Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Модернизация и общество

10.05.2007
Евгений Ясин
Представляем вниманию наших посетителей доклад Евгения Ясина, прочитанный на VIII Международной научной конференции «Модернизация экономики и общественное развитие» (3-5 апреля 2007).

Оглавление:

1. Как меняется мир

1.1. Модернизация: что имеется в виду

Капитализм и современный экономический рост

Постиндустриальная стадия и новая расстановка сил

1.2. Пять цивилизаций

Европейская цивилизация

Восточноазиатская цивилизация

Индия

Индия и Китай – различные пути?

Тектонические сдвиги в мировой экономике

Латиноамериканская цивилизация

Исламская цивилизация

1.3. А что в России?


Вопрос, который поставил перед собой автор доклада, заключается в следующем: Россия нуждается в модернизации, но готово ли российское общество воспринять ее? Этот вопрос активно обсуждается в последние годы. По мнению большинства, реформы по Гайдару или шоковая терапия, предпринятая с целью перевода экономики с плановых на рыночные рельсы оказались неудачны, общество к ним не было готово, они были чересчур радикальны. Это мнение стало общим местом. Но потом, когда в 1999 году стало ясно, что основные задачи рыночных реформ решены, встали новые задачи – модернизации экономики, демократизации политической системы. Тогда снова стали говорить, что общество не готово к демократии, бизнес безответственен, граждане не хотят активно участвовать в общественных делах. Есть и иные мнения: Россия вообще не нуждается в модернизации, ей важнее сохранить свои традиции, свою идентичность, самобытную культуру. Поэтому первым делом нужно договориться о том, что понимается под модернизацией и действительно ли такая модернизация нужна России.

Глава I. Как меняется мир

1.1. Модернизация: что имеется в виду


Очевидно, что к концу советской эпохи Россия заметно отставала от развитых стран по технике и технологии (кроме некоторых областей, связанных с обороной) и еще больше по уровню благосостояния. Нарастающее отставание все более чувствительно воспринималось элитой и, в конце концов, стало важнейшей причиной начала преобразований. Но дело отнюдь не в замене оборудования или обновлении продукции. Речь идет о достижении мировой конкурентоспособности страны в целом и достаточно широкого круга отраслей, чтобы обеспечить ее устойчивое развитие и достойные позиции в ряду наиболее процветающих наций. Для этого мало делать некоторые изделия лучше других. Нужно еще поднять производительность до высшего уровня. Кроме новейшего оборудования требуются еще и люди, владеющие современными компетенциями, высокообразованные и хорошо мотивированные, включенные в систему социальных взаимодействий, которая обеспечивает низкие трансакционные издержки. Таким образом, речь идет о модернизации не просто экономики в узком смысле слова, но и всего общества. Это и вызывает сопротивление, ибо значительная часть населения хотела бы жить лучше, но не желает перемен, опасается их, особенно если они заставляют как-то менять образ жизни, предпринимать какие-то усилия.

Но модернизация вынуждается уже не только переходом к рыночной экономике, но и изменениями, которые происходят в мире, теми вызовами, на которые должна отвечать страна.

Капитализм и современный экономический рост

В XVII-XVIII вв. в Европе устойчивый в течение веков образ жизни стал меняться возрастающими темпами. Ниже приводится табл. 1, заимствованная из работы Э.Мэддисона, которая показывает последствия этих изменений.

Таблица 1. Среднегодовые темпы роста ВВП и населения в Западной Европе и в мире с 1000 по 1998 годы, (%)


Источник: Maddison, 2001, pp. 242, 264, 267.

Изменения состояли прежде всего в развитии рыночных отношений, свободной торговли, частной собственности, конкуренции. Они вылились в итоге в огромный поток нововведений, в короткие сроки преобразивших лицо мира, а также в то, что потом назвали современным экономическим ростом. Англия и Голландия были пионерами, затем к ним из крупных держав присоединились Франция, Германия, США, наконец Япония и Россия.

Быстро нараставшая сила этих стран вызвала волну колониальных захватов и две мировые войны за передел жизненного пространства. Страны, которые вовремя не включились в гонку, пребывая в состоянии прежней неизменности порядков, стали жертвами нападений, унижений и поражений.

В сущности, разрыв в уровне развития и благосостояния, образовавшийся между странами-лидерами (все из Европы и Америки плюс Япония) и странами, сохранявшими традиционную аграрную экономику и феодальные социальные порядки, состоял в том, что первые раньше вступили в эпоху индустриализации и урбанизации. Но затем плоды индустриальной экономики и техники стали поступать в остальные страны и они тоже одна за другой становились на путь индустриализации.

Россия, кстати как и Япония, примыкая к развитым индустриальным странам, все же к началу Первой мировой войны заметно от них отставала, прежде всего в плане тех самых отношений, которые создавали импульсы развития и положили начало современному экономическому росту – напомним, речь идет о рыночных механизмах, частной собственности и конкуренции, равно как и об институтах, поддерживающих их функционирование верховенство закона, независимый суд, демократическая политическая система). Но Россия искала другие пути преодоления отставания и, наконец, их нашла в виде плановой системы хозяйства, индустриализации за счет крестьянства, тоталитарного политического режима.

Какое-то время казалось, что избранная нами модель преодоления отставания, или как позднее стали говорить – догоняющего развития, добивается успеха и способна составить альтернативу рыночной экономике. Многие страны пытались ее реализовать у себя. Но в конце концов стало ясно, что советская система ущербна и не может конкурировать с рыночной экономикой. После Второй мировой войны и уж точно с 70-х годов несостоятельность ее стала очевидной, как и неизбежность развала через бoльшее или меньшее время.

