к себе и страхом как основанием этого равнодушия. А корень страха/равнодушия - в специфике русской культуры. Именно она блокирует развитие у русского человека потребности в свободе. В силу своей статичности, она - противник и модернизации, и личности как субъекта модернизации. Вот почему я уверен, что надо изучать процессы, которые разрушают статику культуры и способствуют становлению культуры новой, динамичной. Вот почему я хочу говорить не только о кризисе культуры, но и о культурной революции в России.

Кризис, как разрушение старой, соборно-авторитарной культуры, и культурная революция, как созидание культуры альтернативной, личностной, - этот одновременный процесс в России идет уже триста лет. С общинно-самодержавными, советскими и постсоветскими откатами назад, с бесчисленными жертвами. Но движение это, эта культурная революция неумолимо развивается. А цель такой революции – смена в России доминирующего культурного типа, о чем говорил еще Питирим Сорокин.

После 1991 года мы оказались на новом этапе этого процесса. Революция, о которой идет речь, является идеологической в силу ее идейного содержания. Она элитарная, так как зародилась и каждый день зарождается в элитарном сознании. И она массовая, так как охватывает все более широкие слои населения.

Суть этой революции - в либерализации ценностных ориентаций русского человека, в формировании культуры личности как нового основания развития России. Да, формальные изменения в ее политических институтах и экономической системе после 1991 года ментальность людей почти не затронули. Да, в основном русский человек все еще по традиции ищет «правильного» диктатора, во всем надеется на государство и наплевательски относится к своим правам. Тем не менее, сдвиги в массовом сознании идут.

На основании чего можно судить об этих сдвигах? Наталья Евгеньевна Тихонова фиксирует их на основании данных социологических опросов. Я же попробую сделать то же самое, опираясь на анализ содержания ТВ и радиопрограмм, блогосферы, газет, журналов, кинофильмов, произведений художественной литературы.

Что я наблюдаю, читая, слушая и смотря все это? Я наблюдаю, как разворачивается то, что Мао Цзэ Дун в годы «большого скачка» в Китае обозначил посредством лозунга «Пусть расцветают сто цветов». Может быть, в нашей блогосфере реализуется уже и вторая часть этого высказывания, появившаяся в Китае позже: «Но только не те цветы, которые дурно пахнут». Может быть. Пока же я приветствую саму идею многоцветья - пусть все цветы свободно расцветают и пахнут, как хотят.

Что такое свобода? Это свобода добра и свобода зла. Одновременно. И если мы соглашаемся с тем, что развитие - это всегда переход на новый уровень свободы, то мы обязаны согласиться и с тем, что свобода на новом уровне - это всегда новая интерпретация и добра, и зла. Какая? Мы пока не знаем. Но чтобы по-новому интерпретировать приемлемую для нас меру добра/зла, нужно иметь материал для выбора. И чем больше, тем лучше. Потому что в «мути» из добра/зла главное - не та или иная интерпретация добра и зла. Главное - свобода интерпретации.

Давайте же погрузимся в нынешнюю общественную рефлексию по поводу добра/зла и попытаемся отделить запахи цветов от вони выгребной ямы. И сделаем это на примере явлений, которые я условно назвал «русский человек в попытке быть личностью», «сексуальная революция в России», «скандал и культурная революция в русской литературе». Вместе они составляют значительную часть той «мути», которая и является предметом моего доклада. Именно в этой «мути», вызывающей у многих целый спектр сильных чувств от недоумения до негодования, я и собираюсь искать крупицы новой культуры.

Русский человек в попытках быть личностью. Ответ детей на нравственную импотенцию отцов

В июле 2010 года состоялась премьера фильма молодого иркутского режиссера Ивана Вырыпаева «Кислород», главные герои которого – юный бандит и шлюха. В ночь с 13 на 14 января 2011-го в программе Александра Гордона фильм был показан по центральному телевидению. Как же он был воспринят?

Сам Иван Вырыпаев говорит, что его фильм - «для тех, кто хочет размышлять о вечном». Журналистка, присутствовавшая на показе, сказала, что фильм «Кислород» - это свобода. Некоторые пользователи Интернета увидели в нем «манифест молодежи XXI века», которая отвергает все стереотипы. О том, во имя чего она это делает, попытался объяснить после просмотра Алексей Филимонов, сыгравший роль главного героя. По его мнению, «Кислород» - фильм о настроении тех молодых людей, которые не хотят жить по правилам общепринятости и протестуют против духоты в обществе по своему: например, берут в руки кусок арматуры и ломают ноги другому человеку только потому, что им это нравится.

Понятно, что симпатий такие герои не вызывают. Поэтому подавляющая часть интернет-откликов на фильм - тревожно-брезгливая. Пользователи сети увидели в нем экзальтированных мальчиков в бурный период переходного возраста, которые очень любят «слушать Radiohead и теребить ручонками свой орган». Они цитируют героя: «…Курите траву, ешьте яблоки, пейте сок…»; «ты пьёшь и куришь, ты спиваешься и деградируешь, ты живешь, как растение, и тебе это нравится…» Цитируют диалоги: «Ты че?» - «Да я ниче!» - «И че нам теперь делать?» И называют все это наркотическим бредом. Герои обвиняются в «плохом слухе». Они не слышат официоза, но отвергают и библейские заповеди. Известный телеведущий, присутствовавший на показе, назвал фильм богохульством, с чем тоже согласилось подавляющее большинство интернет-рецензентов.

Я этих людей понимаю. Не понимаю только, как они относятся к тому миру, который отвергают и против которого протестуют персонажи фильма. И потому мне интереснее те, кто увидел в нем нечто большее, чем наркотический бред. На просмотре, кстати, общий настрой публики к этому фильму-скандалу был позитивным. Обсуждение неоднократно прерывалось аплодисментами. Почему же есть те, кому фильм нравится? И почему нравятся публике такие, например, культовые фильмы, как «Брат», «Брат-2», «Бригада» и им аналогичные, герои которых тоже отвергают мораль, и где люди тоже убивают и грабят других людей?

Потому, думаю, что у зрителя есть запрос на свободу, есть потребность в ощущении себя личностью. Но как этот запрос и эту потребность реализовать, он не знает. И в современных киногероях он находит ту же созвучную ему потребность и то же незнание.

В фильме Алексея Балабанова «Брат», вышедшем в 1997 году и собравшем множество премий, юный главный герой Данила Багров, устанавливая справедливость, выступает в роли судьи и палача. Поубивав множество людей, он бежит из общества куда-то поближе к природе. Что его не устраивает? Его не устраивает то социальное всеобщее, которое порождает несправедливость в человеческих отношениях.

«Вот скажи мне, американец, в чём сила? – вопрошает Данила в «Брате-2». - Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего?.. Я вот думаю, что сила в правде. У кого правда - тот и сильней. Вот ты обманул кого-то, денег нажил, и чего, ты сильней стал? Нет - не стал! Потому что правды за тобой нет! А тот, кого обманул, за ним правда. Значит, он сильней. Да?!».

В «Бригаде» совершенно та же линия. Четыре друга детства, обычные московские парни хотят просто жить. Но мир плох, лежит во зле, ежедневно унижает их достоинство и, чтобы защититься от него, они становятся бандитами. К этому хищному миру автоматически причисляются и кавказцы. Отсюда расистское: «Не брат ты мне, гнида черножопая» Данилы Багрова. Отсюда - антикавказская направленность множества нынешних российских фильмов. Отсюда - расистский лозунг «Россия - для русских!» на Манежной площади в Москве 11 декабря 2010-го и в других городах России. Тот день как раз и знаменателен тем, что «киношных» персонажей мы увидели на наших улицах.

Искренни ли эти правдоискатели и националисты? Думаю, что да. Они - символ тех молодых людей, которых не устроила ни советская правда, ни ельцинско-гайдаровская, ни медведевско-путинская. А найденная ими собственная правда, в следовании которой они пытаются реализовать свое нонконформистское личностное начало, выталкивает их из общества.

Что же это за феномен такой, когда даже хорошие люди в борьбе за право быть личностью становятся погромщиками и убийцами? Считаю, что и «Брат», и «Бригада», и «Кислород» - это фильмы о том культурном типе молодых людей, тысячи которых вышли на Манежную площадь в декабре 2010-го, и десятках тысяч тех, которые в тот день не вышли, но могут выйти в следующий раз. Это фильмы о новом поколении российской молодежи. Не всей, но существенной ее части.

Интернет-рецензенты ссылаются на высказывание президента Дмитрия Медведева, что эти люди – хулиганы, и их надо сажать в тюрьму. Есть и идеологические оценки этого протеста. Одни видят в нем проявление национального самосознания русских, другие - проявление фашизма, третьи - стихийное формирование народной политической силы. Поэт Всеволод Емелин в стихотворении о событиях на Манежке подчеркивает только антикавказский момент (1 – все сноски см. в конце стенограммы семинара). Я же хочу говорить о другом.

Вспомним факты. 6 декабря в уличной драке убит кавказцами юноша Егор Свиридов. Милиция арестовывает убийц, но затем отпускает. Почему? Этот вопрос несколько дней задают друзья Егора чиновникам МВД, арестовавшим и отпустившим преступников. Но чиновники их вопросом пренебрегают. Никто и не думает о том, что вопрос задают российские граждане. Обычное для нынешней России начальственное хамство, оскорбляющее достоинство людей. А после того, как друзья Егора сообщают о положении дел интернет-сообществу, оказывается, что оскорблено достоинство многих тысяч людей. Информация о хамстве милицейских чиновников накладывается на ненависть населения к бюрократическому хамству как всеобщему и хроническому явлению нынешней России. К этому добавляется оскорбленное национальное чувство. В результате из частного возмутительного случая вырастает массовое возмущение как возмущение граждан, а не хулиганов.

Так развивались события до 11 декабря, когда люди вышли на площадь. Кто эти люди? В первую очередь, они опять-таки граждане. Да, их действия выливаются в погромы. Но выводит этих людей на площадь не желание громить (оно возникает позже, на площади, когда собравшиеся превратились в толпу), а их оскорбленное гражданское самосознание, протестующее против унижения. Их объединяет желание почувствовать обратную связь с такими же людьми, переживающими то же самое чувство унижения и то же желание быть сообществом, способным отстоять свои попранные права. Их объединяет стремление быть субъектами права.

Вот почему я не согласен с оценкой этих людей только как хулиганов и погромщиков. Да, их возмущенное гражданское сознание политически и культурно не зрело. Но оно есть. И для меня важно, что они выступали против чиновничьего попрания их прав, что это был протест против правовой незащищенности. И вот почему для меня события на Манежной - это проявление культурной революции, разворачивающейся в сознании молодежи. Одна из составляющих этой революции - борьба человека за право быть личностью. И я приветствую и возмущение этих людей, и их попытку почувствовать себя личностями.

Вспоминаю один из телерепортажей с Манежной площади. Перед телевизионной камерой невысокий красивый подросток-старшеклассник. Интеллигентное лицо. Аккуратен. Моден. Цветной шарф обнимает шею. Говорит, что протестует. Против чего? Он объясняет. Рационально выраженной мысли нет. Есть слова и междометия. Господствуют эмоции и уверенность в себе. Но пафос совершенно понятен. Мальчик говорит от имени «мы». Кто эти «мы»? Футбольные болельщики? Школьники? Случайные знакомые? Трудно понять. Они протестуют против какого-то гнета, какого-то социального всеобщего, которое давит и не дает им реализоваться как индивидуумам. «Больше так не будет!», - твердо заявляет он.

Можно, конечно, вслед за интернет-рецензентами «Кислорода» сказать, что это - рефлексия экзальтированного мальчика, находящегося в бурном периоде переходного возраста, который «живет как растение» и говорит оборотами «Ты че?» - «Да ни че». Можно. Во всяком случае, я не собираюсь спорить с теми, кто усматривает в такой «рефлексии» распад интеллектуального мира российской молодежи, кризис культуры и разложение основ. Но это – лишь одна сторона дела. Есть и другая. Есть факт искреннего протеста. И поиска нового уровня свободы. Как бы он не был выражен. Пусть в детско-примитивной, эмоциональной или даже уголовной форме, пусть в форме наркотического бреда. Но он есть. И об этой искренности наших детей в неприятии сложившегося порядка вещей надо говорить, ее надо обсуждать.

Это, конечно, не новый культурный тип. Вовсе нет. Тип человека, который хочет почувствовать себя личностью, гражданином, субъектом права в тотальном и самодостаточном отрицании, способном перерастать в погромы и убийства, сложился не сегодня. К сожалению, российские обществоведы не анализируют специфику застрявшего в своих метаниях традиционного российского культурного типа. Это делали и делают только писатели. Поэтому обратимся к результатам их анализа.

В самом обобщенном виде - это оскорбленный человек, чье достоинство унижено диктатом исторически сложившейся культуры и опирающейся на этот диктат политической системой. Это «маленький человек», вышедший из своей семейной (часто патриархальной) «норки», пытающийся строить большое общество по своей модели, но не знающий, как строить. Этот застрявший в своем развитии персонаж, как я уже говорил на одном из предыдущих семинаров, получил у писателей название человека «ни то, ни се» (Гоголь), «урода» (Гончаров), «человека недоделанного», «беса» (Достоевский), «вывихнутого» (Тургенев). И не будем утешать себя тем, что речь идет только о ком-то, кто жил до нас, а сегодня находится вне нас.

Это, господа, мы с вами - «промотавшиеся отцы», обманувшие своих сыновей своей культурой. Это наши портреты. И если все эти старо-новые типы мы увидели на Манежной, то не будем торопиться от них отмежевываться. Потому что такими, каковы они есть, их сделали мы. По своему образу и подобию. Логика их протеста парадоксальна. Они бегут от неправды того культурного всеобщего, которое веками угнетало и продолжает угнетать русских людей, и с которым мы, в отличие от них, предпочитаем примиряться. Главная их альтернатива существующему в том, что они требуют, чтобы их права как личностей и государством, и обществом соблюдались. Но как реализовать свое требование, они не знают. Поэтому главное их состояние – именно в том, что они протестуют: и против угнетающего их старого, и против того нового, которое, как им кажется, им тоже известно. Это униженный и оскорбленный, но застрявший в своем протесте человек. И, повторяю, родился он не сегодня.

Молодой образованный человек в пушкинском «Кавказском пленнике» и «Цыганах», униженный городом, бежит в природу, в родовые отношения. В общении с ней, природой, он хочет защитить свое «я», пытается у нее, мудрой, научиться новой правде. Но разочаровывается и в ней. Обнаружив неспособность жить в условиях природы и родовых отношений, совершая преступления, бежит обратно в ненавистный город. Отрицая все и вся и застревая в метаниях, он, по существу, отрицает жизнь и оказывается перед нравственной катастрофой.

В «Борисе Годунове» Самозванец, успешно начав охоту за троном ради безграничной власти («тень Грозного меня усыновила»), не способен оставаться «тенью Грозного», когда сердце потребовало любви. Продолжая бороться за престол, он уже не хочет его. Но возлюбленная мечтает стать московской царицей. И он, двадцатилетний юноша, вынужден идти к своей любви через глупость - кровавую борьбу за трон, которая его и губит. Попытка быть личностью, убивая людей, заканчивается для Самозванца катастрофой.

У Гончарова застрявший человек получает название «урода». Юного Марка Волохова, коммуниста, одного из персонажей романа «Обрыв» не устраивает та жизнь, на которую он обречен в условиях царской России, и он борется против нее ради некого «громадного будущего», «громадной свободы». Какого будущего и какой свободы, он не знает.

У Тургенева «вывихнутые» честные молодые энтузиасты в романах «Дым» и «Новь», начитавшись западной революционной литературы, готовят революцию. Производя дым, они воспринимают его как новь. Они не знают, что такое та жизнь, к которой стремятся. Говорят друг другу высокопарные слова, смысла которых не понимают.

В романе «Отцы и дети» примером поразительной цивилизационной незрелости выступает Базаров. Он противопоставляет реальности, им отторгаемой, старые мифы: «Нравственные болезни происходят… от безобразного состояния общества…Исправьте общество, и болезней не будет». И создает мифы новые. Например, считает, что с помощью резанья лягушек, медицинской практики, социал-дарвинистских теорий он может и объяснить мир, и устроить достойную человека жизнь. С юношеским задором он заявляет, что Пушкин - «ерунда», а «Рафаэль гроша медного не стоит». Он – тоже протестующий тип, искренне борющийся против засилья в обществе исторически сложившихся стереотипов культуры («я ничьих мнений не разделяю, я имею свои»; «что касается времени - отчего я от него зависеть буду? Пускай, лучше оно зависит от меня»). Он собирается «ломать» жизнь, хотя кого ломать и зачем, опять-таки не знает.

Данила Багров, герои «Бригады» и «Кислорода», футбольные фанаты и красивый мальчик с Манежной несут в себе многие черты героев литературной классики. В них говорит их ущемленное достоинство, они пытаются быть личностями, но, в основном, неудачно. Их всех объединяет экзистенциальный протест против диктата родовой русской культуры. И их объединяет неспособность сформулировать личностную альтернативу этому диктату. Данила в поиске некой народной Правды бежит из города куда-то в деревню. Герои «Бригады» в борьбе против мира, который лежит во зле, удивительно эсхатологичны и, верные Правде братства, убивают других и сами погибают почти все. Персонажи «Кислорода» хотят быть независимыми личностями, но в борьбе против ветхозаветной морали следуют законам тайги. Они - современные воплощения человека «ни то, ни се», «уродов», юных дымопроизводителей, «вывихнутых», «недоделанных», «бесов»... И, тем не менее, я говорю этим юношам и девушкам: «Здравствуй, племя молодое, незнакомое!» Почему?