Между тем Япония и Германия, потерпевшие поражение во Второй мировой войне, а также Франция, Италия и другие европейские страны смогли в значительной мере сократить отставание от США, образовавшееся в годы войны и первые послевоенные годы. Японская модель была особенно интересна. Во-первых, она составила явную альтернативу советской – рыночные механизмы с сильным влиянием государства и использованием традиционных социальных структур в массовом индустриальном производстве. Во-вторых, эта модель стала примером для других стран Восточной Азии – Тайваня, Южной Кореи, Гонконга, Сингапура, Малайзии, Таиланда, которые убедились в том, что могут западным методам противопоставить дешевую качественную рабочую силу, способность воспринимать и воспроизводить заимствованные технологии, а затем экспорт на открытые рынки стран-конкурентов. Позднее к ним присоединились Китай, сменивший советскую модель на японскую, и Индия, отказавшаяся, хоть и поздно, от попыток использовать советские методы в сочетании с демократией и ставшая на путь либерализации экономики. Пошли вторая и третья волны успешной индустриализации. Догоняющее развитие в этих и некоторых других случаях стало порождать серьезные достижения.

Тем временем развитые страны, страны-лидеры столкнулись с новыми явлениями. Темпы роста у них оказались заметно ниже, чем в догоняющих странах, а рабочая сила намного дороже. В секторах массового производства их конкурентоспособность стала падать. В то же время в условиях урбанизации сменился режим воспроизводства населения: оно стало стареть, а в ряде стран начался процесс депопуляции. Главным двигателем экономики стали инновации. Но поддержание конкурентоспособности, основанное на высоком качестве постоянно обновляемой продукции и высоких ценах, характеризуется большой неопределенностью, постоянно связано с рисками и напряжениями. Инновации производились в основном на Западе. Догоняющие страны, кроме Японии и Кореи, пока не смогли конкурировать с ним на этом поле. Но они все время поджимают лидеров, ставя перед ними принципиально новые проблемы, которые все трудней решать.

Постиндустриальная стадия и новая расстановка сил

На рис.1 схематично изображена динамика развития основных стран или групп стран, составляющих бoльшую часть мировой экономики. Рисунок показывает, что те страны, которые раньше начинали ускоренное развитие, затем, после завершения индустриализации, снижали темпы роста. Потом наступала очередь других стран осуществить рывок. Они повторяли ту же схему, каждая со своими особенностями. Некоторые еще находятся в фазе индустриализации, быстро растут и, видимо, фаза насыщения у них еще впереди.

Суть насыщения в том, что исчерпываются экстенсивные факторы роста, прежде всего приток рабочей силы из деревни в города, из сельского хозяйства в промышленность и другие виды деятельности, меняется демографический режим, а также достигается некоторый предел заимствования технологий, появляется спрос на собственные инновации. Поэтому можно предположить, что снижение темпов роста для всех стран кроме лидеров означает необходимость перехода к инновационному развитию, тогда как для лидеров этот переход уже состоялся. Вопрос в том, насколько способны те или иные страны, те или иные культуры и социальные системы конкурировать на поле инноваций.

Естественной также представляется гипотеза, что эпоха индустриализации переводит человеческую цивилизацию на принципиально иной уровень развития – от аграрной экономики, господствовавшей тысячелетиями, к экономике инновационной или коммуникационной (неважно, как ее назвать), вероятно, тоже довольно устойчивой, во всяком случае менее чреватой революциями, как технологическими, так и социальными.

Завершение индустриальной эпохи означает также смену демографического режима: от многодетной семьи к нуклеарной, от быстрого роста населения к населению стационарному или даже убывающему, к повышению продолжительности жизни и старению населения. Что особенно важно, этот переход осуществляется по странам, по мере их индустриализации и урбанизации, так что их доли в общей численности населения и объеме мирового продукта меняются, причем в пользу стран менее развитых.

В свое время, в 50-х годах, когда проблемы эти не были особенно остры, преобладала успокоительная теория: рано или поздно все страны и народы пройдут эпоху индустриализации и всюду установится режим стационарного населения, одинаковые доли детей и стариков. Таджикистан, республика с высокой рождаемостью и быстрым ростом населения, поднимет экономику и благосостояние и выровняется по демографическим показателям с Латвией, где более высокая рождаемость среди русских и депопуляция латышей были для последних реальной угрозой уже в 70-х годах. Жизнь показала, что не все так просто.

В том то и дело, что аграрно-индустриальный переход протекает крайне неравномерно, вызывая огромные напряжения и катаклизмы во взаимоотношениях между странами. Сначала лидеры, испытывая искушения от прибывающих сил, стремятся переделить мир в свою пользу. Противоречия между первыми и набирающими темп «преследователями», как в случае Англии и Германии, стали одной из главных причин Первой мировой войны. Вторая мировая война также возникла между развитыми индустриальными странами, но уже с привлечением периферии. После нее противостояние двух блоков, двух идеологий все еще вращается в рамках представлений о мире, в котором круг сильных индустриальных держав, способных им управлять, предопределен. Каждая из сверхдержав вербует себе союзников, не считаясь с тем, что эффект от их поддержки чаще всего будет намного меньше издержек.

Но затем рушится выстроенная за 200 лет колониальная система. Независимость обретают Китай, Индия и множество других стран. Китай набирает высокие темпы роста с конца 1970-х, когда начинаются постепенные рыночные реформы Дэн-Сяопина. Индия – с начала 90-х. Еще до этого Япония демонстрирует с начала 50-х свое «экономическое чудо», завоевывая рынки высококачественной продукцией. По сути ее модель догоняющего развития используют «азиатские тигры» – Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг, а также Малайзия и Таиланд. От Японии они отличаются тем, что там индустриализация началась раньше и была прервана Второй мировой войной, а эти страны после войны проходили индустриализацию практически с нуля, всюду с жесткими авторитарными режимами (или как Гонконг – с иностранной администрацией).