Я исхожу из того, что на наших глазах происходит подведение итогов некого периода в истории России, в массовом сознании которой господствовала и еще продолжает господствовать исторически сложившаяся русская культура. Это подведение итогов осуществляется с позиции ценности личности, которую я понимаю как способность к выходу за рамки традиции и поиск адекватной меры выхода. Происходит массовое отрицание всего уходящего периода, его идеологий и институтов, формируется личностная альтернатива им.

Да, альтернативный массовый нравственный идеал все еще раздвоен: он содержит в себе как тотемную традицию, так и элементы идеала личной свободы. Но сегодня происходит смена акцентов. Если идеал личной свободы раньше (русские либералы, славянофилы, разночинцы-предбольшевики, большевики) интерпретировался лишь как средство освобождения от «неправильного» начальства, то сейчас этот идеал интерпретируется как самоценность, как ведущая ипостась. Русская специфика еще сохраняется: например, отождествляются либеральные представления с вечевыми, демократия с локализмом, свобода с волей. Но возникло то, чего не было раньше. Возникла способность к критике ветхозаветных культурных оснований, а значит, и к самокритике. Я понимаю, что такие утверждения надо доказывать, но доказывать этот тезис не позволяет формат моего доклада.

А теперь, пожалуй, главное, связанное с содержанием фильма «Кислород».

В фильме для героя-бандита, для которого единственная ценность - секс, не существует морали. Если сказано «не убий», он убивает. Если сказано «не прелюбодействуй», он прелюбодействует. Если сказано «не богохульствуй», он богохульствует. И делает он это свое «наоборот» сознательно. Почему? Потому что ему так хочется. Для него существует только справедливость, основанная на естественном праве, которое он понимает как право быть свободным от любого права. Но живет он не в лесу, а в моральном обществе. И он, «аморальный», с «моральным» обществом в конфликте. Поэтому у него «плохой слух» и поэтому он бандит и погромщик. И это его естественное право действовать так, как он хочет, для него и есть кислород.

Что хочет молодежь, которая отторгла библейские ограничения, но не создала новых? Быть независимой от всего. И сильной. И развлекаться. Поэтому ей не нужна ее имперская Россия. Ей хочется в новую страну, где воля и сплошное развлечение. Но… все-таки эти люди вышли на Манежную площадь как граждане. У этих людей «плохой слух», но «плохо слышат» они только официоз, который опирается на ветхозаветно-имперскую мораль, т.е. на традиционную культуру. Тем не менее, голос личности в себе они все-таки услышали. И они готовы услышать всех, кто находится с ними на одной нравственной волне.

Что же нам в таком случае сказать молодому человеку, который «не слышит» ветхозаветно-имперскую мораль, но хочет и может слушать и слышать? О чем и на какой основе вести с ним диалог?

Александр Ахиезер писал, что русский человек должен узнать главную тайну российской цивилизации - тайну расколотого общества. Общества, в котором авторитарно-соборное и личностное начала находятся в непримиримом конфликте. Но если так, то на каком культурном основании строить диалог в расколотом обществе? Можно строить его на основе имперской морали, но тогда надо забыть о способности человека формировать себя как личность. Можно - на основе смысла личности, но тогда надо забыть об империи. Можно, наконец, на основе смысла личности, как новом основании империи: так хочет президент Медведев, так хотят многие наши либералы, так хотел и Александр Ахиезер. Но это-то как раз и нельзя. Скрестить ежа и ужа невозможно. Поэтому надо выбирать. И именно об этом - вся великая русская литература. Об этом же - и все без исключения фильмы о протесте нашей молодежи, который уже не «киношный», а вполне реально предъявленный нам на Манежной.

Вывод - в моем вопросе: кто воспроизводит духоту в обществе, против которой бунтует русский человек, пытаясь стать личностью? И он - в моем ответе: наша культура, ее способ воспроизводиться, именуемый «Русской системой». Ее диктат, ее исторически сложившиеся стереотипы, которые все еще доминируют в нашем сознании.

Но не унаследованная культура, как бы она ни была бессмысленна на современном этапе, порождает культурную революцию в тех формах, в каких мы ее наблюдаем. Ее производит нежелание и неумение общества, нас с вами, преодолевать культурную архаику в себе. Можем ли мы, протестующие взрослые граждане, в количестве нескольких тысяч человек выйти на Манежную площадь? Нет. Можем ли мы, ведомые гражданским чувством, быть уверены, что, выйдя в таком количестве на площадь, не поведем себя как вандалы? Нет.

А раз страх, бездеятельность и резонерство парализовали взрослых, то молодежь, ведомая гражданским чувством и желанием разрушать, берет дело культурной революции в свои руки. По-своему. Уродливо. Но другой альтернативы она произвести пока не может. Таков ответ детей на нравственную импотенцию отцов.

Наша сексуальная революция

В России разворачивается сексуальная революция. Она началась не сегодня. И даже не после 1991-го. Она долго развивалась вялым пунктиром. Первые ее проявления можно заметить в «Гаврилиаде» Пушкина. Потом была литература Серебряного века с ее символической природой желания, телесностью текста, мышлением соблазна. Но в XXI веке вялый пунктир закончился, и сексуальная революция вышла за рамки литературы. Она охватила все общество. Ее масштаб имеет освободительное социальное значение, потому что главное в ней - не секс, а свобода.

В российском обществе происходит нравственное оправдание нового для России понятия – «свободного секса», независимого от «любви» и «брака». Почти изгнана советская формула «идеологически выдержан и морально устойчив», подразумевавшая не только преданность идеалам КПСС, но и верность принципам нормативности в сексуальных отношениях. Развод более не считается порочащим явлением.

Сегодня тема секса, эротики пронизывает в России огромную часть коммуникационного пространства. Она звучит на ТВ, в гламурных журналах, в Интернете, на эстраде, в художественной литературе, в киноиндустрии. Через Интернет и СМИ предлагаются сексуальные услуги, рекламируются товары сексиндустрии. О сексе открыто говорят, к нему апеллируют, его показывают.

Несколько лет назад на ТВ была популярна программа Елены Ханги «Про это». Потом ее закрыли. Но «это» пробилось на экраны. Открыта новая программа с Анфисой Чеховой на ту же тему. Юмористическая программа «Аншлаг» во всю эксплуатирует свободу сексуальной тематики: по признанию артистов, то, что всегда вызывает одобрительный смех и аплодисменты публики, находится ниже пояса. В последнее время по РЕН-ТВ демонстрируется групповой, оральный и анальный секс («групповуха», «минет», «обнаженка»). Молодежь хорошо знает расписание этих передач. Таковы факты.

Что это - моральное разложение общества? Кризис культуры? Гибель России? Попытка властей отвлечь сознание молодежи от политики? Чернуха?

Однозначного ответа нет. Бесспорно, что тема секса, независимого от смыслов любви и брака, стала одной из центральных в обществе, и что это мощный идейный сдвиг в массовом сознании. И еще одно бесспорно: этот сдвиг, как мутный весенний поток во время таяния снега, несет в себе все - и грязь, и камни, и чистую воду. И как бы мы ни сторонились этой мути, нам от нее не уйти. Дети решительно приветствует снятие запретов на подход к запретному плоду. Отцам это не нравится. Для отцов это кризис умирания русской культуры, для детей - способ ее выживания в новых условиях. Давайте же спокойно разберемся в новом культурном явлении.

Обнаженное тело, веками скрывавшееся от взоров людей, секс как физиологический акт, публичное предложение сексуальных услуг через социальную сеть, газеты и ТВ можно рассматривать по-разному. Можно - как нечто аморальное и развратное, как чернуху и преступление. А можно - как моральное, т.е. как оказание услуги того типа, в которой нуждается человек, и который рад, что такая услуга стала доступной. Ничего плохого о человеке это не говорит. Известно, что одним из развлечений Пушкина и его друзей было посещение публичных домов. Не гнушался этим и юный Гоголь. В годы советской власти проституция в России была запрещена. Развитие сегодня социальных отношений по «аморальному» пути приведет нас к тому типу культуры, в котором проституция запрещена. Развитие же по «моральному» пути - к тому типу культуры, в которой проституция разрешена, либо легально носит полулегальный характер. Большинство стран мира пошли по легально-полулегальному пути.

Итак, в России, несомненно, гибнет та конформистская мораль, которая сложилась в советский период и которую можно охарактеризовать словами «нельзя», «чего изволите?» и «одобрямс». И нарождается новая, более свободная, которая несет в себе все: и разрушение нравов, и зачатки новой культуры. Что это за новая культура? Еще не знаю. Но ясно одно: в спорах о «любви» и «сексе» происходит процесс расщепления синкретизма смысла любви.

Расщепление «любви» происходит в два этапа. На первом этапе из нее выделяется «брак», освобождая интимные отношения от диктата брачных отношений. На втором этапе из «любви» выделяется «секс», освобождая интим от сексуальной репрессивности морали.

Несколько слов о первом этапе. В древние и средние века «любовь» была средством. Через «любовь» род размножался. «Любовь» была тайно самостоятельна. Но официально, по морали и законам, пленена «браком». «Брак» укреплял род, поэтому именно он был мерой «любви» (принцип «стерпится - слюбится»). Но постепенно, веками, через трагедии людей совершается великая культурная революция - любовь освобождается из плена брачных отношений. Она становится мерой себя. В том числе, и в России.

Начиная с Пушкина и Лермонтова, в стране возникает общественная рефлексия по поводу независимости смысла любви от всех социальных смыслов. Любовь, вышедшая за рамки морали, становится легкой добычей культуры (Л. Толстой, А. Островский, Н.Лесков), но в условиях России едва ли не единственным способом человека почувствовать себя личностью. В творчестве Тургенева возникает представление о том, что лидером в любовных отношениях является социально активная женщина, а мужчина, как носитель мужественного начала, ни в общественных, ни в любовных отношениях в России еще не сложился. В творчестве Чехова способность любить становится способом человека формировать в себе личность, но чеховская любовь всегда вела к несчастью, ненависти, трагедии и катастрофе личности. А в творчестве Булгакова, Пастернака и Шолохова способность любить, свободная от морали, окончательно сформировалась, как мера способности быть личностью.

Таким образом, анализ писателями смысла любви в ее борьбе за свою независимость стал уникальным способом самопознания русского человека. Любовь в великой русской литературе, освободившаяся от диктата морали, выполнила свою историческую миссию. Она зафиксировала одну из важнейших черт русской культуры - неудачу попытки русского человека стать личностью либо неспособность личности жить в России.

После 1991 года разворачивается новый этап расщепления синкретизма «любви». Из этого смысла выделяется «секс» и заявляет о своей «свободе». Ранее «секс» был destination любви. Автономизируясь от нее, «свободный секс» становится сегодня самостоятельной сферой деятельности человека. Русская художественная литература XIX-XX веков решительно осудила подобные отношения как похоть, как уподобление человека животному (Вера, главный герой романа Обломова «Обрыв»: «Я не волчица, а женщина!»). Сегодня общество идет иным путем. Оно не стесняется предъявлять спрос на открытый разговор о «свободном сексе», на его откровенную демонстрацию и пропаганду, все более открыто осуществляя «свободный секс» в социальных отношениях.

Что изменилось в общественной рефлексии по поводу сексуальной любви?

В современных российских любовных романах, которыми буквально переполнены магазинные полки, сексуальная любовь - отнюдь не возвышающая сила, как, например, в Песне Песней Библии, у Данте, у Петрарки. Не путь восхождения к прекрасному, как например, у Платона. Не экзистенциальный поиск высшей духовности, как у Пушкина и Лермонтова. Раскол в понимании смыслов секса и любви впервые в русской литературе произошел между Алексеем Вронским и Анной Карениной. Если Алексей мечтал обладать Анной физически, то для Анны секс не значил ничего, ее волновала любовь лишь как платоническая сущность. Сексуальная революция во всем мире и России пошла по пути Вронского, подчеркивая физиологический и социальный аспекты человеческого.

Физиологический аспект сексуальной революции проявляется в акцентировании свободы секса - кратковременного высшего этапа наслаждения, выступающего у человека, как правило, как финальная стадия экстатического состояния. Это освобождение от системы сексуальной репрессивности, которая использует семью, политику и культуру в целях подавления сексуальности и свободы человека. И, тем самым, формирует консервативный тип характера людей, ориентированный на слепое подчинение и поддержку диктатуры.

Идеология сексуальной революции, представленная, например, В. Райхом в «Сексуальной революции» и М. Фуко в «Истории сексуальности», постулирует, что свободный секс служит наиважнейшим потенциальным резервуаром истинного освобождения человека, и развивает представление о свободе секса как о желательном общественном явлении. Свобода секса -- одна из немногих свобод, которую индивиды, ощутив единожды, не меняют ни на какие «социальные блага», ущемляющие свободу личного поведенческого выбора в интересах государственной машины и нивелирующего социального контроля. По В. Райху, сексуальная революция, освобождая физиологическую потребность человека, является предпосылкой и основой «подлинно человеческой революции», поскольку освобождает людей от подавленной сексуальности, раскрепощает их и, тем самым, создает условия для настоящей социальной революции.

Социальный аспект сексуальной революции акцентирует иное - меру близости людей. Сегодня секс - один из способов человека сблизиться с уникальным Другим, но одновременно не быть порабощенным этой уникальностью. Это поиск коммуникации, но через такое сближение, которое несет в себе ярко выраженную меру независимости.

Нахождение оптимальной меры близости/отдаленности друг от друга, обретаемой через «свободный секс», в ряде случаев может сблизить партнеров сильнее, чем через семейную «духовность», перерасти в дружбу, любовь. Возникает такой тип социальности, который происходит, с одной стороны, из красоты физической близости (идеология Возрождения в Европе) и панфизиологизма в человеческом (З. Фрейд), а с другой - из сознательной социальной несвязанности партнеров. Наслаждение близостью каждый раз происходит как радость овладения, завоевания, как новое и абсолютно добровольное действие. Через «свободный секс» человек каждый раз переживает процесс «зановорождения» (М. Мамардашвили) любви и формирования себя как независимой личности.

В классической русской литературе этот тип социальных отношений разворачивается между Мастером и Маргаритой в одноименном романе Булгакова и между Григорием и Аксиньей в романе Шолохова «Тихий Дон». В обоих романах сексуальная революция в условиях России ведет персонажей и к экзистенциальному, и к рациональному протесту против диктата исторически сложившейся культуры. А также и к выводу, что субъект сексуальной революции жить в России не может.

Сексуальная революция - сложное явление. Она может вести к формированию гражданских отношений, если развивается на основе признания прав личности. Выступления людей за узаконивание абортов, разводов, повторных и гражданских браков, за развитие индустрии противозачаточных средств, за признание прав секс-меньшинств - все это средства развития гражданского общества, способы формирования нового единства через новое многообразие. Но в условиях современной России, когда демократия в стране никак не может встать на ноги, сексуальная любовь прячется в себе, чтобы избежать общественного осуждения. Она становится новой формой самоизоляции субъекта, который хочет защитить свою уникальность от унитарного общества, подавляющего уникальность личности. Клуб по интересам, гражданская организация, нетрадиционная сексуальная группа, замкнувшись в себе, могут формировать «кликовое сознание» и «общество клик». Общество, которое дробится на различные секты, порождая раскол на «своих» и «чужих», взаимное недоверие и ненависть.

«Свободный секс», если он открыт, несет в себе красоту коммуникации. Если он тайный, он не свободен, и к сексуальной революции не имеет никакого отношения.

Я далек от мысли оправдывать все, что происходит сегодня на театральных сценах, экранах ТВ и в интернете в области интерпретации интимных отношений. Там действительно есть и издевательство над самым светлым, что есть в человеке, и пошлость, и невежество, и педофилия, и преступления. И всему этому надо бескомпромиссно противостоять и противодействовать. Но главное, о чем я хочу сказать, все-таки иное.

Я хочу сказать, что мысль секс-дизайнеров свободна. И пусть она будет свободна. Пусть она производит новый мир. И пусть этот мир будет местами «мутным». А каждый из нас всегда сможет выбрать из этой «мути» то, что ему надо брать в лодку, плывя в будущую культуру, а что не надо.

Уверен, определимся мы и в отношении группового секса. Я думаю, что это - игра молодежи, чрезмерность, экстрим. Это не приживется. Хотя кто знает? Пережили же мы появление в нашей жизни презерватива, и мини-юбку, и бикини, и пляж нудистов, и галстук, и джаз, и фокстрот, и мужскую рубашку навыпуск. Конъюнктурная шумиха («сегодня он играет джаз, а завтра родину продаст») ушла, и все это давно стало нормой. А пошлость? Пошлость бессмертна. Но человек, формирующий себя как личность, и свою эпоху как эпоху личности, способен все расставить на свои места.

Подведем итоги.

Что хорошего в том, что рухнули оковы чрезмерного контроля за сексуальным поведением населения, и «секс» в значительной степени вырвался на свободу? В появлении новой рефлексии, нужной человеку? Отнюдь нет. Главное в том, что родилась такая сфера социальности, которая заявляет о себе, как о свободной. Это не область свободы первостепенной важности. Не сфера, в которой человек требует свободных выборов, независимых судов и борьбы с коррупцией. И, тем не менее, это та сфера, в которой человек чувствует себя лично свободным.

А это значит, что, почувствовав себя свободным в этой сфере, он захочет чувствовать себя таковым и в других видах своей деятельности. Думаю, что гей-парады должны быть разрешены. Не потому, что они «гей» и не потому, что парады, а потому, что через них сфера свободы личности в сознании русского человека еще более расширит свои границы.

Не могу не обратиться и к тем людям, которые выступают за реформы в России, но требуют введения цензуры сексуальной темы в блогосфере и СМИ.

Вводить такую цензуру бессмысленно. Потому что невозможно остановить сексуальную революцию, развернувшуюся во всем мире и несколько задержавшуюся в России. Запрещенная, она уйдет в подполье.

Госбезопасность пытается запретить свободное творчество блогеров, потому что оно опасно для режима. Но и из этого ничего не выйдет. Власти запрещали в свое время публиковаться многим выдающимся поэтам и писателям, начиная с Фонвизина и Пушкина. И что? Им удалось остановить свободную мысль?

Интим в ТВ-программе «Дом-2», интернет-обнаженка балерины Анастасии Волочковой и групповой секс на РЕН-ТВ кажутся некоторым людям потерей стыда и совести, моральным разложением и распадом. И их можно понять. Но давайте попробуем взглянуть на свободу эротики и «свободный секс» как на элемент культурной революции, которая на своем ограниченном участке нравственности хоронит конформистское прошлое и формирует на наших глазах новое человеческое, к которому нам и нашим детям еще предстоит определить свое отношение.

Скандал и культурная революция в русской литературе

Я читаю произведения современных российских писателей, чьи тексты «тонкие эстеты» считают аморальными, антипатриотичными, антигуманными, антиэстетичными, и спрашиваю себя: почему эти писатели так популярны? Почему массового читателя так привлекают извращения, мат, алкоголизм, насилие, кровь? Почему не возмущают его издевательства над недавними святынями – Богом, народом, родиной, русским человеком? Откуда это смакование ситуаций, когда «башню сорвало», «крыша поехала»? «Тонкий эстет», воспитанный на русской классике и советском патриотизме, возмущается, требует от Думы запретить скандальные произведения. И Дума запрещает, непроизвольно увеличивая их тиражи и провоцируя новые скандалы.

Читая скандальную литературу, я спрашиваю себя: неужели она не несет никакого конструктива? Но этого же не может быть по определению. Потому что любая критика ценностей, особенно если это критика глубокая, да еще имеющая массового читателя, ведется с позиции альтернативных ценностей. Но если так, то каковы же тогда эти альтернативные ценности скандальной литературы? И способны ли они вписаться в процессы формирования в мире нового культурного многообразия?

Почему русский человек, со школы воспитанный на «Я помню чудное мгновенье», «Я тот, которому внимала// Ты в полуночной тишине», «Чуден Днепр при тихой погоде», «Красота спасет мир», - почему он с удовольствием читает сегодня о том, как во время пикника с выпускниками школы учитель отлучился в кусты, покакал, а ученик, случайно увидев это, подобрал куски кала и тщательно съел их? (В. Сорокин, «Сергей Андреевич»).

Или о том, как охотники, открыв сезон охоты, не стали убивать дичь, а поместив на вершину ели магнитофон и приманив человека на популярную песню, убили его, разделали труп и, съев печень, остальное запасливо уложили в рюкзаки и поздравили друг друга с началом охотничьего сезона? (В. Сорокин, «Открытие сезона»).

Или о том, как герой раскапывает на кладбище полусгнивший труп любимой и с наслаждением совершает с тем, что от него осталось – гниющие кости, ядовитая земля, куски разложившихся тканей, трупная жидкость, черви, – половой акт? (В. Сорокин, «Санькина любовь»).

Или о том, как голый герой стоит на четвереньках перед портретом президента России В. Путина и ведет с ним мысленную беседу, а в это время другой персонаж с помощью искусственного полового члена совершает анальный половой акт с этим героем? (В. Пелевин, «Числа»).

Или о том, как человек не от тоски и разочарования, а пытаясь слиться с потусторонностью, раздевается и бросается в заснеженную яму, чтобы в ней остаться, замерзнуть и погибнуть и в процессе замерзания-гибели успеть понять смысл жизни? (В. Пелевин, «Ухряб»).

И еще много чего подобного сегодня пишется и охотно читается. Пишется о том, что все в мире «навозопроизводство» и «навозошаротолкание». И для того, чтобы сын понял смысл жизни, папа объясняет ему, что и сами папа с мамой – дерьмо, и он, сын, тоже дерьмо, после чего дарит сыну куски своего навоза. Причем, чем глубже аналитическая мысль ребенка, тем большие куски свежепроизведенного навоза он ему дарит (В. Пелевин, «Жизнь насекомых»). Пишется и о том, как молодые люди жили вместе и собирались пожениться. На одной из вечеринок все перепились, жениха долго рвало. Вернувшись в комнату, он видит невесту и гостей голыми. Спрашивает, что она делала. Та уверенно отвечает: «Член сосала. Вот у этого сосала и у… Руслана». И тут же на глазах у жениха делает минет Эдику, заодно «треснув» ему ногой и «заехав» по лицу. Жених бьет невесту, а потом долго просит у нее, оскорбленной и плачущей, прощение за грубость (И. Стогов, «Мачо не плачут»).

И т. д., и т. п.

Современная русская литература переполнена таким эпатажем, поэтому у меня не заняло много времени собрать эти примеры. Массовый читатель оценивает их либо как маразм, либо как нечто гениальное. Надо отойти от этих ничего не говорящих оценок и понять культурологическую сущность скандальной литературы. Это антикультура? Конечно. Литературный авангард? Конечно. Постмодернизм? Конечно. Но что все же породило этот тип произведений, и почему массовый читатель охотно их покупает?

Слишком долго русский человек жил в условиях запретов, молчал и говорил подобострастные «одобрямс» и «чего изволите?» Слишком долго в обществе господствовало «нельзя». Вся многовековая русская культура была построена на этом «нельзя». И вот все черное, темное, разнузданное (либо кажущееся черным, темным и разнузданным), никогда не расчленявшееся, веками не проговаривавшееся, стыдливо умалчивавшееся, тщательно утаивавшееся, – все это сегодня взяло слово. Слово дикое, мистическое, разгульное, пьяное, матерное, скандальное, жестокое, кровавое, разрушительное, но одновременно дающее надежду своей искренностью. Поднимается со дна муть вековая, и одновременно веет свежий ветер. «Тонкий эстет» в панике. Он не понимает, как среди волчьего воя можно расслышать звуки гармонии, а в трупной вони – уловить запахи цветов.

Скандал, который происходит сегодня в русской литературе, это утверждение права говорить обо всем правду, не из чего не делая тайны. Ни из того, что в сознании, ни из того, что в подсознании. Это дальнейшее расколдовывание мира, начавшееся с краха КПСС и распада СССР. И потому я говорю: пусть на книжном рынке будет и это. Читатель определит, что из этого ему нужно. Естественный отбор сделает свое дело. Другими словами, я обобщаю скандал в литературе так же, как скандал в кинематографе: «Пусть расцветают сто цветов!».

Но я все же хочу быть правильно понятым. В чем идейный пафос «мутной» литературы? В основном, в двух вещах: в бегстве назад в природу либо в бегстве назад в диктатуру. Что речь идет именно об этих двух типах бегства из культуры, можно было бы легко доказать анализом соответствующих текстов. Но такое идейное содержание позволяет говорить лишь о кризисе в русской литературе, а не о культурной революции в ней, несущей личностное начало как альтернативу. А моя цель - говорить именно о культурной революции и показать, что в ней проявляется нечто такое позитивное и такое новое, которого в XIX и в XX столетиях не было.

Не могу сказать, что современная русская литература целенаправленно решает новые гуманистические задачи. Она этого, в основном, не делает. Она производит немало «мути». Но я обещал в этой «мути» найти золотые крупицы новой культуры. Той, которая, продолжая классиков XIX-XX веков, не повторяет их, но вносит новый вклад в дело формирования личности в России. Эти крупицы обнаруживаются в романе Владимира Маканина «Лаз», в романе Виктора Пелевина «Священная книга оборотня», в романе Виктора Ерофеева «Энциклопедия русской души». Но я хочу остановиться не на них, а на романе Татьяны Толстой «Кысь», вышедшем в 2001 году. На мой взгляд, это лучшее произведение русской художественной литературы XXI века, продолжающее пушкинско-лермонтовский поиск личности в России, но по- новому осмысливающее сам принцип личности.

Бенедикт, главный герой романа, простой бедный человек, волей художественного вымысла оказывается в каменном веке - в постсоветской России. У Бенедикта вырос небольшой хвост – символ принадлежности к эпохе каменного века и господства стадно-родовой архаики в русском менталитете. После катастрофического возврата к палеолитическому прошлому наступает период суеверий, тотального страха перед природой, космосом, Богом, начальством, репрессиями, перед божественным вождем Набольшим мурзой. Все страхи Бенедикта воплощаются в страхе перед образом Бога русских, перед Богом зла, от которого зависит, жить ему или погибнуть. Перед тем, кого никто не видел, и которого зовут Кысь. Через свой первобытный страх Бенедикт, по существу, передает свою субъективность Кыси, которая в его сознании – подлинный и абсолютный субъект русской культуры.

Но в герое Татьяны Толстой есть и нечто, не менее важное – не раскрывшаяся пока способность быть личностью. Сознание читающего запрещенные книги Бенедикта все больше раздваивается между верой во всесилие невидимой и ужасной Кыси и осознанием того, что источник зла - никакая не Кысь, никому не видимая, а новый хозяин московского Кремля (Красного Терема), которому Бенедикт, неся в душе порыв к свободе, но став его опричником и замучив многих людей, помог сместить Набольшего мурзу и захватить власть. А тот, растоптав внутренний бенедиктов либерализм, учинил уничтожение книг, искусств, усилил контроль за обществом, развернул репрессии против людей, несущих либеральное начало. Этот правитель и есть истинная Кысь, который правит с согласия народа.

Кажется, что роман, описывающий протест личности против тоталитарной власти, катится по проторенной литературной дорожке XIX-XX веков. Но нет. Литературный герой в классике, чаще всего гибнущий, нес свою критику культурной традиции и протестную новизну, свое диссидентство и либеральную альтернативность как некий абсолют. Он был оторван от почвы и потому был легкой мишенью партийной религиозности и партийного народничества. Но после поражения реформаторов 1990-х стало ясно, что нужны новые шаги в осмыслении принципа личности. А именно, что требуется критика самой русской либеральной традиции.

Стало ясно, что надо распространить пушкинско-лермонтовскую критику абсолютов – и небесного, и земного – на рефлексию альтернативной личности по поводу своей альтернативности. То есть делать то, что никогда не делалось ни в русской литературе, ни в политике, ни в науке, – искать меру альтернативности. Подобно тому, как лермонтовский «Герой нашего времени» стал ответом на вызов своего времени, так и «Кысь» явилась ответом на вызов времени нашего.

Личность Бенедикта, несмотря на всю свою либеральную независимость и протестность против диктата культуры и тоталитарного режима, оказывается нравственно ущербной, оказывается уродом. В романе разворачивается критика святая святых - рефлексии личности по поводу своего свободолюбия. Бенедикт понимает, что в нем живет страх жить и ищет его причину. Сюжет достигает пика, когда герой, преодолевая страх, кричит приведенному им к власти правителю: «Вы вообще… вы… вы… вы – Кысь, вот вы кто!!! Кысь! Кысь!». Это вариант лермонтовского, адресованного Богу: «Ты виновен!» (2). Но что отвечает обличаемый обличителю? Он отвечает: «Обозначка вышла… Кысь-то ты… Ты! Ты и есть…Самая ты кысь-то и есть».

Свершилось: либеральная личность, ищущая причину своего страха в Кыси и обвиняющая хозяина Кремля в том, что он вселяет в нее страх, сама оказывается причиной своего страха. Кысь, оказывается, в ней. Так Толстая сказала о том, что сегодня, по-моему, важнее и нужнее всего.

Сегодня нужна критика человека, критикующего смысл Бога, и критика Бога, критикующего смысл человека. Нужна критика субъективности, полагающей, что она через свой критицизм создает новую Россию. Нужна критика интеллигенции, претендующей на то, чтобы перехватить знамя субъекта культуры, выпадающее из рук власти и народа. Нужна критика отрицания, считающего, что оно несет людям новое представление о свободе, что оно через свою рефлексию создает в России новое качество развития русскости. Нужна критика способности русской интеллигенции к рефлексии по поводу своей способности к рефлексии. Нужна критика и чистого, и практического разума на русской почве – то, чем русская мысль никогда не занималась. Надо не повторять чеховское повествование о тупике, о невозможности жить, а надо показать, что механизм культуротворчества в России порочен, и сказать, что русская интеллигенция, отвечающая за этот механизм, не выполняет своей миссии.

Объектом критики Толстой стал синтез русского Бога и русского человека в чем-то третьем. В чем? В культуре. Бог у Толстой стал русской культурой и получил имя «Кысь». И это точно со всех точек зрения.

В XIX веке из критики Бога как нетворческого субъекта русской культуры (Лермонтов) и народа как нетворческого субъекта русской культуры (Достоевский) выпала критика человека творческого. В великой русской литературе, несмотря на усилия Чехова, происходила амнистия творческой русской интеллигенции, ее способа творчества. А у Татьяны Толстой такой амнистии нет. Она - самый беспощадный современный русский писатель, от бескомпромиссности которой захватывает дух.

Русская культура, она же Кысь, живет не на небесах и не в Кремле, а в русском человеке. И не столько в традиционном человеке - это само собой, сколько в том, который считает, что несет в себе инновацию и развитие. Это она, русская культура смотрит в спину русскому человеку ежечасно и ежеминутно глазами убийцы, это она неумолимо стоит у него за спиной, как вечный Бог. Это русская культура, вечно голодная, вечный людоед, питается человеческим разумом, выпивает его, когда человек хочет вырваться из ее притяжения, и делает его «свиньей», посмешищем в глазах мира.

Кысь - это символ страха русского человека перед необходимостью меняться, его бегства от жизни, трусости жить. Символ нравственной импотенции, деградации русскости. Русский человек думает, что он стал личностью, свободен - ан нет, не стал. Кто виноват? Кысь? Но какая она? С трубкой в зубах и рябым лицом? С символом президентской власти на шее? С татарской нагайкой в руке? Нет. Это мы сами веками поротой задницей чувствуем, что не стали, не способны стать личностями. И не можем мы, веками окысевая от страха, понять самих себя как «уродов». И нет нам пощады, потому что всем нам, каждому из нас «Кысь в спину смотрит».

Роман Толстой - о закате того типа культуры в той части мира, где правит Кысь. Такого уровня обобщения в русской литературе не было.

Есть в романе и попытка поставить вопрос об альтернативе этой культуре. Бенедикт, отвечая на обвинение кремлевского начальника («ты Кысь!»), кричит: «Нет, я человек! Человек я!...Да! Хрен вам!..» Значит, смеет сметь? Значит, не будет русский человек «уродом»? Значит, будет все-таки новая Россия?

Во всяком случае, Бенедикт переосмысливает свою жизнь новым, «ясным, вдруг налетевшим знанием» (3). Знанием о том, что всеразрушающая Кысь и в нем, Бенедикте, тоже: много читал, но ничего из прочитанного не понял, не научился мыслить, искал слово, но сам убил свою способность к слову. Не сумел измениться, хотя считал себя личностью, зависящей только от собственных решений. Разворачивается озарение русского человека, ищущего знания, духовности, достоинства, но понявшего пустоту своего протеста, своей вроде бы найденной меры независимости от культуры и общества, никчемность своего вроде бы нового слова.

Однако и это еще не новое слово, а позорный «нутряной нык-мык», который не звучит, а «корячится» (4). Оказывается, и переосмысливающий себя Бенедикт еще многого не понял, когда переосмысливал себя. «И еще чего-то не понял. Было важное что-то…», - говорит он себе (5). Что же это? Искать книгу, «где сказано, как жить», оказывается, не надо. Авторитетов не надо. А надо изучать «азбуку жизни», законы реальной жизни, надо продолжать переосмысливать то, что кажется истиной. И хотя он делал это все время, но, как выясняется, делал не так, и надо опять делать то же, но по-другому.

Оказывается, мало отрубить себе хвост – порвать с прошлым. Мало свергнуть Набольшего мурзу и сменившего его нового диктатора, превратившего управление страной в семейный и мафиозный бизнес. Мало прекратить преследовать инакомыслящих, мало не дать казнить друга, мало читать запрещенные книги и защищать искусство. Надо попытаться понять, как добывать новое знание, чтобы измениться. А это уже не просто путь независимой и протестной личности XIX-XX столетий. Это - путь личности самокритичной. И в основании этого пути - способность к отрицанию отрицания, к критике критики, к переосмыслению переосмысления.

Перевод субъекта культуры из злого кысь-потустороннего в земное-полугрешное-полустремящееся к новому знанию, в полубоящееся всего на свете и, в конце концов, рвущее свои культурные кысь-корни человеческое существо - это ответ Татьяны Толстой на лермонтовский вопрос о том, виновен ли русский Бог в бедах русского человека. В мышлении Толстой содержится реальная новизна. Писатель отрицает смысл народа как альтернативу. Смысл Бога как альтернативу. Смысл единой и неделимой земли, империи как альтернативу. Идею патриотизма и национальных интересов как альтернативу. Методологически ясный разрыв с исторически сложившейся на территории России палеокультурой - суть романа.