В других частях света также происходили заметные сдвиги, но менее выразительные. Латинская Америка развивалась заметно медленнее, никаких «чудес» там не наблюдалось. Исламские страны временами добивались высоких темпов, но только нефтедобывающие, причем к каким-либо серьезным изменениям их социально-экономических структур это не вело. Нигде в этих странах не замечены достижения инновационного характера. Это верно и для перечисленных выше стран Восточной и Южной Азии, исключая Японию и, возможно, Корею.

Как отмечалось, в развитых странах, где индустриализация уже пройдена, которые вступили в постиндустриальную эпоху и остаются лидерами по инновациям, сменился и демографический режим: население стареет, численность его почти не растет или убывает. Поэтому в период послевоенного экономического бума был создан благоприятный режим для иммиграции, породивший ныне сложные проблемы поликультурного общества. Сходная картина в Японии, но иммиграции в серьезных размерах там пока не было. Японцы ожидают сокращение численности населения своих островов к 2015 году до 90 млн.чел. против нынешних 120 (The Daily Jоmiuri, 22.12.06) и планируют заключить соглашения с некоторыми соседями, включающие вопросы иммиграции.

В Китае население также растет сравнительно медленно, но это следствие давно проводимой ограничительной государственной политики, уже давно породившей сложные проблемы, но и поныне неизменной из-за опасений перенаселения страны. Однако здесь по-прежнему большинство составляет сельское население, готовое уходить в город, как только там появляются рабочие места. Поэтому здесь еще есть большие возможности индустриального роста.

Иное дело в Индии и других странах Южной Азии, в исламских странах, в Латинской Америке и Африке. Только в Индии в последние годы наблюдается повышение темпов экономического роста как правило умеренное, а вот население растет быстро, число рождений на женщину в репродуктивном возрасте до 3 и более, тогда как в Европе, Японии, России – 1,3-1,8. Избыток рабочей силы, проблемы с поиском работы, значительная часть прироста ВВП поглощается новыми ртами и не может быть направлена на развитие. Именно из этих стран потоки мигрантов тянутся в богатые страны с низкими приростами населения.

Возникает вопрос, в чем причины таких различий? Почему одни страны оказались в лидерах, в том числе и сегодня по инновациям? И почему другие добиваются высоких темпов, но питаются в основном технологиями лидеров? А третьи имеют лишь высокие темпы роста населения и вялую экономику? Справедливо ли считать, что различия обусловлены лишь стадией развития страны, политикой государства или стечением обстоятельств, счастливым для одних и несчастным для других? Или все же следует объяснять по крайней мере часть этих различий иными факторами, например различиями в институтах и культуре? Есть весьма веские основания думать, что именно они определяют различия между цивилизациями и уровнем их развития.

Конечно, различия в менталитете, в характере и уровне культуры важны. Это уже очевидно. Но такой ответ недостаточен. Признание этого факта может вылиться в пассивный вывод: да, мы такие, у нас такой менталитет, от судьбы не уйдешь. Если граждане определенных стран, определенных культур хотят жить лучше, причем у себя на родине, они должны понимать, что именно обусловливает их отставание, можно ли его преодолеть, какие именно институты и элементы культуры надо менять, какие усилия и от кого для этого требуются.

1.2. Пять цивилизаций

Попытаемся использовать понятие «цивилизации». Правда, А.Янов забрасывает критическими стрелами всех, кто его применяет, исходя из того, что, как во времена Древнего Рима есть только одна цивилизация и ей противостоят варвары (Янов А., с.54-64). Сегодня это одна европейская цивилизация. Но такой подход не позволяет нам понять различия в культурных ареалах, имеющихся ныне в мире, и оценить их перспективы и творческий потенциал. Хотя вместе с тем явно ставится на обсуждение вопрос об уровне развития культур.

Под цивилизацией условимся понимать совокупность стран и народов, объединенных общими культурными свойствами, сходством языков, институтов, ценностей, общностью исторической судьбы.

В самом широком плане, с допущением исключений, пересечений, граничных структур, выделим из числа существующих ныне в мире пять основных цивилизаций3:

1. европейскую, включая Северную Америку, Австралию и Новую Зеландию;

2. восточноазиатскую, включая Японию, Корею, Китай и страны китайского мира (Тайвань, Сингапур);

3. южноазиатскую, главным образом Индию;

4. исламскую (от Индонезии на востоке до Марокко на западе);

5. латиноамериканскую.

Каждая из них насчитывает около 1 млрд. и более человек. В табл. 2 приведены их основные характеристики по двум ключевым показателям:

а) пройдена или не пройдена индустриализация;

б) каков преобладающий демографический режим.

Таблица 2. Основные цивилизации и свойства их современного развития



В таблице 3 дан прогноз Всемирного банка по этим показателям по важнейшим странам этих цивилизаций до 2020 года. Выделенные цивилизации могут быть сложными, составными, так что их части тоже претендуют на роль самостоятельных цивилизаций. И по отдельным странам тоже наблюдаются большие различия. Но взятые критерии позволяют различить самые общие и сравнимые характеристики развития по каждой из них.

Таблица 3. Прогноз Всемирного банка по темпам роста экономики и населения
в 2005-2020 гг., % среднегодовые



Источник: ?Martin et al., 2006?.

В дальнейшем изложении мы воспользуемся материалами международного симпозиума «Рост следующих гигантов? Анатомия BRICs», который был собран Институтом развивающихся экономик Японской организации внешней торговли JETRO при содействии Всемирного банка и газеты Асахи Симбун 20 декабря 2006 г. в Токио. Доклады на симпозиуме представляют прямой интерес для нашей темы. Докладчики были из ведущих стран трех из пяти названных цивилизаций: д-р Джанг Чжун – Китай; д-р Мурали Патипандла – Индия; д-р Жоао Феррас с коллегами – Бразилия. Кроме них докладчиками были проф. Элис Амсден из MIT и Вил Мартин из Всемирного банка. С их помощью попытаемся оценить основные характеристики современного состояния этих цивилизаций.