В анализе Толстой есть и еще одно достижение. Она отрицает абсолютизацию смысла независимой личности, оторванной от архаичной почвы, как альтернативу этой почве. Когда победившие в схватке с хозяином Кремля либералы, стремясь к свободе, поднимаются в воздух, удаляясь от земли и «обтряхивая с ног золу – ступня об ступню» (6), Бенедикт, пытающийся осознать себя через идею личной свободы, остается на земле со своим народом. Остается в России, в каменном веке. Ему не нужна свобода от своего народа - пусть дикого, пусть фашиствующего. Он будет через новое знание, через изменение себя и самоизменение своего народа, через переход русских людей-палеатов из палеолитической культуры каменного века в современность строить в России новое общество. Строить в диалоге с теми, кто выходит сегодня на Манежную и другие площади. Диалоге на основе смысла личности.

В романе произошла смена субъекта. Состоялся переход субъектности от Бога (Кыси) и божественного вождя (кремлевского правителя) к личности (Бенедикту). В альтернативе Татьяны Толстой впервые в русской литературе появилась личность, суть которой в ее беспощадной самокритике с позиции ее способности быть личностью. Это конец блистательной изоляции личности от народа. Рождается принцип, провозглашающий независимость личности от всех социальных ролей и смыслов, но не отвергающий народ, а переосмысливающий расстояние до него.

В способности литературного героя XXI века к самокритике и самоизменению - залог того, что культурная революция, начавшаясяв русской литературе с Пушкина и Лермонтова, будет продолжаться.

Культурная революция в России должна продолжаться

В своем докладе я пытался убедить вас, коллеги, в том, что культурная революция в России продолжается. Она, действительно, продолжается. Я верю в это. И в то, что она, формируя в русском человеке личность, несет в себе альтернативное качество культуры, я тоже верю. Но хватит ли ее реформаторского потенциала на то, чтобы на месте разваливающегося здания «Русской системы» создать новое здание русской культуры? На этот вопрос я ответа не знаю.

Я искал крупицы новой культуры в той «мути», которая поднята двумя процессами - неостановимой гибелью «Русской системы», о чем все мы так или иначе говорили на семинаре, и бессмысленной попыткой власти ее модернизировать. Мне показалось, что я нашел их в проявлениях гражданского чувства у нашей молодежи, которая несет в себе одновременно мощный потенциал вандализма. В сексуальной революции, которая разворачивается в нашем обществе и которой еще предстоит принять цивилизованные формы. В тонком ручейке писательской мысли, которая хочет продолжать ту линию в художественной литературе, которую я назвал пушкинско-лермонтовской и иногда называю пушкинско-чеховской.

Мало? Катастрофически мало.

Культурная революция в России пока выступает в бою против Голиафа русской культуры в весе комара. Ей надо набрать мощь. Но не для того, чтобы победить «Русскую систему»: еще несколько десятков лет, и от системы этой останутся одни воспоминания. А для того, чтобы сформировать на месте уходящей соборно-авторитарной культуры новую - культуру личности. Боюсь, что для этого гражданского потенциала, собранного русским человеком на пути от Пушкина до современных писателей, не хватит.

Я вижу семена альтернативной культуры, но я не вижу тех катализаторов создания условий, в которых эти семена могли бы на могиле покойницы прорасти и создать прекрасный сад «ста цветов». По-видимому, прав Эмиль Паин, написавший в одной из статей, что только если лишить Россию ее безумно огромной территории, отсечь от нее земли, которые она присоединила к себе как колонии, в ней смогут начать заметно развиваться альтернативные цивилизационные процессы.

Заканчивая доклад, я должен вернуться к основному вопросу, который я пытался ставить в разных ракурсах, - к судьбе российской молодежи в условиях нынешней динамики русской культуры. У персонажей фильма «Кислород» нет Бога, нет авторитетов, нет морали, нет родины, нет чувства прекрасного, нет любви, нет дружбы. Они равнодушны и к Другому, и к себе, и к жизни вообще. Закрываются от мира и воспринимают себя мертвецами. В их душах интонация Раскольникова и лермонтовской «Думы». Шанс на выживание дает только наркотик. Почему? Потому что вокруг себя они видят лишь Ложь. Если до них символом жизни в России были Икона и Топор, то сегодня - только Топор…Для них главное - совесть. Их рефлексия, бунтующая против исторически сложившейся культуры, остро реагирует на это слово. Но что такое их «совесть», они не знают. По-видимому, не знаю и я. Хотя в ней, «мутной», мне чудятся крупицы будущей русской культуры.

Фильм «Кислород» заканчивается фразой о современной российской молодежи: «Это поколение, на головы которого где-то в холодном космосе со стремительной скоростью летит огромный метеорит». Метеорит, господа, летит в наши головы.

Что же делать?

Культурная революция в России должна продолжаться.

Игорь Клямкин:

Вопросы есть к докладчику?

Андрей Пелипенко (главный научный сотрудник Института культурологи):

Как вам видится перспектива описанных вами процессов, к чему они могут привести? Каковы возможные варианты, и какой из них представляется вам наиболее вероятным?


Алексей Давыдов:

Я выразил в докладе согласие c Эмилем Паиным относительно того, что если Россия сбросит территории, которые она присоединила к себе как колонии, то на оставшемся пространстве возможны какие-то цивилизационные альтернативы. Однако утверждать, что это фатальный выбор, я, тем не менее, не возьмусь. Можно удержать нынешнюю территорию, но тогда власть должна научиться по-другому, чем сейчас и всегда, разговаривать с людьми. Как бы то ни было, нам нужен субъект развития, субъект культурной революции, которого пока нет.

Такой субъект рождается в процессе расчленения системы власти-собственности, системы этакратического правления. По мере ее расчленения будет формироваться и субъект-собственник, субъект-предприниматель, и субъект-трудящийся. Так видится мне стратегическая перспектива. Я ответил на ваш вопрос?

Андрей Пелипенко:

Скорее нет, чем да. Если субъекта развития нет, то тем более интересно, к чему ведут описанные вами процессы, и почему вы связываете с ними свои ожидания.

Алексей Давыдов:

Культурным основанием развития и, соответственно, его субъектом является автономная личность. От чего она автономная? Она автономная от тех стереотипов культуры, которые все еще господствуют в нашем сознании, и которые я называю соборно-авторитарными. Именно они являются основанием нашей экономической, социальной и политической динамики. Развитием эту динамику назвать нельзя. Это, скорее, топтание на месте. Чтобы было развитие, должна произойти смена культурных оснований. Должна появиться массовая потребность в свободе, потребность стать личностью, что равнозначно культурной революции. Ее симптомы я и пытался найти в жизни и в искусстве, этому и посвящен мой доклад.

Андрей Пелипенко:

А как с этим соотносится идея сброса территорий? Она же находится в другой плоскости, со сменой стереотипов она не связана. По крайней мере, напрямую.

Алексей Давыдов:

Напрямую, по-видимому, нет, только косвенно. Но это не мой предмет. Вопрос лучше адресовать Игорю Яковенко, который этой темой занимается профессионально.


Игорь Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета):

Связь, безусловно, существует. Сбрасывание территорий – это сбрасывание инокультурных анклавов…

Андрей Пелипенко:

И все же в силу каких обстоятельств может произойти, хотя бы теоретически, смена архаичных культурных стереотипов, трансформация российских ментальных доминант?

Алексей Давыдов:

В своем докладе я пытался нащупать какие-то крупицы, какие-то тонкие ручейки в мощных мутных потоках культуры. И, как мне кажется, я их нашел. Но я не вижу тех катализаторов в обществе, которые могли бы эти тонкие ручейки и крохотные крупицы наших новых возможностей превратить в доминирующие факторы общественного сознания.

Андрей Пелипенко:

Ну и как бы вы тогда оценили вероятность такой смены доминант? Насколько она возможна, если отвлечься от каких-то эмоциональных внутренних желаний и переживаний?

Алексей Давыдов:

Крупные сдвиги в обществе обычно происходят в результате общенациональных катастроф. Какого типа катастрофа может произойти у нас на этот раз, можно только гадать. Это может быть крупная техногенная катастрофа или природная катастрофа вроде прошлогодних пожаров. Или резко упадут цены на нефть со всеми вытекающими отсюда (и известными нам по прошлому опыту) последствиями. Или начнется новая бессмысленная война типа чеченской с отнюдь не гарантированным победным исходом. Или коррупция задушит нас окончательно. Сдвиг в ценностях и, соответственно, в ментальности произойдет, по-видимому, в результате катастрофы.

Игорь Яковенко:

Это по законам природы.

АлексейДавыдов:

Это по законам развития культуры. Я не верю в то, что мы постепенно изменим наш стиль отношений между людьми, что в обществе возникнет новый уровень потребности в свободе и самореализации, новый уровень доверия народа к власти. Развития нельзя добиться, лишь модернизируя наше управление и не развивая самоуправление. А развивать самоуправление в условиях господства этакратии - значит повысить угрозу распада России. Демократизировать стиль общения в стране в условиях этакратии невозможно. Многопартийность невозможна. Честные выборы невозможны. Независимые суды невозможны. Но если так, то и единство России, в конечном счете, сохранить не удастся. Этакратия - плохая скрепа. Мы живем в эпоху предкатастрофы. В данном отношении никаких иллюзий я не питаю.

Игорь Клямкин:

Наши специалисты по «Русской системе» скажут, что все катастрофы этой системы ведут к ее воспроизведению. Откуда ваши надежды на катастрофу?

Алексей Давыдов:

У меня нет надежд и на катастрофу. Боже сохрани. Я просто не знаю, как все может сложиться. С одной стороны, идет, вне всякого сомнения, нарастание катастрофичности. С другой стороны, просматриваются крохотные ручейки альтернативы, о которых я пишу в своем докладе. Хватит ли их реформаторского потенциала, чтобы постепенно вырасти в фактор, способный предотвратить катастрофу? Я в этом отнюдь не уверен.

Игорь Клямкин:

Нам еще предстоит обсудить, насколько альтернативны найденные вами альтернативы. Так как вопросов больше нет, мы можем начать дискуссию. Кто первый? Игорь Григорьевич, прошу вас.

Игорь Яковенко:

«Проблема не в том, чтобы установить, есть ли тенденция, противостоящая движению в тупик, а в том, чтобы ответить на вопрос: пациент скорее жив, чем мертв, или скорее мертв, чем жив?»

Игорь Моисеевич в своем вступительном слове точно охарактеризовал доклад и его проблематику. Сразу скажу, что обсуждать этот доклад непросто. То, что в российском обществе и российской культуре существуют тенденции, противостоящие тупиковым сценариям развития, не вызывает сомнений. Такие тенденции – реально или потенциально – присутствуют в любом обществе в любой момент его эволюции. Проблема же в том, что в каждой точке исторического развития вес позитивных и негативных (тупиковых, деструктивных) тенденций различается, и это различие задано сложной мозаикой разнородных факторов. В нашем случае возникает вопрос: имеют ли позитивные тенденции, фиксируемые Алексеем Платоновичем, шанс на реализацию?

Андрей Пелипенко:

А эти тенденции действительно позитивные?

Игорь Яковенко:

От ихкультурного качества я пока отвлекаюсь. Возвращаясь же к своему вопросу, скажу, что однозначно ответить на него мы не можем. Потому что у нас нет теории, позволяющей формулировать обоснованные предположения о будущем. Мы можем лишь рассуждать, опираясь, в том числе, на исторический опыт.

Напервой странице доклада читаем: «В культуре ведь так не бывает, что что-то только умирает. Одновременно всегда нарождается и ее новое качество, которое претендуют на замену качества старого». Это верно, но это еще не значит, что претензия непременно окажется состоятельной. История человечества часто свидетельствует о другом.

Что нарождалось, скажем, в Речи Посполитой примерно в 1785 году, за десяток лет до полного распада государства? Были ли там конструктивные тенденции? Были, причем достаточно сильные. И они реализовалась в знаменитой «Конституции 3 мая» 1791 года. Конституции, отменявшей liberum veto и обеспечивавшей выход из исторического тупика, в который зашло польско-литовское государство. Это была победа тенденции, выражавшейся так называемой «патриотической партией». Люди, любившие свою страну и понимавшие европейскую реальность, не только предложили, но пробили на уровне законодательного процесса документ, обеспечивавший Польше историческую перспективу.

Игорь Клямкин:

То есть движение от выборной монархии и господства шляхты к европейскому абсолютизму?

Игорь Яковенко:

Да, «Конституция 3 мая» снимала безвыходную ситуацию, заданную тем, что любой депутат мог проголосовать liberum veto, блокируя любое решение сейма. Престол Речи Посполитой становился наследственным. Шляхта сохраняла господствующее положение, но право конфедераций, т.е. легальных военно-политических союзов для борьбы с королевской властью в случае нарушения ею шляхетских прав и вольностей, отменялось. Тем самым решались главные проблемы, стоявшие перед польско-литовским обществом. Это, кстати, была вторая писаная Конституция в мире и первая в истории Европы, если не считать «Конституцию Запорожской Сечи Пилипа Орлика» 1710 года.

А чем все кончилось? Кончилось все это поражением. Польские магнаты Потоцкий и Ржевуский пошли не прямое национальное предательство, обратившись за помощью к императрице Екатерине II. Они основали так называемую «Тарговицкую конфедерацию» против «Конституции 3 мая», а русские войска обеспечили этой конфедерации победу. Результатом же стал второй раздел Речи Посполитой, за которым в 1795 году последовал ее третий раздел, означавший ликвидацию государства.

Думаю, что история эта в высшей степени поучительна. Она показывает, что возможно состояние общества, в котором доминирует необратимая тенденция деградации. И в этом случае исследование любого позитива представляет чисто академический интерес. Проблема не в том, чтобы установить, есть ли тенденция, противостоящая движению в тупик, а в том, чтобы ответить на вопрос: пациент скорее жив, чем мертв, или скорее мертв, чем жив?

Разумеется, то, о чем пишет Алексей Платонович, в культуре присутствует. Ну и что с того? Влияет ли это на вектор развития культуры в целом?

Вот, скажем, докладчик интерпретирует процессы, происходящие в современной русской литературе. Он считает, что в них проявляется нечто позитивное. Допустим, что так. Но каково сегодня влияние на культуру самой литературы?

В XIX–XX веках Россия была литературоцентричным обществом. Еще в 60-70 годы прошлого века так называемое «образованное общество» читало и взахлеб обсуждало заметные новинки. Литература была значимым фактором культурной жизни. Но, начиная с 80-х, картина меняется. Сегодня и место литературы, и ее вес, и функции в культуре разительно изменились. Посмотрите на тиражи, посмотрите, какое место занимает чтение изящной словесности в балансе времени современного россиянина. Можно согласиться с Давыдовым в томт, что писатели фиксируют значимые процессы переосмысления базовых оснований культуры. Однако, вопреки инерции нашего восприятия, это происходит на периферии культурного пространства.

Игорь Клямкин:

Но сексуальная революция, о которой тоже пишет докладчик, уж точно не на периферии…

Игорь Яковенко:

Разумеется, сексуальная революция представляет определенный интерес для культурологического осмысления. В нашей культуре последних ста лет можно заметить циклические колебания репрессивности и либерализации в этой сфере. Православие задавало жесткую систему моральных ограничений, регулирующих сексуальные и брачные отношения. Реальная практика, разумеется, выходила за рамки официальной нормативности, но церковь и государство требовали «соблюдения приличий».

Крушение царской России повлекло за собой разрушение прежней официальной морали. В 1920 году легализуются аборты и радикально упрощается процедура развода. Брак стал заключаться и расторгаться легко и просто. В 1925 году возникает общество «Долой стыд», провозглашавшее его, стыд, «буржуазным предрассудком». Молодежные коммуны практиковали свободные сексуальные отношения. Сожительство стало общей практикой.

Но эта первая наша «сексуальная революция» оказалась быстротечной и обратимой. Со временем была осознана прагматическая ценность жестких моральных норм для укреплявшейся советской империи. Было заявлено, что семья – основная ячейка общества. Усложняются разводы, ограничиваются, а затем и запрещаются аборты, расцветает советский извод вечного российского ханжества. Жена могла пожаловаться в партком на неверного мужа, что сулило ему неприятности. Однако к концу советской эпохи все это более или менее поблекло. Модернизация съела энергию патриархальной моральной репрессии.

А когда Союз обрушился, и в Россию, наконец, пришла секулярная эпоха, началась неизбежная легитимация сексуальной свободы. То, что сейчас происходит, ожидаемо и закономерно. Репрессивность, регулирующая отношения между мужчиной и женщиной, размыта. Алексей Платонович прав: сфера сексуального рождает сильные эмоции и несет в себе элемент свободы. Но он усматривает в этом движение от архаичной культуры к культуре личностной, что, по-моему, отнюдь не очевидно. Сексуальная свобода стала у нас реальностью задолго до падения коммунизма. А где же личностная культура, которая, по Давыдову, из такой свободы должна произрастать?

То, о чем пишет Алексей Платонович, эксплицирует вещи, прочно утвердившиеся в культурной практике 30-40 лет назад. Экспликация осуществляется в скандально-демонстративных формах, и это отличает нашу сексуальную революцию сегодня. Идет борьба за легализацию давно утвердившихся практик и социальных отношений. К примеру, изменяется статус гомосексуальных связей. Они были всегда, но гомосексуальная жизнь существовала как нарушение традиционных табу и законов. Сегодня «голубые» требуют равных прав. Им противостоят активные традиционалисты и чиновники, озабоченные стабилизацией общества. В данном отношении мы просто догоняем евроатлантический мир, где все эти баталии давно отшумели. Но при чем тут культура личности?

Похоже, мы с Алексеем Платоновичем по-разному понимаем связь этой культуры со свободой. Что тут первично, а что – вторично? В докладе говорится, скажем, о просчете реформаторов 1990-х, который состоял в недооценке ими «необходимости развивать в массовом сознании потребность в свободе». Для меня это непостижимо. Либо мы имеем дело с нечеткой формулировкой, либо говорим на разных языках.