Европейская цивилизация

В странах Европейской цивилизации индустриализация завершена, во всех странах преобладает городское население. Оно в целом не растет (или слабо убывает, или так же слабо возрастает).

Основные институты европейской цивилизации – открытая рыночная экономика, сетевая организация хозяйства, частная собственность, защита прав личности и собственности, исполнение обязательств по контрактам, верховенство закона и независимость суда, экономическая и политическая конкуренция, свобода слова, собраний, ассоциаций. Это принципы рыночной демократии, их реализация далека от совершенства, отличается по работоспособности в разных странах. Эти институты в совокупности доказали свои достоинства перед другими институциональными системами. Всякий раз европейской цивилизации предрекают то кризис, то разложение и гибель. Но с той же регулярностью эти прогнозы опровергаются, и из очередных кризисов европейская цивилизация выходит с новым зарядом энергии. Эти институты в совокупности создают редкое сочетание устойчивости и динамизма, вследствие чего кризисы и скандалы, неизбежные в силу самих их свойств, в конце концов переживаются и служат развитию. В итоге – развитая экономика, демократическая система, высокое благосостояние: «золотой миллиард». Культуру этой цивилизации обычно связывают с иудеохристианской религиозной традицией. Правильно было бы говорить также о ее связи с античной цивилизацией и рационалистически-секулярном миропониманием. Последнее уходит корнями в античную культуру, но особое значение приобрело с расцветом науки и философии, в Новое время, пытающихся дать логическое научное объяснение явлениям природы и общества, не прибегая к трансцендентным аргументам веры и мистики. Сегодня, благодаря доминированию этого миропонимания, именно в странах европейской цивилизации достигнуты высокие уровни инновационной активности и благосостояния.

Восточноазиатская цивилизация

Восточноазиатская цивилизация – это прежде всего Китай. Япония по культурным параметрам является ее органической частью, но она, разделив особенности европейского сценария развития, показала также и высокий инновационный потенциал. Тем самым она, а следом за ней Корея, Гонконг, Тайвань и Сингапур доказали способность этой культуры к высшим достижениям. Но Китай, где сосредоточено около 90% населения региона, еще находится в процессе индустриализации. Население растет медленно в силу административных ограничений. Впрочем, по высказываниям самих китайцев, если бы сегодня режим «одна семья – один ребенок», введенный еще в начале 80-х годов, был отменен, это не привело бы значительному росту населения. Прежние семейные нормы подорваны, новые установки уже возобладали. Тем не менее Китай еще располагает практически неограниченными ресурсами дешевой рабочей силы, притекающей из деревни в города. Доля сельского населения сильно сократилась, но все же оно составляет 60% общей численности. Несмотря на быстрый рост, безработица в городах и аграрное перенаселение составляют одну из самых острых проблем Китая.

Во всех странах восточноазиатской цивилизации преобладают авторитарные режимы. Даже японская полуторапартийная политическая система находится под подозрением: хотя основные демократические институты вроде показали здесь свою работоспособность, надо учитывать важную роль неформальных институтов в азиатском обществе. В целом для Японии, да и для других стран региона, характерны глубоко укоренившиеся традиции иерархического устройства, субординации в семье, в общине или организации, в государстве. При этом согласно конфуцианской этике низший обязан подчиняться, но высший несет ответственность перед теми, кого он опекает; ответственность является основой легитимности его власти. Ли Куан Ю, знаменитый лидер Сингапура, считает, что демократия в западном духе вообще не подходит для восточноазиатской культуры, и развитию стран этого региона ее отсутствие до сих пор не мешало (Ли Куан Ю, 2005, сс. 464-466).

Но в последние годы в Японии и в других наиболее развитых странах Восточной Азии традиция иерархии все более подвергается сомнению под влиянием распространения рыночных и правовых отношений, которые объективно дают возможность жить без иерархии, по крайней мере за пределами организации.

Еще одна особенность восточноазиатской цивилизации – веротерпимость и, пожалуй, низкий уровень религиозности. Во всех этих странах множество приверженцев имеет буддизм. В Китае кроме того – даосизм, имеющий национальные корни. Но это по ряду признаков вообще не вполне религия: нет антропоморфного бога, главным божеством считается Путь, который человек должен найти и пройти достойно, хотя не обязательно деятельно. У даосизма есть автор – великий философ Лао-Цзы (580-500 г. до н.э., написавший трактат «Дао-Дэцзин «Книга о пути и силе»). Еще более знаменит Конфуций (551-469 гг. до н.э.), создавший этическую систему, до сих пор принятую с теми или иными различиями во всей Восточной Азии. Кроме того распространены многочисленные верования. Загнутые крыши китайских пагод и высокие пороги в дверях призваны предупредить появление злых духов, которые перемещаются, по преданию, только по прямой.

В Японии наряду с буддизмом также распространена национальная религия – синтоизм. Но в этих странах за редким исключением не было религиозного фанатизма и войн на религиозной почве. Исключения – это гонение императора Цинь Шихуанди (221-210 гг. до н.э.) против приверженцев конфуцианства, а также восстание тайпинов – сторонников христианства, и боксерское восстание (против распространения христианства).

Поэтому восточноазиатская цивилизация выделяется не по религиозному признаку как исламская. Определительный признак – скорей рисовая культура, требующая тяжелого систематического труда, тщательности, терпения.

Индия

Южноазиатская цивилизация – Индия, Шри-Ланка, Непал. Попав под британское господство, эти страны восприняли в основных чертах нормы британского права (сommon law). Национальная пестрота, многоязычие заставили сохранить английский язык в качестве государственного языка, языка бюрократии и образованного класса. Сегодня это конкурентное преимущество страны в международной торговле и кооперации.