По моему глубокому убеждению, свобода атрибутивна личности. Пока нет личности, потребности в свободе быть не может. Формирование же такой потребности в доличностном человеческом материале, к чему призывает докладчик, ничего, кроме вожделений архаической «волюшки вольной», дать не может. Традиционный человек понимает свободу как вседозволенность. Поэтому главная задача - формировать личность, создавать условия для ее становления. Потребность в свободе вырастает как органичная необходимость из личностной среды.

Евгений Ясин (президент Фонда «Либеральная миссия»):

Объясните мне все же, что вы, как культуролог, понимаете под личностью. Каковы ее атрибуты? Чем она отличается от не-личности?

Игорь Яковенко:

Личности атрибутивны жестко императивное нравственное сознание, нравственная саморефлексия, потребность в самореализации и, разумеется, потребность в свободе. Воспитывать же саму по себе потребность в свободе без формирования личностных качеств бессмысленно. Ни добродетельный раб, ни честный верноподданный не желают быть свободными. Они боятся свободы. Для них это либо пустой звук, либо опасная вещь. Свобода понимается ими как призыв к хаосу вседозволенности. Но и рабами, своим рабством тяготящимися, она воспринимается точно так же – с той лишь разницей, что они именно такой свободы и хотят. Надо формировать личностную автономность, самодостаточность, способность жить и действовать без надзора капитана-исправника, действуя при этом не в свое удовольствие, подгребая под себя, а в соответствии с максимами морали.

Евгений Ясин:

Это все в общем и целом: надо формировать то-то и то-то…А как формировать, если реальные общественные отношения этому препятствуют?

Игорь Яковенко:

На этот вопрос у политика будет свой конкретный ответ, у экономиста свой, у юриста или педагога тоже свой. Как культуролог, я могу рассуждать лишь «в общем и целом». Для формирования личности надо создавать среду, органичную для свободного человека и дискомфортную для тех, кто не стал личностью. Возьмем только один сюжет. Мы с вами живем в обществе с мощнейшей патерналистской традицией. Государство опекает подданных, родители опекают детей, традиционные старики считают возможным поучать любого молодого, вмешиваясь в чужие дела. Однако свободный человек формируется только после снятия опеки. При этом каждый и на собственном примере, и на примере других людей должен видеть: свобода неотделима от ответственности. Проиграл зарплату в казино – голодай до следующей получки. Надо формировать реальность так, чтобы обломовы тихо спивались, а штольцы плодились и размножались.

Пока потенциал субъектности не вырос, потребности в свободе быть не может. Вместо свободного человека мы получим строптивого раба, который пакостит своему хозяину и вымещает миру собственные комплексы. Свобода не тождественна ущемленному негативистскому протесту. Объясняя студентам, что такое свобода, я привожу простой пример. Когда я прихожу в гости, то не ворую серебряные столовые приборы и не щипаю хозяйку дома за попку не потому, что осознаю негативные последствия и репутационные издержки такого поведения, а потому что я – свободный человек. Для меня такое поведение не морально и дурновкусно. Оно мне не органично, оно бы критическим образом проблематизировало мою самоидентификацию. Свобода - это самодисциплина, но самодисциплина возникает вместе с личностью.

Игорь Клямкин:

В докладе целый раздел посвящен роману Татьяны Толстой «Кысь», которому Алексей Платонович придает большое значение. Можете что-то сказать по этому поводу?

Игорь Яковенко:

Опираясь на этот роман, докладчик пишет об интеллигенции как реальном факторе российской современности. Я не верю в это и отстаиваю тезис: интеллигенция как явление кончилась. Последнее поколение интеллигентов – шестидесятники ХХ века. На смену интеллигенту пришел буржуазный интеллектуал, а это совершенно иная сущность. Интеллигент поклонялся русскому народу, к которому я очень сложно отношусь. Внутренний мир интеллигента наполняла масса иллюзий и заморочек. Интеллигент возникает на определенной стадии модернизации и исчезает с гибелью традиционного мира и размыванием сословного общества. Отдельные носители этого типа сознания возникают, реликты остались, а явления нет.

Алексей Давыдов:

Может быть, это русская специфика интеллигенции кончилась, а интеллигент как таковой все-таки есть?

Наталья Тихонова (заведующая кафедрой социально-экономических исследований Высшей школы экономики):

Интеллигент - это определенный тип личности, а интеллигенция - это социальная группа со своими функциями в обществе. Интеллигенция как группа действительно уже практически исчезла, никакие значимые функции она уже не выполняет. А отдельные интеллигенты, конечно, сохранились.

Алексей Давыдов:

Пусть не интеллигент, пусть буржуазный интеллектуал. Дело же не в этом. Дело в том, что он, как субъект культуры, продолжает воспроизводить ее традиционное качество.

Наталья Тихонова:

Культуру сейчас воспроизводят СМИ, а не интеллигенция.

Игорь Яковенко:

Она воспроизводится через механизмы СМИ властной элитой в интересах этой элиты. В стратегическом отношении такое воспроизводство тупиковое. Давыдов формулирует жесткий тезис: «Механизм культуротворчества в России порочен». Сильно сказано, но правильно. И воспроизводство культуры, и ее развитие связаны с культуротворчеством, а оно у нас и в самом деле ущербное.

Оно ущербное, потому что создает культурные формы, не адекватные реальности. Культура - это способ бытия человека, она должна вписывать его в мир. Русский же механизм культурного творчества создает продукт, пользуясь которым выживать в этом мире трудно, а вымирать легко. Поэтому много и хорошо пьется, поэтому массовая наркомания, поэтому нет желания жить…

Докладчик объясняет это тем, что русская культура не самокритична. Но отсюда как раз и следует, что в ней не развито личностное начало, без которого не может быть и личностной потребности в свободе. Как я понимаю, личность обязательно самокритична; отсутствие самокритики – свидетельство отсутствия личностности. Всякая традиционная, доличностная культура лишена самокритики.

Алексей Давыдов:

У меня акцент другой. Я говорю о том, что культура русского интеллигента не предполагает самокритики по поводу его критичности…

Игорь Яковенко:

Все правильно. Русский интеллигент слишком традиционен и не стал личностью. Если он интеллигент, он не личность, а если он личность, то он перестал быть интеллигентом.

Игорь Клямкин:

Я так понимаю, что общий пафос обсуждаемого доклада вам не близок. Ни в целом, ни в частностях…

Игорь Яковенко:

Почему же? Есть тезисы, с которыми я согласен. Например, что идея личности как новое основание империи является химерой. Никакой империи сейчас построить нельзя. И личность не может быть ее основанием.

Далее, Алексей Платонович формулирует очень важное положение о конфликте между личностным началом и русской традицией. Отсюда - неудачные попытки русского человека стать личностью. Эта драматическая коллизия между нарождающимся личностным началом и традицией стала метасюжетом русской литературы. Либо я остаюсь лояльным русской культуре, но тогда отказываюсь от личности, либо я заявляю себя личностью, но тогда осознанно и рефлексированно противопоставляю себя доминирующей культуре. Тут я полностью согласен с автором. Другое дело, что он отыскивает культурные альтернативы там, где мне их увидеть не дано.

Да, процессы порождения альтернатив происходят постоянно, но они не снимают того главного вопроса, с которого я начал свое выступление. Могут ли они сработать или станут эпизодами схождения с исторической арены? Однозначного ответа на этот вопрос, как я уже говорил, быть не может. Но я знаю, что ничто не меняется от хорошей жизни; качественные перемены происходят в ситуациях экстремальных.

Если бы у России не было гигантской территории, если бы с нее было снято ресурсное проклятие, то она была бы вынуждена меняться. Но пока у нее есть возможность существовать в ее нынешнем межумочном положении, вряд ли что-то произойдет. Однако долго так продолжаться не может. Я тоже полагаю, что Россию ожидают большие преобразования. Причем, как говаривал товарищ Брежнев по другому поводу, эпоха перемен придет «в исторически короткие сроки». Тогда и откроется окно новых и, быть может, неожиданных возможностей.

Игорь Клямкин:

Спасибо, Игорь Григорьевич. Новые возможности в прошлом веке открывались перед Россией неоднократно. И все они были использованы таким образом, что история возвращалась в привычную колею. Новые возможности оказывались возможностями воспроизводства в новых условиях старой культуры. Поэтому Алексей Платонович и ставит вопрос о культурной революции, поэтому и ищет в нашей реальности ее симптомы. Ведь если новые возможности не накапливаются сегодня, то откуда они возьмутся завтра?

Наталья Евгеньевна продолжит разговор.

Наталья Тихонова:

«Свобода – это право и возможность институциональной борьбы за свои интересы, а не просто бунт против несвободы, который сам по себе ни к какой свободе не ведет»

Я начну не с центральной темы доклада, а с того, что невольно стало центральной проблемой в нашем обсуждении. С того, что касается личности, свободы и развития. Да простят меня культурологи, но я подойду к этому вопросу как социолог, которому положено рассматривать личность как продукт определенных социальных отношений. Так вот, если бы в нашем обществе сегодня было 75-80% критически мыслящих личностей, то это действительно была бы катастрофа - и для страны, и для самих людей. Потому что общество, в котором наличествует всего 10% структурных позиций, на которых может быть востребован мыслящий человек, не совместимо с массовым формированием критически мыслящих личностей.

Дело вовсе не том, что у нас нет генетического или культурного запаса для формирования таких личностей. Дело в том, что сама ткань социума, в котором мы живем, не предполагает, что большинство составляющих его людей, став критически мыслящими личностями, сможет оставаться его полноценными членами, сохраняя качества личности. Поэтому я не уверена и в том, что нужно формировать новый уровень потребности в свободе, к чему призывает докладчик. Допустим, такой новый уровень в массах сформировался. И что дальше? Каким образом эта потребность в свободе может быть реализована?

Не о том, по-моему, надо думать, чтобы как-то изменять народ. Думать, в первую очередь, надо об изменении тех условий, в которых этот народ живет. При нынешних же условиях чем больше мы воспитаем в нем того, о чем здесь говорим, тем тяжелее ему же, народу, и придется.

Разумеется, эти условия имеют и культурное измерение. Полностью согласна с тем, что сложившаяся у нас модель культуры в современных условиях неэффективна. Она сформировалась для обслуживания определенного социума и системы властных отношений, на которых он строится, причем власть – это и есть стержень нашего социума. И неэффективность нашей модели культуры – это, прежде всего, неэффективность нашей системы властных отношений. Она регулярно терпит крах и с той же регулярностью восстанавливается именно потому, что сохраняется неизменным тип власти, для индустриального этапа развития совершенно не пригодный. Тип власти, обреченный на то, чтобы постоянно обваливаться. Сначала у нас рухнул царизм, потом сталинизм, потом режим «позднего Брежнева». Не удержались у власти в 90-е годы и либералы, а теперь, судя по всему, наступает черед путинского правления.

«Верхи» не могут управлять страной в рамках той модели, к которой они привыкли. А «низы» чем дальше, тем больше начинают выражать недовольство. Никогда еще в постсоветские времена не было столь высоких показателей неудовлетворенности жизнью и агрессивности на фоне роста показателей благополучия, как сейчас, – даже в середине 1990-х. Психологическое состояние населения очень тяжелое, декабрьское выступление на Манежной площади далеко не случайно. И ключевой вопрос, на мой взгляд, заключается в том, насколько болезненно будет разрешаться у нас складывающаяся революционная ситуация. Чего мы можем ждать, если протест против несвободы будет успешно реализован?

Если это случится, то это ведь будет отнюдь не впервые даже при нашей жизни. На нашей памяти всплеск массовой социальной активности в 80-е годы прошлого века. Да и в начале 90-х, когда основная часть населения находилась в тяжелейшем положении, когда многие люди не получали зарплату, когда шли массовые увольнения и не оплачивались отпуска, население проявляло просто фантастическую активность. Наши сограждане стали заниматься челночеством, которым никогда раньше не занимались, был массовый всплеск малого предпринимательства, треть населения в возрасте до 35 лет заявляла, что хочет иметь собственный бизнес…То есть готовность к свободной самоорганизации в нашем народе достаточно велика, она была и есть, и по поводу ее недостаточности я бы особо не беспокоилась.

Но свобода – это, прежде всего, свобода выбора. Если ее нет, то это уже не свобода. Так вот, у нас большинство населения свободы выбора как не имело, та и не имеет, причем я имею в виду не политическую, а, прежде всего, социально–экономическую жизнь. Сложившаяся в ней система правил вызывает протест. Люди начали осознавать, что по таким правилам дальше становится жить невозможно. А это и означает назревание революционных изменений в культуре, и я уверена, что нас ждет скачок в ней.

Однако носитель нового качества культуры – это не тот тип, который описывает Алексей Платонович по произведениям кино и литературы. Это - не «разбойнички», которые никакой новизны в себе как раз не несут. Стенька Разин, Емельян Пугачев идеализировались даже в советский период, хотя в целом героизации этого типажа тогда не было. И в нынешних «разбойничках» я вижу скорее возрождение архаики, чем новое лицо российской культуры.

Игорь Яковенко:

Совершенно с вами солидарен.

Наталья Тихонова:

Но и новая культура зарождается тоже. Зарождается вокруг нас и на наших глазах. И я, честно говоря, не могу понять, почему мы не хотим ее замечать. В 2009 году мы со Светланой Мареевой выпустили книжку о среднем классе в современной России. В ней показано, как в стране формируется очаг новой, альтернативной культуры, в котором локализованы те позиции, которые позволяют этой новой культуре развиваться.

Очень интересный аспект ее возникновения и становления – поселенческий. Пока доминировала точечная застройка, люди оставались разрозненными, каждый покупал свою квартиру и жил сам по себе. А теперь у нас начался процесс, который сопровождал формирование нормального среднего класса в Соединенных Штатах – его пространственная локализация.

Вот, скажем, в ближайшем Подмосковье начали строить огромные микрорайоны. Это Павшинская пойма на 100 тысяч человек, Трехгорка на 80 с лишним тысяч человек, Щитниково тысяч на 30–50 и так далее. Кто там покупает квартиры? Их покупают молодые люди, та самая «беловоротничковая» молодежь. И они сразу сталкиваются с тем, что им необходимо защищать свои интересы. В результате формируются инициативные группы, происходит распределение обязанностей, начинается продвижение своих интересов во властных структурах. Информационно–организационной основой всего этого выступают собственные сайты - такие, например, как http://www.krasnogorie.net/, http://www.newtrehgorka.ru/. На них жители обмениваются информацией, опытом борьбы с застройщиком, нарушающим свои обещания, знакомятся с соседями, формируют группы по интересам.

Это то, чего у нас в стране не было нигде и никогда. Эта новая для России культура – культура сознательной самоорганизации для реализации своих интересов, т.е. культура общества типа «гезельшафт». Сейчас она формируется очагово, но дальше она начнет тиражироваться. Есть такое понятие – «стекание жизненных практик». Средний класс в обществе – это некий эталон, куда все хотят попасть. Наверх хотят не все, а в средний класс – все. Поэтому и начинается освоение этих практик. Практик, которые прямо связаны со свободой, о которой пишет докладчик. И это именно свобода выбора, свобода, понимаемая как право и возможность институализированной борьбы за свои интересы, а не просто бунт против несвободы на улицах и площадях, который сам по себе ни к какой свободе не ведет.

Наши власти – наверное, не от большого ума - сейчас ликвидировали практически все возможности институционального протеста. Но если институциональный протест задавить можно, то задавить потребность в протесте, которая объективно формируется под влиянием объективных условий, еще никому и нигде не удавалось. В итоге протестные настроения нарастают, и они, конечно, в первую очередь ударят не по власти, на что рассчитывает, похоже, наш докладчик, а по тем, кто рядом, и примут националистический характер. Порождены же они, как я уже говорила, неудовлетворенностью системой правил игры в обществе, сложившейся системой социальных отношений. Это недовольство даже не тем, что есть бедные и богатые, а именно правилами игры, по которым мы живем. Это нарастающее чувство безысходности, беспомощности, невозможности повлиять на ситуацию во многом связано с закрытием в последние годы «социальных лифтов» и ростом коррупции.

Игорь Клямкин:

Какова динамика этих настроений? Количественные данные не помните?

Наталья Тихонова:

По сравнению с более или менее благополучной ситуацией перед кризисом 2008-го, доля людей, ощущающих несправедливость происходящего и испытывающих стыд за страну, увеличилась в относительном выражении на четверть, а процент агрессивно настроенных возрос вдвое. Такой всплеск протестных настроений неизбежно выведет людей на улицу. Не завтра, так через полгода, через год. Предотвратить такое развитие событий невозможно только за счет увеличения пенсий и зарплат бюджетникам. И что будет делать власть? Стрелять в толпу? Но наши «элиты» вряд ли заинтересованы повторить судьбу Каддафи, у которого все зарубежные счета арестовали - тем более, что у многих их представителей капиталы на Западе. Они уже только из–за этого не могут начать стрелять в протестующих. И что же они будут делать?

Я не исключаю, что развитие событий вообще может принять совершенно неожиданные для нас формы. Мы просто недооцениваем многих явлений реальности. Вы же знаете, что у нас 350 000 организованных футбольных фанатов. Я не беру в расчет тех мальчишек с шарфами, которых мы видим на стадионах. Я говорю о той части футбольных фанатов, которые относятся к силовым структурам фанклубов. У них железная дисциплина, навыки обращения с оружием. И это плюс к ЧОПам. Как бы то ни было, протест разного рода «разбойничков» против несвободы я бы не романтизировала. К свободе такого рода протест ни их, ни всех нас не приведет.

Еще я хотела бы сказать о сексуальной революции. Во-первых, она и в самом деле не сейчас у нас началась. Когда я еще в 1970 году поступила на философский факультет, то у нас там был диспут: «Девственность – это достоинство или недостаток»? Из 100 участников трое сказали, что это достоинство, человек 20 сказали, что это неважно, а остальные сказали, что это недостаток, потому что создает много проблем. Так что не надо думать, что публичное обсуждение тем, связанных с сексом, а тем более – свобода поведения в этой сфере начались только после того, как кто–то там на телемосте со Штатами 20 с лишним лет назад сказал, что у нас в стране секса нет.

Во-вторых, я не согласна с тем, что то, о чем идет речь в докладе, - это сексуальная революция. Разве это такая же сексуальная революция, какой она была на Западе? Там она началась еще Бог знает когда, но по центральным телеканалам регулярных передач с «группенсексом», как у нас на РЕН–TV, там не показывают. Это не сексуальная революция. Это - формирование искусственных потребностей и целенаправленное разложение морали. Думаю, что сейчас эта тема эксплуатируется во многом специально - для оболванивания населения и получения дополнительных материальных выгод. Тем более, что почва для такого рода передач в стране еще не созрела.

Игорь Яковенко:

А под «зрелой» почвой вы что понимаете?

Наталья Тихонова:

Это когда человек уже привык к свободному выбору и ответственности в разных сферах жизни и понимает, что не все, что можно взять, нужно брать. А когда он не привык к сознательному выбору и ответственности за него, и ему именно там, где сильнее всего работают инстинкты, вдруг такую возможность дают, то он оказывается к этому психологически не готов. Мне кажется, что с тем, что выдается за сексуальную революцию, надо быть осторожней и не считать, что это форма нарастания свободы. Это скорее форма дальнейшего закабаления женщин.

Ведь что сейчас у нас получается? У нас усиливается доминирующая роль мужчин в домохозяйстве как основных кормильцев, и потому начинает возрождаться внутрисемейная архаика. Идет рост насилия в семье, которое всегда увеличивается по мере ухудшения общей обстановки в социуме. А еще сексуальные отношения все больше начинают рассматриваться как способ вертикальной социальной мобильности, что особенно опасно в условиях, когда другие каналы для вертикальной мобильности исчезают. То есть начинает эксплуатироваться тело, если невозможно действовать через рынок труда.

Игорь Яковенко:

Разве так было не всегда?

Наталья Тихонова:

Было и раньше, но никогда не имело характера нормы. Такое поведение считалось все–таки осуждаемым. А сейчас мы фиксируем изменение норм. Десять лет назад при ответе на вопрос: «Приходилось ли вам использовать сексуальные отношения в корыстных целях?» люди, в основном, говорили, что нет, не приходилось, и что они это осуждают. Теперь же доля тех, кто признает, что делал это, резко растет, а процент осуждающих такое поведение быстро падает. Меняется именно норма. Размывается представление общества о том, что это нехорошо, что этого нельзя делать, что это разлагает личность. Так что к нашей «сексуальной революции» у меня отношение столь же сдержанное, как и к нашим протестующим против несвободы «разбойничкам».

Игорь Клямкин:

Спасибо, Наталья Евгеньевна. Мне показалось важным то, что вы говорили о возникновении очагов альтернативной культуры. Но не менее важно понять, насколько широко она может распространиться внутри «Русской системы», для которой свободная институциональная самоорганизация населения чужеродна. И еще важно понять, как сочетается с этим новым явлением нарастающий в обществе протест против сложившихся правил игры, о чем вы тоже говорили, как соотносятся культурные векторы того и другого.

Следующий – Андрей Пелипенко.

Андрей Пелипенко:

«На мой взгляд, основной вектор исторического движения России задается сегодня не позитивными, а деструктивными тенденциями»

Сначала - несколько слов по поводу дискуссии о личности. Дело в том, что преобладания личностей нет ни в одном обществе. Их нигде не бывает больше 10% – это предел. Но разные культурные системы выстроены под разные типы историко-антропологического субъекта.

Так, западная культура выстроена под личность – в том смысле, что эти 10% навязали остальной части общества такие правила игры, такую систему ценностей и воспитания человека, при которых не-личность начинает принимать эти правила и под них подстраиваться. При этом не-личность начинает осознавать себя как личность и соответствующим образом себя вести. Иными словами, западный обыватель, не будучи личностью, ведет себя по правилам, установленным для личности. В этом - один из парадоксов и одно из важнейших противоречий западной культуры.

А в других культурах дело обстоит иначе. И причина тому - не в количестве личностей как таковых. В любом социуме, по-видимому, рождается одинаковое количество людей с личностным потенциалом. А вот что происходит дальше – это и есть самое интересное: то ли личность маргинализируется и подавляется, то ли, наоборот, выступает системообразующим началом в обществе.

Исходя из того, что Россия относится к первому случаю, докладчик ищет в ней позитивные тенденции, которые могли бы свидетельствовать о появлении личностной культурной альтернативы «Русской системе». При этом он, будучи чутким и объективным исследователем, не может не ощущать приближения взрыва, социальной катастрофы. Не может не понимать, что переход в иное качество не будет, скорее всего, таким «бархатным», как на предыдущем историческом витке. Повторения в России 1991 года ждать не приходится. И не только потому, что постсоветская власть извлекла из «перестройки» необходимые уроки. «Бархатный» вариант вряд ли совместим и с сегодняшним уровнем агрессии, наэлектризованности, да и со всем нашим историческим опытом.

Тем не менее, докладчик ищет положительные тенденции. Можно ли их отыскать? Разумеется, можно. Но каково, спрошу вслед за Игорем Яковенко, соотношение тенденций положительных и деструктивных? На мой взгляд, вторые явно доминируют, задавая основной вектор исторического движения. У больного неизлечимой болезнью могут быть и какие-то радостные для него события. Само по себе это, конечно, хорошо, но в контексте общей картины выглядит не слишком бодряще.

К тому же и сами тенденции, которые в глазах Алексея Платоновича выглядят обнадеживающими, мне таковыми не кажутся. Докладчик обнаруживает эти тенденции в стихийном массовом протестном движении, в сексуальной революции и в мироощущении некоторых современных литературных персонажей. Мне же представляется, что во всех этих трех случаях положительная тенденция может рассматриваться лишь как один из абстрактных вариантов развития, реализация которого весьма проблематична. Не более того.

О чем свидетельствует нынешнее протестное движение в той форме, в которой оно проявилось на Манежной площади? О том ли, о чем пишет Алексей Платонович? Ведь такое движение не рождает ни личностного самосознания, ни идеи свободы в ее личностном понимании. Это порыв не к свободе, а к волюшке вольной, который неоднократно являл себя в нашей истории и сопровождался последствиями, которые утверждению личностной культуры отнюдь не способствовали.

А о чем свидетельствует наша сексуальная революция? Когда мы сопоставляем ее с ее западным аналогом 60-х годов, следует помнить, что последний характеризовался ярко выраженным антибуржуазным пафосом. Кроме того, сексуальная революция на Западе подогревалась ощущением угрозы ядерной войны, отчего и возникла установка: любовь сейчас, все сейчас, ибо завтра все это может взорваться и исчезнуть. В России же мы видим сегодня нечто иное. Мы видим, что сексуальная культура оказывается элементом культуры потребления. Точнее, тем ее элементом, который навязывается потребителю, дабы заткнуть ему рот. Кушай то, что у тебя отнимали десятилетиями, и не высовывайся!

Задача здесь – снизить социальную активность, канализировать её в бытовые формы, заменить неудовлетворенность жизнью потребительским фетишизмом. Все, что способствует становлению личностного самосознания, развитию культуры чувств, сознательно выхолащивается, осмеивается, профанируется, опускается и принижается. Поощряемая сексуальная культура – это культура торжествующего варвара, кичащегося своей «крутизной».

Что касается литературы, то меня, честно говоря, несколько удивили завышенные оценки романа Татьяны Толстой. Что в нем нового? В тему «человек и власть» роман ничего оригинального не привносит, а суждение о том, что источник репрессий находится внутри самого человека, репрессиям подвергаемого, давно уже стало тривиальным. Тут и Фазиль Искандер вспоминается, да и он не был первым. Быть может, я ошибаюсь, но в литературе постсоветского периода я никаких глубоких идей или прозрений не вижу.


Алексей Давыдов:

И каких-либо позитивных тенденций в современной России вы, как понимаю, не видите тоже…


Андрей Пелипенко:

Деструктивные тенденции несопоставимо сильнее.


Алексей Давыдов:

И что же это означает?


Андрей Пелипенко:

Что обвал неизбежен.


Алексей Давыдов:

А что после обвала?


Андрей Пелипенко:

Вопрос вопросов в том, является ли нынешняя оболочка «Русской системы» ее последней формой или, когда нынешний режим падёт, из его глубин вылезет ещё одна матрёшка, только меньшего территориального размера? В позднесоветские времена западническая интеллигенция была убеждена, что с падением коммунистов жизнь автоматически вырулит на цивилизованную колею. Однако коммунизм оказался не сущностью, а всего лишь оболочкой «Русской системы». Коммунизм ушёл, а ее свинцовые мерзости остались. И к ним добавилось ещё и общее раскультуривание и одичание. Оттого и столь важен вопрос: является ли путинизм последней матрёшкой?

Мне кажется, что эта матрешка всё же последняя. В ужатой конфигурации «Русская система» - по крайней мере, в ее основных характеристиках - воспроизведена не будет. Правда, обосновать это я сейчас не могу. И потому объективности ради готов признать, что теоретически вероятен и тот, и другой сценарий. От чего это будет зависеть? В значительно степени от того, как и при каких обстоятельствах пройдет обвал, который, думаю, долго ждать себя не заставит. И, соответственно, скачок-переход в новое состояние…

 

Игорь Клямкин:

И какие тут могут быть варианты?


Андрей Пелипенко:

Не знаю. Все будет зависеть от целого ряда параметров, которые создадут сложную многомерную конфигурацию. Эти параметры увидеть из нынешней исторической точки не представляется возможным. Слишком многое скрыто в тумане неопределенности краткосрочных конъюнктур. Но в какой-то очень малой степени ход событий, возможно, зависит и от нас.


Наталья Тихонова:

От нас, думаю, ничего не зависит. Усомнюсь и в том, что нынешняя матрешка последняя. Для того, чтобы изменилась система, нужно, чтобы сложились альтернативные элиты. Последней матрешкой может считаться только та, которая дает возможность таким элитам сформироваться. Элитам, способным быть носителями других социальных институтов, других систем властных отношений. У нас же все, кто приходил к власти последние два десятилетия, включая либералов 1990-х, руководствовались все тем же старым принципом: «Мы за вас решаем, а вы будьте нам за это благодарны».

Наши элиты видят в народе население, а не свободно действующих субъектов и не создают условий для формирования альтернативных элит и гражданского общества. Они стремились и стремятся «хапнуть» и перераспределить в свою пользу все, что можно, хотя это психология бедных, а не ответственных элит. Пока для элит главное – это деньги, у нас матрешка последней не станет. Нам нужны потомственные элиты, у которых формируется соответствующая психология, а не сменяющие друг друга правящие группы «из грязи в князи» выбившихся людей.


Игорь Яковенко:

В общем это логично.


Алексей Давыдов:

Да, если иметь в виду какой-то более или менее мирный, спокойный, пусть даже скачкообразный переход из одного состояния в другое. Но не все общественные трансформации такие…


Наталья Тихонова:

Переход власти всегда скачкообразный. Переход власти со сменой типа общества - не режима, а именно общества - это в любом случае революция. Она может быть кровавой или бескровной, но это всегда революция.


Игорь Клямкин:

Когда сталкиваются такие исключающие друг друга прогнозы, каждый из которых выглядит достаточно правдоподобным, начинаешь испытывать интеллектуальную и психологическую беспомощность перед неопределенностью будущего. Андрей Анатольевич исходит из того, что свои культурные ресурсы «Русская система» исчерпала, а потому нынешняя ее разновидность не может не быть последней. Вроде бы, убедительно. А Наталья Евгеньевна исходит из того, что без нового культурного качества элиты, в «Русской системе» недостижимого, система эта будет по-прежнему воспроизводиться в новых формах. И опять-таки звучит убедительно. Евгений Григорьевич, не хотите ли включиться в этот спор?


Евгений Ясин:

«Культурная революция у нас только потому и возможна, что наряду с доминирующей архаичной культурой в стране уже существуют ростки культуры альтернативной»

Я не любитель рассуждать о будущем, отвлекаясь от того, что делают люди в настоящем. От того, какие цели они перед собой ставят, как понимают и как решают выпавшие на их долю исторические задачи.

Мне кажется уместным термин «культурная революция», используемый Алексеем Платоновичем. Термин этот точно передает содержание главной задачи, стоящей перед Россией. Если, разумеется, понимать его не в смысле насильственной ломки традиций и ценностей, как то было в петровскую или сталинскую эпоху. Ведь в те эпохи культурных революций в строгом смысле слова не происходило. Насильственные изменения приспосабливали российский социум к требованиям Нового времени, позволяли отвечать на его военно-технологические вызовы, но освоением ценностей европейского Нового времени не сопровождались.

Несколько лет назад я с интересом прочитал размышления Татьяны Ивановны Заславской об основных чертах русского национального характера и о том, чем они вызваны. Так вот, среди семи или восьми особенностей этого характера только две, по ее мнению, обусловлены географическими факторами – такими, как величина территории и климат. Все же остальные особенности так или иначе связаны со сложившимися еще во времена ордынской колонизации и во многом сохраняющимися до сих пор отношениями господства и подчинения. С отношениями, при которых государственный гнет вел и ведет к своим неизбежным следствиям – покорности, отсутствию установки на достижительность, минимизации потребностей. Об этих и других следствиях мы подробно говорили, обсуждая культурную специфику «Русской системы», и повторяться, думаю, нет необходимости. Так вот, без культурной революции нам, думаю, из унаследованного состояния не выбраться.

Мне, будучи экономистом, трудно размышлять об этой революции так, как размышляют о ней присутствующие здесь культурологи и социологи. Я не берусь судить, например, о том, как соотносится она с происходящей у нас революцией сексуальной. Да, она расширяет пространство индивидуальной свободы. Но если на Западе она случилась благодаря появлению контрацептивов и возникновению соответствующей культуры, то у нас многие девочки считают себя свободными от всего, включая и эту культуру. А потом они бросают своих новорожденных детей. Короче говоря, сексуальная революция у нас налицо, а революцией культурной она при этом может и не становиться. Однако я, как экономист, предпочитаю все же говорить о другом. Я предпочитаю говорить о культурной революции, предполагающей утверждение ценностей экономической эффективности и достижительности.

Такая культурная революция не может быть принудительной. Установку на достижительность нельзя навязать, ее можно только стимулировать. Стимулировать же ее может только экономическая свобода. А она, в свою очередь, возникает в результате либеральных экономических реформ. И потребность в ней, о которой пишет докладчик, может развиться и стать культурной доминантой только благодаря таким реформам. Об этом свидетельствует опыт многих других стран, да и наш собственный опыт тоже.

Что бы ни говорили о реформах 1990-х, в те годы у нас возобладали рыночные отношения, сменившие прежние планово-распределительные. Сказалось ли это на культуре? Да, сказалось. В ней произошли сдвиги, причем необратимые. Привыкнув к ним, мы перестали их фиксировать. Но от этого они не перестают быть реальными.

Моя жена как-то поехала на Химкинский рынок, ей нужно было купить мясо. Ее взгляд упал там на торгующего этим товаром, с виду неплохим, пожилого мужчину. Когда она подошла, он раскланялся, был необыкновенно вежлив. Жена купила у него мясо, он дал ей свою визитку и пригласил, если товар понравится, приходить еще. Товар понравился, и мы теперь покупаем его у этого человека. Кто он? Он – фермер, производящий мясо. И на его примере видно, что пространство экономической свободы, созданное реформами 1990-х, продолжает существовать несмотря ни на что.

Или вот, скажем, Рузское частное предприятие, производящее молоко и молочные продукты. Все они – великолепного качества. Интересно и то, что предприятие это появилось не в 90-е годы, а три-четыре года назад. Значит, импульс свободы не затухает. Значит, потребность в ней проникла в культуру, в систему ценностей, а через культуру охватывает все новых и новых людей…


Алексей Давыдов:

И все это не помешало воспроизвестись тому, что мы называем «Русской системой». Она может допускать дозированные свободы, если они не подрывают ее устои, но – не больше того. В целом же она остается системой несвободы, опирающейся на доминирующую культуру, в которой потребность в свободе не укоренена. Разве не так?


Евгений Ясин:

Я хочу лишь сказать, что наше общество в культурном отношении не однородное, а многослойное. В нем доминирует полуразрушенная традиционная культура, и потому без культурной революции ему не обойтись. Но такая революция только потому и возможна, что реально уже существуют ростки культуры альтернативной.

Об этом говорила на наших семинарах, ссылаясь на данные социологических опросов, Наталья Евгеньевна Тихонова. Об этом постоянно говорит Михаил Афанасьев. Об этом говорит в своем докладе и Алексей Платонович. Но он обнаруживает ростки альтернативной культуры в сексуальной революции, в стихийном низовом протесте против властного произвола, в художественных поисках кинорежиссеров и писателей, а я нахожу их в сознании и поведении экономических субъектов. Они есть, они себя реализуют, и само их существование позволяет мне надеяться, что культурная революция в России возможна. Я полагаю, что универсальные ценности экономической эффективности и достижительности утвердятся и у нас, как утвердились они не только на Западе, но и в Японии, Южной Корее, как утверждаются в Латинской Америке.