Индустриализация в Индии в современном смысле началась в годы Второй мировой войны. До этого колониализм долго держал колонии в положении источников сырья и рынка сбыта для готовых товаров из метрополии. После завоевания независимости Индия многие годы придерживалась социалистически-ориентированной модели догоняющего развития, ориентированного на импортозамещение, с сильными ограничениями для открытых рыночных отношений. В этот период возникло много промышленных предприятий, но темпы роста в целом оставались довольно низкими. Только с переходом к более свободной рыночной экономике в середине 1980-х годов, и открытием экономики в 1991 году темпы возросли, достигнув в среднем за 1990-2004 гг. 6,5% в год. Индустриализация набрала скорость. Известны успехи Индии в информационных технологиях. Индийская компания Баджадж (Bajaj) освоила производство мотоциклов мирового класса, потеснив на внутреннем рынке японскую Хонду [Patipandla, 2006.] Автомобильная компания «Тата-моторс» (Таtа-motors), конкурируя с иностранными фирмами, создала новейшую перспективную модель ультрадешевого автомобиля, приспособленного к условиям Индии (бедное население и плохие дороги) и имеющую все шансы завоевать рынки Юго-Восточной Азии [Economist. 2006. 16 Dec.]. Индийцы демонстрируют высокий уровень предприимчивости и инновативности, как у себя дома, так и за рубежом. Сегодня в Индии сформировался сильный средний класс численностью около 200 млн. человек.

В то же время это цивилизация с очень сильным влиянием традиционных укладов. Религия играет здесь весьма существенную роль, часто она становится поводом для межрелигиозных столкновений. Индуизм – главная религия, кроме него – буддизм и ислам. В деревне живет 67% населения, 35% его общей численности имеют доходы ниже самых низких стандартов прожиточного минимума. Во многом это объясняется не только колониализмом, нехваткой капитала, низким уровнем образования, высокой рождаемостью, но и традиционными институтами и культурой. О них в свое время убедительно писал Г. Мюрдаль [Мюрдаль, 1972])и с тех пор ситуация не очень переменилась.

Индия – демократическая страна, пожалуй единственная из бедных. Объяснений тому дается много. В том числе говорят о британском наследии, которое объединило множество различных стран в единое государство посредством Конституции, права, языка и путей сообщения, а отцы-основатели независимой Индии смогли это наследие сохранить. Другие отмечают роль традиционной кастовой системы, которая формально упразднена, но неформально существует и практически исключает из политической жизни значительную часть населения, поддерживая своего рода ценз происхождения. Демократия получается элитарной, но это придает ей работоспособность. Далее для развития, которое касалось бы уже не только современного сектора, но и традиционного, эти обстоятельства могут создавать серьезные препятствия. Пока эта цивилизация, как и Китай, проходит фазу индустриализации, институциональные и культурные проблемы терпят. Но со временем они станут обостряться.

Индия и Китай – различные пути?

Различные пути – так называется цитированная выше заметка из Economist, а подзаголовок– «Пока китайцы копируют, индийцы изобретают». Далее рассказывается о создании компанией «Тата – моторс» ультрадешевого автомобиля, о чем уже упоминалось выше. Но за этим случаем сенсация в мире экспертов, которые ожидали подобного шага от Китая, третьего в мире производителя автомобилей. Но это сделала Индия, отказавшись от удешевления уже имеющихся моделей и предложив принципиально новую машину. Из этой сенсации делаются далеко идущие выводы: какая из двух моделей догоняющего развития – китайская или индийская – окажется более эффективной. Между двумя моделями не просто различия в политике, но и разные институциональные системы, выращиваемые в ходе модернизации этих стран.

Китайская модель, более популярная в России, сейчас опирается на государство и государственные компании, а также на иностранные инвестиции, привлекаемые на условиях локализации производства компонентов, передачи технологий и экспорта определенной доли продукции, произведенной в Китае. Китайский экспорт в США, превышающий $200 млрд. в год, на две третьи представлен продукцией предприятий, построенных в Китае американским инвесторами [China-Daily. 2006. 29 Dec.]. Здесь рады возможности научиться производить продукцию уже освоенную, скажем, в США, не надеясь сразу создать что-то свое и притом оригинальное.

В Индии, как и в других странах догоняющего развития, роль государства в экономике тоже была значительной, но все же с самого начала независимости в основе лежала частная инициатива. Это было заложено еще в колониальные времена вместе с другими британскими институтами. Политика Дж. Неру представляла вариант фабианского социализма – активное государство, большой публичный сектор, импортозамещение. Но благодаря давнему развитию промышленности в Индии уже к 1947 году был многочисленный класс современных предпринимателей, которых никто не подавлял и не национализировал. Частный бизнес существовал с государственными компаниями и огромными федеральными землевладениями, поскольку земельная реформа была отложена. Сложилась своеобразная двухсекторная экономика.

Если в Японии и Корее к бизнесу применили политику кнута и пряника, то в Индии, по словам М.Патипандла, это был принцип «пряника и взятки» [Patipandla, 2006. р.6.]. Большие семейные империи, возникшие под государственной опекой, Патипандла называет инкубаторными. Они набирали силу в период протекционистской политики импортозамещения, диверсифицировались, распространяя влияние на многие отрасли и, что естественно, пытались влиять и на государственную политику в своих интересах. Но, когда проблема созрела, индийское руководство, в отличие от корейского (Пак Чжон Хи) или российского (Путин), не стало конфликтовать с бизнесом, осуществлять репрессии, но пошло на открытие экономики для транснациональных корпораций. Инкубаторные компании в одночасье оказались в конкурентной среде. Выросли они как громоздкие иерархически организованные структуры, сходные с госкомпаниями, но чтобы выжить, вынуждены были перестроиться с учетом требований современного менеджмента. Или погибнуть.

Собственно, в этом отличие индийской модели от китайской. Частная инициатива и международная конкуренция против государственной опеки. Итог: инновации вместо копирования, более высокая эффективность. Упомянутые примеры Баджадж, Тата-моторс служат подтверждением этого вывода. Еще один пример. Наиболее известная история успеха в Индии – компания Инфозис, с 1980-х годов начавшая заниматься оффшорным программированием. Этому способствовало появление в стране американской «Тексас Инструментс». Спроса в самой Индии не было. Пришлось сразу вступать в международную конкуренцию, правда, на недавно возникшем рынке. Но нужен был большой капитал. Дело начали четыре технократа из среднего класса без финансовой помощи со стороны. Помогли бум на мировом IT-рынке и девальвация рупии. Сегодня это эталон успеха на рынке софтвера.

В Китае тоже есть подобные примеры. Но пока, – подводит итог Патипандла, – Китай достигает темпов роста 8% ежегодно при объеме сбережений в 45% ВВП, Индия – 7% роста при сбережениях 20%. В Китае главным образом идет заимствование западных технологий и образцов продукции, в Индии можно констатировать появление собственных инновационных продуктов с мировой конкурентоспособностью.

Но верно и то, что в Индии более тяжелый традиционный сектор. Все достижения за его пределами. Современный сектор как Инфозис, скорей связан с мировым рынком, чем с собственной национальной экономикой, где две трети населения копаются в земл, как 200 лет назад. В этом смысле китайская модель, видимо, более органична: она не гонится за эффективностью, задача победить в международной конкуренции за инновации не ставится, больший акцент делается на экспорт трудоемкой и дешевой продукции, хотя все более сложной [Martin et al., 2006; Rodriс, 2006]. Конкурентоспособность обеспечивается дешевизной рабочей силы. Впрочем, и для индийской экономики это главное конкурентное преимущество.

Тектонические сдвиги в мировой экономике

В том же докладе Вила Мартина и его коллег [Martin et al., 2006] приводятся результаты расчетов на имитационной модели влияния роста Китая и Индии на мировую экономику. Ниже в табл. 4 приведены некоторые их этих результатов, касающиеся влияния роста экспорта этих стран на торговлю других стран и регионов мира, а также роста их экспорта с учетом качества продукции обрабатывающей промышленности за 2005-2020 гг. Авторы пишут, что это не прогноз, а только некий эксперимент, позволяющий понять последствия взаимодействия некоторых основных факторов, важных для мировой экономики.


Таблица 4. Эффект роста экспорта продукции обрабатывающей промышленности Китая и Индии к 2020 г.
(относительные проценты к базе 2005 г.)



Источник: Martin W., 2006.


Если будут выполняться предпосылки, заложенные в модель, а они достаточно разумны, во всех основных центрах мировой экономики экспорт по основным товарам сократится, в том числе из Европы и США, Японии, Латинской Америки, стран Ближнего Востока и Северной Африки. В случае ожидаемого повышения качества китайских и индийских товаров это сокращение окажется заметно больше. Так, экспорт электроники из США при условии роста качества в Китае и Индии сократится на 11% вместо 3,5%, если он наблюдаться не будет.

В России и странах бывшего СССР сокращение экспорта по товарам легкой промышленности (текстиль, одежда, кожа) вряд ли окажется ощутимым из-за его незначительности, но будет заметным по машинам и оборудованию и по электронике. Намного более существенен тот факт, что продукция отечественной обрабатывающей промышленности придется с гораздо большим трудом пробиваться на мировые рынки, да и в стране конкуренция усилится. Исключение составят лес и металлы, на которые будет предъявлять спрос растущая индустрия Китая и Индии.

Как мы видим, для всех стран рост экономики Китая и Индии в ближайшие десятилетия составит серьезный вызов, структура мировой экономики весьма существенно изменится. Многие страны будут испытывать нарастающий кризис конкурентоспособности. Выходы из него – либо повышение конкурентоспособности за счет снижения стоимости, прежде всего рабочей силы, это ход назад, что вряд ли возможно. Второй выход – постоянный поток инноваций, рост производительности, появление новых продуктов, которые опережают наступление дешевых и все более качественных товаров от новых экономических гигантов. Для России вызов будет особенно чувствительным, потому что в течение всех лет застоя, когда Китай уже начал свой подъем, и трансформационного кризиса, когда этот подъем достиг максимальной скорости, наша страна в мировой конкуренции не участвовала. И сейчас на каждом шагу обнаруживает свое отставание не только по сравнению с развитыми странами, но и с теми, кому недавно, казалось бы, мы еще оказывали техническую помощь.

Латиноамериканская цивилизация

Было бы естественно соединить эту цивилизацию с Испанией и Португалией, бывшими метрополиями, культурно тесно связанными и со странами Латинской Америки. Л. Харрисон говорит об иберо-католической культуре [Harrison, 1992]. Но в последние годы Испания и Португалия тесно интегрировались в Европу и их отличия от стран Латинской Америки заметно возросли.

В культурном плане Латинская Америка многорасовое и поликультурное общество. Есть страны с преобладанием индейского населения – Боливия, отчасти Перу. Модельная страна – Бразилия. Она и самая крупная, и наиболее многообещающая из стран Латинской Америки.

Бразилия, как и другие страны региона – страна христианская, католическая, с заметным влиянием религии. Она еще проходит индустриализацию, хотя на этом пути, пожалуй, прошла дальше чем Индия и Китай. Здесь выше производительность, выше доходы населения. Но население растет быстро. Кроме того, разрыв между бедными и богатыми – один из самых высоких в мире. Ж.Феррас [ Ferras et.al., 2006] отмечает, что Бразилия не отличается высокими темпами роста ВВП (2% в год за 1990-2004 гг.), но она привлекла внимание авторов доклада «Голдман-Сакс», включивших ее в BRICs, своими потенциальными возможностями. Пока потенциал используется не полностью. Феррас считает, что причины тому –макроэкономическая неопределенность, краткосрочность и реактивность политики властей (то либерал Кардозо, то социалист Лулу). Природные ресурсы велики, но их эксплуатация недостаточно активна. Индустриализация, ориентированная на импортозамещение в свое время создала трудности с платежеспособностью по внешним обязательствам и до сих пор вызывает низкий уровень доверия к бразильским заимствованиям, тем более что общественный сектор хронически неплатежеспособен. Феррас пытается все препятствия для развития бразильской экономики объяснить чисто экономическими же причинами. И практически всегда его доводы убедительны.

Он пишет об экономической системе, которая может либо стимулировать, либо ограничивать реализацию конкурентного потенциала компаний. Если рынки нединамичны, более жизнеспособные компании расширяются посредством приобретения других, хуже работающих предприятий, с целью получения их доли рынка, но без увеличения производственных мощностей или обновления продукции и основного капитала. Компании, действующие на стагнирующих рынках, не получают стимулов к изменениям: вводятся локальные инновации, заменяется устаревшее оборудование или внедряются новые технологии только на наиболее критических участках производства, в той мере, какая необходима, чтобы не подпускать конкурентов. В капиталоемких отраслях необходимые инвестиции в современные технологии блокируются из-за неспособности рассчитаться по кредитам или отсутствия благоприятных перспектив роста продаж. Если в данной экономике большинство фирм оказывается в подобном положении, ее перспективы весьма смутны.

Напротив, динамичные рынки стимулируют компании к постоянным усилиям повышать конкурентоспособность. Постоянное обновление производственных линий, введение современных технологий, воплощенных в капитальных активах или в создании новых заводов, ведут к расширению рынков. Позитивные перспективы роста в этих условиях имеют реальные основания. Но надо, чтобы такие динамичные рынки преобладали. Здесь формируется инновационный потенциал, символом которого для Бразилии стал среднемагистральный самолет «Эмбрайер». Феррас считает, что в Бразилии динамичные рынки не доминируют.

Объяснение бразильской ситуации: из-за длительной неопределенности, – она рассматривается как стратегический фактор – компании ищут гибкости по трем линиям: финансовая гибкость, включая снижение задолженности и увеличение неоперационных доходов через финансовые инвестиции, но избегая производственных инвестиций; рыночная гибкость, позволяющая увеличивать продажи на местных и зарубежных рынках в зависимости от относительных цен; производственная гибкость, посредством которой компании могли бы адаптировать производство к колебаниям спроса через аутсорсинг, рационализацию или улучшение продукта. В условиях длительной неопределенности эти процессы приспособления дают преимущества тем, кто способен в неблагоприятных условиях оттягивать до последней возможности сроки замены имеющихся мощностей, а также сопротивляться вложениям в основной капитал. Большие фирмы способны следовать этим правилам тем дольше, чем больше их размер, но и над меньшими фирмами «не каплет». В результате внутриотраслевые разрывы в производительности нарастают годами. Эти выводы изложены в статьях (Ferraz, Kupfer, Serran, 1999; Kupfer, Rocha, 2005). Речь идет о давно замеченном феномене сосуществования при определенных условиях различных укладов – современного и традиционного. Это характерно для многих развивающихся стран и свидетельствует о несовершенстве рынков.

Я бы не стал столь подробно излагать эти положения доклада Ферраса, если бы они не описывали явления, весьма типичные для современной российской экономики. Достаточно сказать, что по данным обследования Высшей школы экономики и Всемирного Банка осенью 2005 года более 1000 предприятий обрабатывающей промышленности разрывы по производительности между отраслями не превышали 3-3,5 раз, а внутри отраслей достигали 25 раз.

Феррас объясняет это явление длительной неопределенностью – специфической особенностью бразильской экономики. Применительно к России я бы говорил, во-первых, о революционных переменах, приведших к возрождению бизнеса и естественных для этого периода рисках, о первоначальной склонности к поиску ренты, к нарушению прав собственности. Затем, после кризиса 1998 года и до 2003 года уверенность бизнеса в позитивных перспективах нарастала. После 2003 года с усилением давления государства на бизнес его активность упала, но все равно прирост инвестиций в основной капитал не опускался ниже 10% за год, хотя мог бы подниматься до 20-25%. Во-вторых, следует принять во внимание деформации советской экономики, отсутствие в ней механизмов рыночного отбора, что само по себе делало экономику гетерогенной. Это как бы фактор наследия.

Стало быть, есть некие факторы, свойственные развивающимся и переходным странам, сходные по проявлениям и препятствующие использованию их потенциала. Я полагаю, это в конечном счете специфические институты и культура, ведущие к несовершенству рынков.

Л.Харрисон говорил о специфических свойствах иберокатолической культуры, и по сей день сохранившихся в Латинской Америке. Как правило это неформальные нормы, но действующие порой жестче формальных – различные правила поведения в зависимости от того, свой или чужой, малый радиус доверия. Мне Бразилия напоминает Италию, как зеркальное отображение относительно экватора: юг Бразилии – Сан-Пауло и штат Рио-Гранде-до-Сул, плотно заселенные итальянцами и немцами, напоминает Северную Италию. Здесь главные центры деловой жизни. Север Бразилии – это юг Италии: говорят, южнее Неаполя труд считают позором. Исследование Р. Патнэма [Патнэм, 1996? сохраняет силу своих выводов, сколько бы его не критиковали. Феррас, правда, утверждает, что в Бразилии сегодня дело обстоит иначе: фавелы Сан-Пауло и Рио-де-Жанейро – это уже не географический, а социальный «север». Это разные слои одной нации, по-разному проходившие социализацию. Мы говорили выше о гетерогенной экономике, в которой существуют разные уклады, предприятия разной эффективности работают рядом, хотя худшие из них могут приносить хозяевам убытки или нищету работникам. Но также, видимо, существуют и люди с разными ценностными представлениями – одни за высокими заборами, другие – в фавелах, куда боится заходить полиция. Между ними стена недоверия, которая влияет и на развитие экономики. Видимо, нечто подобное имеет место и в Индии, и, возможно, в менее заметной степени в Китае. Это, наверное, общая черта развивающихся стран, конкурентное преимущество которых – дешевая рабочая сила. Ее обратная сторона – ущербное положение бoльшей части населения и институты, удерживающие ее в таком положении. Своеобразная культура нищеты: образ жизни, позволяющий выживать, довольствуясь малым и видя благо в ничегонеделании.