Но я согласен с тем, что при сохранении «Русской системы» сколько-нибудь значительное продвижение по этому пути невозможно. Потому что она, будучи по природе своей не правовой и коррупционной, такое продвижение блокирует. Реформы 1990-х эту систему, к сожалению, почти не затронули. Ее предстоит преобразовать в соответствии с принципами либеральной демократии. Пусть не всеми сразу, пусть поначалу в минимальном их наборе, а именно – принципами политической конкуренции, разделения властей, свободы слова, независимости суда. Этого вполне достаточно, чтобы культурная революция набрала новые обороты. Только политические реформы способны сделать сдвиги в культуре, вызванные реформами экономическими, культурной революцией в строгом смысле слова.

Понимаю, что у вас уже готов вопрос о том, кто это все захочет и будет делать. Я не знаю. Но я знаю, что при сохранении нынешнего положения вещей Россия обречена на маргинализацию. Я знаю также, что в обществе нарастает недовольство путинским режимом, и Наталья Евгеньевна это сегодня лишний раз подтвердила. И не только стихийное недовольство, но и сознательное целенаправленное противостояние, осуществляемое, прежде всего, через Интернет.

Не будь Интернета, не было бы и такого феномена, как Алексей Навальный, который за короткое время приобрел широкую известность благодаря своим расследованиям коррупции в различных эшелонах власти. Разве это не симптом назревающей культурной революции? Раз такая деятельность появляется и вызывает широкую общественную поддержку, то не все так уж безнадежно, как многим кажется. И катастрофа, о которой здесь столько всего наговорили, отнюдь не предрешена.

Да, старая культура переживает кризис упадка, что проявляется в гниении «Русской системы». Но рядом с этой культурой с 90-х годов стала и продолжает появляться культура новая, обладающая потенциалом развития. И именно из нее черпаю я свой исторический оптимизм.


Наталья Тихонова:

Мне, как и вам, тоже не близко тотальное пессимистическое видение ситуации. Однако меня очень волнует отсутствие в России альтернативных элит.


Евгений Ясин:

Такие элиты не могут сформироваться и заявить о себе в отсутствие политической конкуренции и свободных СМИ. Главная проблема именно в этом.


Игорь Клямкин:

Пример Украины свидетельствует о том, что прямой связи тут нет. Свободные выборы и СМИ не помешали там утвердиться у власти людям архаичной культуры и делать то, что они делают.


Евгений Ясин:

Такие зигзаги возможны, но испытания свободной политической конкуренцией эта украинская элита не выдержит. Думаю, что само ее поведение и результаты ее политики будут вызывать качественные культурные сдвиги в обществе и, соответственно, сопровождаться формированием качественно иных элит.


Игорь Клямкин:

«Мы застряли в некоем межкультурном состоянии, колеблясь между стратегически бесплодными компромиссами с чужим проектом и столь же бесплодным обличительством, лишенным собственного конкретного целеполагания»

На предыдущем семинаре Наталья Евгеньевна Тихонова для характеристики нынешней культурной ситуации в России использовала введенное Исайей Берлином разграничение «свободы от» и «свободы для». Я тоже хочу воспользоваться этим разграничением, но в той его интерпретации, которая предложена Борисом Гройсом, различающим свободу от чужого проекта исвободукак возможность реализации проекта собственного. И если под таким углом зрения посмотреть на явления, описанные в докладе Давыдова, то все они могут быть определены как стихийное освобождение от чужой, т.е. официальной проектности, уже успевшей воплотиться в постсоветскую жизненную реальность, при отсутствии проектности альтернативной. Поэтому симптомов культурной революции я, в отличие от Алексея Платоновича, в этих явлениях не вижу, а вижу, в основном, лишь культурную деградацию.

Негативная свобода от чужого проекта несвободы всегда и неизбежно выступает негативом того же проекта. Протестный произвол современных киногероев и их жизненных прототипов – оборотная сторона произвола государственного, у них одно и то же культурное качество. И молодежный бунт на Манежной площади, сопровождавшийся актами насилия, я тоже не спешил бы интерпретировать как начало культурной революции.

Да, молодые люди требовали соблюдения государством им же провозглашенных правил. Но такое требование остается в границах реализованного официального проекта, предполагающего наличие правового фасада, который призван прикрыть антиправовую природу государственной системы. В каком-то конкретном случае она может от своей природы отступить, как произошло после событий на Манежке, но двинуться в направлении альтернативного самой себе системного проекта ей не дано. Самое же главное заключается в том, что такого проекта нет и в российском обществе.

Его нет не только в социальных «низах». Его нет и в среде оппозиционных политиков и интеллектуалов – как либерального, так и почвеннического толка. И роман Татьяны Толстой «Кысь», привлекший внимание нашего докладчика, по-моему, именно об этом. Мы видим в нем двух интеллектуалов – западнического и славянофильского закваса, обменивающихся бессодержательными словесными штампами, которым нечего сказать полуинтеллигенту из народа Бенедикту, нечего ответить на мучащий его вопрос о том, «как жить». И они, в конце концов, по воле писателя куда-то улетают, а он остается со своим проклятым вопросом на выжженной русской земле. Да, он «остается со своим народом», что Алексей Платонович ставит ему в заслугу. Но что он может этому народу сказать?

Докладчик констатирует ущербность и даже пустоту критичности, свойственной современной либеральной интеллигенции. Либеральный интеллектуал довольствуется своей свободой от чужого проекта и ее демонстрацией в узком кругу либо на публике, сетуя на отсутствие свободы для осуществления проекта собственного. Но такого собственного проекта у него нет. И в этом – тоже проявление того кризиса культуры, который мы обсуждаем. Кризиса такой глубины, какой Россия, пожалуй, еще не знала.

Дело в том, что в нашей культуре умер тот заменитель альтернативного проекта, который раньше отсутствие этого проекта компенсировал. Я имею в виду смерть Должного, о чем говорил в своем докладе Андрей Пелипенко. Абстрактного утопического Должного, позволявшего обходиться без должного конкретного, без должного с маленькой буквы. Последний раз Должное, выступившее под именами Свободы, Демократии и Рынка, воодушевило людей в годы перестройки, но воодушевление сменилось разочарованием и раздражением, когда все эти замечательные идеалы воплотились в то, во что воплотились. Однако место Должного, в культуре освободившееся, остается ничем не заполненным. Замены ему в ней не рождается, спроса на конкретное должное не возникает, что проявляется в тотальной атомизации населения и, пользуясь термином нашего докладчика, в «кликовости» социума. Это и есть кризис, причем кризис именно упадка российского типа культуры, освободившейся от идеи абстрактного Должного при сохраняющейся невосприимчивости к идее должного конкретного. И, прежде всего, в том, что касается государственного устройства.


Игорь Яковенко:

Продуктивная, по-моему, постановка проблемы.


Евгений Ясин:

Да, что-то в этом есть…


Игорь Клямкин:

Нашей культуре, включая ее либеральный сегмент, свойственна институциональная беззаботность. В свое время известный монархист Лев Тихомиров писал о том, что слабость русского самодержавия обусловлена тем, что при его возникновении и последующей эволюции никто не думал о том, как оно должно быть устроено. Сменившие царей большевики шли к власти, думая только о ней и ее использовании ради достижения своих социально-экономических целей, а не об ее институциональном обеспечении. В результате вместо обещавшегося «подлинного народовластия» утвердилась новая версия самодержавия с присущей ему властью персон, а не институтов. Потом тот же путь проделали позднесоветские «демократы» - им важно было привести к власти «своего» Ельцина, а не создать институты, позволяющие демократии быть демократией. Результат нам сегодня тоже хорошо известен. Абстрактное Должное всегда и неизбежно конкретизируется в персонифицированной властной монополии.

И что же мы видим сегодня на либеральном интеллектуальном фланге, когда очередной проект такой монополии стал жизненной реальностью? Мы видим два способа освобождения от этого проекта и один способ компромисса с ним. Что они собой представляют? Они представляют собой три разных реакции на смерть Должного при отсутствии собственного либерального проекта, альтернативного реализованному проекту постсоветской политической монополии.

Интеллектуалы, ориентированные на компромисс с ней (так называемые «системные либералы»), объясняют свой выбор тем, что необходимой им для осуществления собственного проекта степени свободы они лишены. Но они при этом не считают себя вправе бездействовать. Девиз «системных либералов»: лучше делать хоть что-то, чем не делать ничего, лучше «малые дела», чем никаких, лучше содействие постепенным изменениям в границах возможного, чем наивные детские мечтания о невозможном. Они выглядят в собственных глазах «реалистами», противостоящими бесплодному идеализму или, говоря иначе, тому самому абстрактному Должному, которое уже никого не вдохновляет. Однако и должное конкретное в его альтернативном системном измерении у них отсутствует.

Отсутствует оно и у тех властных персон, к которым «системные либералы» пытаются прислониться. Такое должное не может появиться у «прогрессивных» обитателей Кремля, открыто декларирующих свою приверженность идее сохранения политической монополии…


Наталья Тихонова:

Разработкапроектовв Кремле идет постоянно, но все они призваныответить на вопрос, как бы что-то улучшить, не делясь властью.


Игорь Клямкин:

То есть, сохраняя монополию. И на этой своей территории власть не только готова к «диалогу», но и заинтересована в нем, так как он позволяет монополии создавать себе либеральный и демократический фасад, ничего в системе принципиально не меняя. И если «системные либералы» на это соглашаются, то это значит, что никакой «культурной революции» в их мышлении и поведении обнаружить нельзя, а можно обнаружить лишь приспосабливание к культурной инерции, после смерти Должного продолжающей затухать, но вызревание культурной альтернативы все еще способной блокировать.

Эта блокирующая сила парадоксальным образом дает о себе знать и в сознании тех либеральных интеллектуалов, которые от властной монополии критически дистанцируются и компромиссов с ней избегают. И в оценке их типа сознания я готов согласиться с Давыдовым: этому сознанию не достает критичности относительно качества собственной критичности. Но я не нахожу ничего такого и в романе Татьяны Толстой. Не вижу я в эволюции ее героев никаких симптомов «культурной революции», как не вижу их и в жизни. Упомянутые мной два способа освобождения от чужого проекта, присущие нашим несистемным либералам, альтернативы этому проекту, по-моему, в себе пока не несут.

Первый из этих способов, характерный, в основном, для интеллектуалов академического склада, предполагает установку на объективное изучение реальности «как она есть» и ее тенденций при отказе от любой идеологизации и политизации, от любых утопических целеполаганий насчет того, «как должно быть». В данном случае мы видим, как отмежевание от идеи абстрактного Должного, культурой изжитого, и от чужой проектности сопровождается принципиальным отторжением проектных целеполаганий как таковых. Но это означает неосознанное пребывание в пространстве нашей традиционной культуры, конкретной проектности всегда чуравшейся. Культурную эволюцию тут, конечно, рассмотреть можно (в советском обществознании граница между «как есть» и «как должно быть» была размыта), но – не культурную революцию, если понимать под ней интеллектуальный прорыв к новой проектности. То же самое можно сказать о входящем у нас в моду сценарном подходе, при котором проектированию должного противопоставляется не «как есть», а разные варианты того, «как может быть».

Второй способ освобождения от чужого проекта выглядит гораздо радикальнее. Это – способ тотального обличения, распространяющегося не только на данный проект, но и на приспосабливающееся к нему население. Равно как и на всю интеллектуальную среду, включая либеральную, обвиняемую в явной или тайной приверженности «системному либерализму». И такое обвинение можно было бы обсуждать, если бы за ним просматривались хотя бы контуры проекта, альтернативного не только нынешнему раздвоенному «тандемному» официозу, но и либеральной – в том числе, оппозиционной – беспроектности. Однако ничего подобного не обнаруживается и здесь.

В такого рода радикальном обличительстве я вижу продукт разложения культурной архаики, испытывающей дискомфорт после утраты тотального Должного и находящей компенсационную замену ему в тотальной Пустоте и тотальном Ничто. Это – бунт традиционного сознания, лишившегося идеального измерения, против постсоветской деградации. Он может приобретать разные идеологические формы – почвеннические, социалистические, либеральные, но в любом случае в нем нет ничего, кроме ностальгии по потерянному Должному. Показательно, что среди либералов в последнее время появились люди, сочетающие беспощадное обличение «Русской системы» во всех ее исторических вариациях с отторжением западных либеральных ценностей, как для России и ее культуры чужеродных. А что же вместо них?

Вместо них – «имманентные самой России формы либерализма и демократии». Что представляют собой эти особые формы (свободы, права, толерантности, разделения властей и т.п.), и чем они отличаются от западных, разумеется, не сообщается. Тень абстрактного Должного довлеет над мышлением, удерживая его в «самобытном» прошлом и размывая идеологические границы до такой степени, что либерала уже не отличишь от почвенника, националиста или кремлевского пропагандиста. И не только в прошлом удерживая, но и в настоящем. Ведь именно путинизм и является «имманентной самой России формой либерализма и демократии», отличной от западной, - подобно тому, как сталинизм был «имманентной формой» социализма. Так умершее Должное, обратившись в Ничто, оказывается служанкой обличаемого сущего.


Евгений Ясин:

У вас получается, что либерализма, как интеллектуального течения, соответствующего своему названию, в России сегодня нет вообще. Кто же мы тогда? Я имею в виду коллег, здесь собравшихся, и не только их…


Игорь Клямкин:

Мы застряли в некоем межкультурном состоянии, колеблясь между стратегически бесплодными компромиссами с чужим проектом и столь же бесплодным обличительством, лишенным собственного конкретного целеполагания. Вы, вслед за нашим докладчиком, говорили о необходимости «культурной революции». Так вот, я адресую этот призыв прежде всего нам самим и самому себе.

Мы не без гордости декларируем приверженность старой максиме: «Делай, что должно, и будь, что будет». А вопрос о том, что же именно считать должным для страны, а не только для нашего комфортного отмежевания от происходящего в ней, при этом из сознания вытесняется. Интересно, что и «системные либералы», не менее комфортно чувствующие себя, к системе прислонившись, тоже нередко апеллируют к упомянутой максиме. Она представляет собой культурный феномен, нивелирующей поведенческие, а порой и идеологические различия. Быть может, это своеобразная защитная реакция культуры на собственный кризис.


Евгений Ясин:

Почему вы считаете, что нет конкретного целеполагания? Разве не исходят из либеральной интеллектуальной среды требования экономической и политической конкуренции, честных выборов, независимости суда, свободы СМИ, противодействия коррупции? И о правовом государстве говорится. И о строительстве институтов…


Игорь Клямкин:

Это дробление абстрактного Должного, а не проекты должного конкретного. Чтобы заменить власть персон властью демократически-правовых институтов, надо отчетливо представлять себе, как эти институты должны быть устроены. На сей счет существуют цивилизационные стандарты, обычно именуемые европейскими, но в России они до сих пор обществу так и не предъявлены. Как конкретно должна быть устроена судебная система, как конкретно должен быть устроен государственный аппарат, как конкретно должно обеспечиваться противодействие коррупции – на эти и многие другие вопросы ответов нет. В том числе, и потому, что мало кто задается самими вопросами. Ведь даже о нынешней российской Конституции, подводящей под политическую монополию юридический фундамент, давно уже никто не вспоминает, включая и самых пламенных обличителей «Русской системы». Но возможны ли на таком фундаменте какие-то системные сдвиги?

Похоже, что не только свой неудачный, но и чужой удачный опыт для нас ничего не значит. Когда начинаешь говорить, например, о том, как выстраивалась система демократически-правовых институтов в посткоммунистической Восточной Европе, то обычно слышишь в ответ, что «их опыт не для нас, так как они другие». Но если пример восточноевропейских стран (тоже, кстати, очень разных) нам не указ, то это и свидетельствует о нашем сохраняющемся пребывании в состоянии институциональной беззаботности. Или, что то же самое, о сохраняющемся пребывании в культурном пространстве «Русской системы».

Опыт институционального творчества в странах Восточной Европы не локален, а универсален. Он универсален в том смысле, что представляет собой последовательное, растянувшееся на пять-семь лет, а то и больше, движение к европейским цивилизационным стандартам как к определенной цели. И если они не для нас, то для нас, следовательно, более подходящим является очередной «особый путь» к не менее особой собственной цели. От этого вывода либеральная публика, пытается, разумеется, увильнуть, но такое увиливание наводит на совсем уж грустные мысли. Подобный сознательный или бессознательный самообман неизбежно влечет за собой обман других.


Наталья Тихонова:

Но есть же все-таки и особенности России. Конкретность проекта должна, наверное, как-то проявляться и в учете специфики конкретной страны?


Игорь Клямкин:

Разумеется, такая проблема существует, и тут без собственных творческих усилий не обойтись. Но она заключается именно в адаптации универсальных стандартов к особенностям страны, а не в их имитации посредством переодевания российской архаичной специфики в универсальную европейскую форму, как у нас сплошь и рядом делается. У нас до сих пор первичны были не стандарты, а именно специфика, следование которой ведет не к адаптации этих стандартов, а к их деформации. Скажем, та же российская Конституция создавалась вроде бы по французской модели, но данная модель была откорректирована таким образом, что стала юридическим оформлением обновленной версии русского самодержавия. Или, что то же самое, обновленной версией российского «особого пути». Или, что опять-таки то же самое, очередным вариантом «Русской системы».


Игорь Яковенко:

Все, о чем вы говорите, - сугубо экспертные задачи, которые призваны решать специалисты в той или иной области. Какое отношение это имеет к интеллектуалам, имеющим дело с общими культурными смыслами?