Пока продолжается индустриализация, а она продолжается во всех рассмотренных странах, хотя и разным темпом, пока определенная часть бедных слоев из традиционной экономики вовлекается в современный сектор и имеет шанс улучшить свое положение, институты и культура могут развиваться в меру понимания надвигающихся проблем и не являться до поры до времени ограничениями развития. С завершением индустриализации, исчерпанием возможностей включения занятых в традиционном секторе в более современные сектора, если не будут вскрыты возможности инновационного развития, следует ожидать заметного снижения темпов роста и обострения социальных проблем.

Исламская цивилизация

Хотя в разных цивилизациях, рассмотренных выше, каждая имеет преобладающую религию, все же не религия или не только она определяет их культурную основу. Говоря об исламской цивилизации, именно религию мы берем в качестве определяющего признака. Почему? Можно ведь включить исламские страны в другие цивилизации, например Пакистан и Бангладеш – в южноазиатскую, а Турцию – в европейскую. При этом мы обнаружим известную искусственность такого членения, чужеродность исламских стран, включенных хоть и в близкие, но иные цивилизации. Видно, в них религия действительно является главным фактором культурной идентификации. Можно обсуждать вопрос, в чем причина такого положения, но, тем не менее сам факт следует признать.

Исламские страны делятся на две категории – нефтедобывающие и остальные. Аллах вознаградил правоверных, но не всех: Афганистан, Пакистан, Бангладеш, Малайзия, а также Марокко, Сирия, Йемен, Египет, Турция, если брать по крупному, оказались обделены. Зато другие могут жить за счет нефтяной ренты. Это открывает им доступ ко всем благам современной цивилизации, и притом без нужды добиваться умения производить какие-то конкурентные готовые изделия, реализовать инновации и.т.л. Эти страны могут позволить себе ничего не менять в институтах и культуре, пока из скважин поступает нефть и на нее на мировом рынке хорошая цена. Кому с нефтью не повезло, находят средства существования, в том числе от сельского хозяйства, других полезных ископаемых, услуг. Все исламские страны ныне проходят фазу индустриализации, но весьма медленно. Это касается и нефтедобывающих стран, где все отрасли кроме нефтяной промышленности и услуг развиваются слабо. Можно привести примеры заботы о развитии современных производств, например в ОАЭ, но работают на этих производствах в большинстве иностранные рабочие и специалисты. Только две исламские страны, причем ненефтяные, добились настоящего успеха в индустриализации – Турция и Малайзия. Турция стала светским государством при Ататюрке и лучше других понимает достоинства европейской цивилизации. Малайзия поднялась вместе с «азиатскими тиграми» во многом благодаря японским инвестициям и своим китайским деловым кругам. Во всех исламских странах велика доля традиционного сектора, а традиционный, веками сохраняющийся образ жизни виден повсюду, в деревне и городах.

Для исламских стран традиционны авторитарные режимы. Из ныне существующих государств только в двух-трех политические режимы условно можно назвать демократическими. Многолетний лидер Малайзии Махатхир Мохаммад, как и Ли-Куан-Ю в отношении восточноазиатской цивилизации, утверждал, что ислам и демократия в европейском понимании несовместимы. И при этом его страна успешно прошла индустриализацию. Действительно ли авторитаризм врожденное свойство исламских народов? Тогда их отставание на поле инновационной экономики станет неотвратимым. Мало успешно заимствовать, надо научиться придумывать самим. Высокий прирост населения, относительно низкий уровень социального развития, даже при высоком благосостоянии, основанном на нефтяных доходах, низкий инновационный потенциал – общая характеристика исламской цивилизации в современном ее состоянии. Отсталость очевидно связана с институтами и культурой, ей присущими. Но привязанность к ним, особенно под сильным влиянием религии, также весьма велика. Проникновение европейских благ и ценностей, порой их агрессивное наступление, вызывают ощущение унижения и ответную, тоже зачастую агрессивную реакцию. Так называемое столкновение цивилизаций ныне сводится к определенному противостоянию соседних европейской и исламской цивилизаций. Другие цивилизации, хотя они тоже испытали прелести европейского империализма, реально в конфликте с европейской цивилизацией не находятся. При таком взгляде на вещи становится очевидно, что значение столкновения цивилизаций явно преувеличено.

Но что все же надо иметь в виду? Европейская цивилизация и сегодня лидирует, но отсутствие роста населения, наплыв в страны этой культуры инокультурных иммигрантов создают видимость ее перехода в стадию упадка. Может быть это и так, но вероятней то, что европейская цивилизация уже перешла в следующую, информационно-коммуникативную или инновационную стадию развития, тогда как другие цивилизации еще находятся в фазе перехода. При этом они сталкиваются с необходимостью изменения своих традиционных институтов и культур, заимствования более продуктивных элементов другой культуры. Это вызывает напряжения разной силы. Развитие неравномерно и отдельные страны в этом процессе могут подниматься быстрее других, или отставать, подвергаться угрозам, сопротивляться модернизации в разной мере. Такие ныне беспокойные времена.

1.3. А что в России?

Итак, в течение ближайших десятилетий на мировых рынках развивается острая конкуренция гигантов. Запад с демографически ослабленных позиций будет отстаивать свои позиции технологического и инновационного лидера, для чего ему понадобится непрерывно генерировать инновации. Минимум раз в 20-30 лет от него должны исходить волны технологических революций. Остановиться нельзя!

Восточноазиатская цивилизация будет наступать прежде всего ростом производства, повышая свою долю в мировом валовом продукте, но также претендуя на роль инновационного лидера. В лице Японии она