Игорь Клямкин:

Если эксперты внутренне не ориентированы на институциональные системные изменения и проектирование институциональных альтернатив, то это – проблема культуры в самом широком значении слова. А значит, и проблема интеллектуалов. И даже их – в первую очередь, раз уж они отвечают за «общие культурные смыслы». Пока же они, рискну утверждать, ничего не сделали для трансформации в культуре идеи абстрактного Должного в должное конкретное, не осмыслили такую трансформацию как культурную революцию, а себя – как ее субъектов. Давайте признаем, что носителями культурных смыслов, альтернативных чужому проекту, мы не являемся, что язык, для этого необходимый, мы не выработали, а потому и на альтернативную интеллектуальную субъектность претендовать не можем. Такое признание и станет, быть может, началом ее обретения.


Игорь Яковенко:

На прошлых семинарах вы неоднократно говорили, что Россия нуждается в проекте, аналогичном проекту европейского Просвещения. Но ведь тот проект тоже был абстрактным и утопическим. «Царство разума», «свобода, равенство, братство»…


Игорь Клямкин:

Этот этап абстрактности и утопизма мы прошли во времена перестройки и демонтажа коммунистического режима. На выходе получилось примерно то же, что в аналогичных случаях когда-то получалось и у других народов, - разумеется, с поправками на место и время. Преобразования во имя абстрактного Должного всегда ведут к реставрации в том или ином виде прежних порядков. А на пороге следующего этапа страна остановилась и застряла. Чтобы перейти к этому новому этапу, нужно осознание обществом того, в каком государстве оно нуждается, и как это государство должно быть устроено. Нужна культурная революция, для которой, в свою очередь, нужен соответствующий интеллектуальный субъект, способный прорваться за смысловые границы абстрактного Должного и его инерции. Инерции, которая проявляется в сохраняющейся ориентации на поиск прогрессивной персоны на должность первого лица государства, а не на проектирование институтов.

Думаю, что мы должны быть благодарны докладчику за то, что он ввел этот термин – я имею в виду «культурную революцию» - в тематический контекст нашего семинара. А что сам он думает по поводу всего здесь сказанного, мы сейчас узнаем. Пожалуйста, Алексей Платонович.


Алексей Давыдов:

«Мы должны увидеть в русской культуре не только “Русскую систему”, но и способность человека быть собственником своего “я”, субъектом права, носителем нового знания, ощущать в себе потребность новой свободы, нового достоинства»

Участники семинара упрекали меня в том, что я выдаю за реальность то, чего нет. В вандалах, нацболах, фашистах вижу личность. В процессе деградации вижу культурную революцию. Романтизирую «разбойничков».

Господа, я вынужден повторить основной тезис моего доклада: во всяком протесте - тем более, в молодежном - есть две стороны. Есть личностный момент, есть возмущение униженной и оскорбленной личности - вы не хотите его видеть. И есть соборный, манихейско-гностический момент, который воспроизводит спрос на авторитарность, бунт, насилие, фашизм, большевизм - вы хотите видеть только его. О природе такой раздвоенности в докладе сказано достаточно ясно, нет смысла повторяться. Кого доклад не убедил, отсылаю к моей книге «Душа Гоголя. Опыт социокультурного анализа», вышедшей в 2008 году.

Еще раз обращаю ваше внимание на то, что в декабре 2010-го на Манежную площадь вышли наши дети. Если мы от них откажемся и будем видеть в них только «разбойничков», только «вандалов и погромщиков», то это значит, что мы распишемся в собственном бессилии. Это значит, что наша с вами либеральная наука ничего не стоит. Это значит, что нам с вами место на задворках социального развития - там, куда отправил нас народ, не пожелавший видеть либералов в Думе.

Погромы молодежи, господа, это нормальная реакция униженных и оскорбленных на их жизненные обстоятельства в условиях, когда властная вертикаль перекрыла людям все выходы для проявления недовольства. Молодежь громит не потому, что не знает, что такое личность, право, индивидуальные социальные отношения, самоуправление и достоинство гражданина. Она громит потому, что российская этакратия не дает молодежи самореализоваться, не дает проявиться в молодых людях гражданскому моменту. И еще потому, что мы с вами плохо работаем.

Мы должны увидеть в русской культуре не только «Русскую систему», не к ночи будь помянута, но и способность человека быть собственником своего «я», субъектом права, носителем нового знания, ощущать в себе потребность новой свободы, нового достоинства. Нам надо не только критиковать «Русскую систему» как болезнь, но и увидеть, что эта болезнь в какой-то степени поразила и нас. В чем она? В изоляции от тех, кто громит, и о ком мы говорим, что они деградируют, т.е. от народа.

Да, народ, выставляя высшие рейтинги дуумвирату, поддерживает «Русскую систему», хотя и страдает от нее. Да, он отнюдь не богоносец. Он - носитель палеолитических стереотипов. Часто, а в последнее время все чаще, несет в себе дух фашизма. Но мы, тем не менее, не должны уходить от народа в некую, пусть и в прекрасно-либеральную, стерильность. Мы отказываемся работать с фашиствующим народом, закрывая глаза на то, что он несет в себе и противоположное начало - способность быть личностью, творческий момент в своей деятельности. В этом наша ущербность.

Меня иногда упрекают в том, что я страдаю «болезнью Александра Блока» (Г. Тульчинский). Но, в отличие от Блока, я не романтизирую погромы. И не выдаю желаемое за действительное. Я пытаюсь увидеть в молодом погромщике, в возмущенной России ту точку, тот момент, тот способ рефлексии, то самочувствие, к которому я могу обратиться и получить адекватную обратную связь на общей для нас волне. Если во мне есть уважение к тем, которые вышли на Манежку, к нашим детям, если во мне сидит потребность разговора с ними, то я знаю, что найду и способ контакта с ними. Потому что знаю и то, что в них тоже сидит потребность разговора, что они, как и я, ищут родную душу, чтобы перед ней раскрыться, и не находят.

Я готов для диалога. Не с властью. Не с агрессивно-послушным большинством. С оппонентами власти. Я ищу основание разговора с молодыми людьми, способными выйти на площадь - Манежную ли, Сенатскую ли… Поиск общего основания для диалога - не проект, а лишь принцип. Но если мы не освоим принцип поиска основания для диалога с раздвоенным субъектом, то не создадим и адекватных политических проектов.

Обратимся к литературе. Кто такой Бенедикт – герой Татьяны Толстой? Это типично народный персонаж. Что он все время делает? Переосмысливает. Он начинает понимать, что читал неправильно. Что помогал не тем политическим силам. Что напрасно убивал. Что свободу понимал не так, как надо. Он ищет себя нового. Он напоминает российского интеллигента из народа первых лет советской власти по характеру своего поиска. Но содержательно он, конечно, совершенно иной.

Бенедикт ищет истину. Какую? Совершенно определенно - либеральную. В этом уникальная суть романа. Но либеральное западничество его не устраивает. Либеральное славянофильское почвенничество не устраивает тоже. А какое либеральное его устраивает? Он не знает. Но он определенно хочет быть независимым от господствующих в обществе соборно-авторитарных, манихейско-гностических ценностей, хочет быть личностью. Он ищет. И этот поиск позволяет мне называть его народным интеллигентом.

Но его отличие от народа огромно. Бенедикт знает, что диктаторский режим - это то, с чем народ готов мириться, но он этот компромисс решительно отвергает. Он знает и то, что он может противостоять диктатуре только с позиции ценности личности. Да, его мышление не проектно. Проект еще предстоит создать. Но мы уже знаем из романа, что проект Бенедикта будет либеральный, и что он будет не оторван от народа, а понятен ему и тесно с ним связан.

Полагаю, что такой образ многого стоит. В нем - идея связи личности с народом. Вы скажете, что идея эта не новая. Но для России она все еще новая, потому что до сих пор не освоена, потому что до сих пор мы обжигаемся на народничестве и народопоклонстве.

Что мешает русскому человеку стать личностью, свободной от архаичных стереотипов культуры, и одновременно быть с народом, в котором эти стереотипы господствуют? Страх. Боязнь поставить проблему раскола (проблему внутренней свободы в несвободной культуре, по Пушкину) во всей ее беспощадной глубине. Андрей Пелипенко говорит, что и это не ново. Но для России - ново. Потому что основная причина неудачи попыток русского человека стать личностью в том, что он хочет быть свободным от культуры и одновременно боится оторваться от нее. Он боится быть личностью. Боится жить.

Да, в России пока нет политического либерального альтернативного проекта. До такого проекта нам еще плыть и плыть. Но идеологический альтернативный проект есть. Этот проект я назвал «культурной революцией». Он в том, чтобы читателям, зрителям, аналитикам, нам с вами научиться расчленять смыслы. Он в том, чтобы научиться отделять гражданский момент и в своем анализе, и в протестном движении молодежи, и в мышлении писателей, киносценаристов и режиссеров от вандализма. А еще от надежды на Запад, от надежды на государство, от славянофильских восторгов по поводу «русской идеи», от ожиданий, что в один прекрасный день произойдет раскол в тандеме, от того, что мы, в конце концов, найдем «правильного» диктатора.

До того, как создавать политические проекты, надо пройти долгий и мучительный путь. Надо сначала научиться видеть сложное, многозначное явление там, где оно кажется простым и однозначным. Если в выступлении молодежи на Манежной площади видеть только культурную деградацию и не видеть возможность культурной революции, если в фильмах и литературных произведениях видеть только фашизм и пошлость и не видеть новых возможностей для нашей практической работы, то грош нам цена. В таком случае мы никогда не перестанем быть в глазах нашего народа символом зла, никогда слово «либерал» не перестанет быть ругательным и никогда либеральные партии не попадут в Думу.

Почему большевистские агитаторы шли к своим врагам - солдатам белой армии? Почему они, рискуя жизнью, работали с ними, и в результате солдаты обеих армий часто братались? Потому что они прагматически обращались к тому идеологическому моменту в менталитете противника, который им был политически нужен, - они умели расчленять смыслы и через это расчленение находить пути к новым синтезам.


Игорь Клямкин:

В условиях гражданской войны братание могло быть лишь в том случае, если белые становились красными.


Алексей Давыдов:

Была еще успешная работа большевиков, в результате которой братались солдаты русской и немецкой армий во время Первой мировой войны. В своей работе они переставали акцентировать то, что эти солдаты - немцы, враги, интервенты, потому что политически это было им не нужно. Они акцентировали лишь те идейные смыслы, которые сближали солдат двух армий. И на этой способности пропагандистов расчленять синкретические смыслы и создавать новые идеологические синтезы большевикам удавалось решать грандиозные политические задачи.

Почему христианским миссионерам удается успешно работать с населением там, где господствует ислам и буддизм? Потому что они не акцентируют различия в диалоге с представителями иных конфессий, а прагматически обращаются к общечеловеческому моменту в их душах - тому моменту, который им нужен в их политических целях. Они умеют расчленять смыслы и, выбрасывая из своих теорий привычные церковно-партийные оценки и схемы, которые им мешают работать, оставляют те, которые помогают. Какие? Только те, которые касаются вопросов жизни и смерти. По такой же схеме работают церковные миссионеры любых конфессий, когда идут в тюрьмы и вербуют среди преступников новых членов своих церквей.

Почему В.Райх, М.Фуко, З.Фрейд говорят о сексуальной свободе как необходимейшем факторе развития свободы человека? Потому что эти авторы умеют расчленять смыслы и не боятся растревожить морального обывателя своими аморальными выводами. Они апеллируют не к устоявшимся мифам, а к тому, что есть, - к реально существующей потребности современного человека быть более свободным и в сексуальных, и в социальных отношениях. В их теориях погибает человек-ханжа, человек-святоша, партийно-церковный демагог с либеральной маской на лице. И через это освобождение рождается новый ресурс развития человеческого в человеке.

Итак, прагматическое расчленение синкретических смыслов, отделение котлет от мух - старый и эффективный способ реализации политических задач и формирования политических проектов. Почему же мы не хотим использовать этот способ?


Игорь Клямкин:

Алексей Платонович, остановитесь на минутку. Чем дольше слушаю вас, тем меньше понимаю. Мы ведь не пропагандисты, не агитаторы, не политтехнологи. Такого способа создания политических проектов, как «прагматическое расчленение синкретических смыслов», я не знаю. Могу согласиться с тем, что одной критики «Русской системы» недостаточно, нужно что-то еще. Но этим «еще» может быть только проект системы альтернативной. Такого проекта сегодня не существует, предложить нам согражданам нечего. И сколько бы мы ни «расчленяли синкретические смыслы», отсутствующий проект это не заменит. Можно выдвигать задачу его интеллектуальной разработки, а можно, как вы предлагаете, исходить из того, что нам до него еще «плыть и плыть», что к нему ведет «долгий и мучительный путь». Боюсь, что при таком отношении мы никуда не приплывем и не придем, потому что будем плыть и идти, не имея цели.

Очень хорошо, что вы считаете себя готовым к диалогу с погромщиками и с людьми вроде героев фильма «Кислород». Я лично в себе такой готовности не обнаруживаю, и был бы вам благодарен, если бы вы рассказали о возможном содержании такого диалога.


Алексей Давыдов:

А почему мы хотим видеть в погромщиках, убийцах, наркоманах, любителях секса только культурную деградацию? Почему мы, такие белые, пушистые, интеллигентные и стерильные, печемся лишь о том, как бы не запачкаться? Но когда мы вдруг с ужасом обнаруживаем, что в нас самих сидит не только личность, но и родовой палиат, и что мы никуда из варварства не ушли, то в нас взрывается инверсия - поворачиваем руль на 180 градусов и начинаем говорить с собою, с варварами, на языке варваров. А почему бы нам не попытаться расчленить смысл варвара и не увидеть в погромщиках не только палиатов, но и граждан, субъектов права? У них не получается быть личностями в силу их исторического воспитания. Им как личностям не дает самореализоваться этакратическая система, которая и над ними, и в них. Поэтому они опускаются до погромов. Вот и все. Просто, как мычанье.


Игорь Клямкин:

С этим, полагаю, здесь никто спорить не станет.


Алексей Давыдов:

Ноесли так, то давайте не только осуждать этих людей, но и попробуем найти в их ментальности тот момент, который отзовется на призыв к либеральному диалогу в понятной для них форме.

И еще о романе Татьяны Толстой «Кысь». Она, видите ли, не выдвинула политического проекта. И хорошо сделала, что не выдвинула. Она, слава Богу, не Чернышевский и не Горький. Художественная литература работает по-другому. Она борется. Но не персонажами с партийными проектами в голове. Она борется за души людей. Ответ же на вопрос «что делать?» формулирует для себя читатель, а не писатель. Из идейного содержания «Кыси» читатель может выстроить для себя актуальный политический проект, но для этого он должен сначала научиться читать художественную литературу. И Пушкина, и Лермонтова, и Гоголя, и Чехова, и Толстую. Пока, осмелюсь заявить, он этого не умеет.

Да, реакция на «Русскую систему» Данилы Багрова, героев «Кислорода», «Бригады», Бенедикта из «Кыси», молодежи с Манежки не адекватна. А мы дали им адекватную программу? Ведь эти культурные типы несут в себе протестный момент. И должны нас услышать. Но они нашу грамотно прописанную и такую очевидную программу не слышат. Почему? Может быть она не адекватна? В чем ее неадекватность? В чем ее оторванность от народа? Мы задавали себе этот вопрос?


Игорь Клямкин:

Такой программы, если понимать под ней конкретный проект институционального устройства государства, альтернативного «Русской системе», не было и нет. А потому и выяснить степень адекватности либо неадеватности этой программы мы не сможем.

Ну а в том, что ее отсутствие можно компенсировать углубленным изучением русской классической литературы, я, извините, не уверен. В том числе, и потому, что литература эта, как и вся русская культура, питалась идеей абстрактного Должного, потенциал которой сегодня исчерпан. А идеи конкретного должного в культуре не возникло, и в данном отношении культурная революция у нас еще даже не начиналась. Об этом, кстати, свидетельствует и то, что вы, говоря о ней, отсылаете нас к опыту большевистских агитаторов и религиозных миссионеров.

Что же касается претензий коллег к Татьяне Толстой по поводу отсутствия в ее романе героев типа Рахметова или Павла Власова, то вы эти претензии, по-моему, придумали. Просто никто из присутствующих не нашел в этом романе того, что обнаружили в нем вы. А именно – симптомов культурной революции.


Алексей Давыдов:

Я все же предлагаю не забывать, что, с точки зрения персонажей культовых фильмов, перечисленных в докладе, и реальных людей с Манежки, либералы - это однозначно символ зла. А с точки зрения участников нашего семинара, проходящего на площадке «Либеральной миссии», эти персонажи - однозначно носители культурной деградации. Что же означает выстроенная нами стена? Это так, господа, если кто не знает, работает в русской культуре манихейско-гностический комплекс.


Игорь Клямкин:

Похоже, что и в нашей среде диалог не всегда получается…


Алексей Давыдов:

Похоже, что так. Но, чтобы он получался, надо пробовать его вести. Что, как понимаю, мы и делаем. Благодарю коллег за участие в обсуждении моего доклада.


Игорь Клямкин:

Спасибо и вам. Ваш доклад стимулировал интересную дискуссию.


ХХХ

Примечания к докладу А.Давыдова

1. http://www.rosbalt.ru/2011/02/28/823896/html

2. Лермонтов М. Собр. соч. в 4-х т. М., 1969. Т.3. С.248.

3. Толстая Т. Кысь. – м., Эксмо. 2006.С.307.

4. Там же. С.309.

5. Там же. С.314.

6. Там же. С.317.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика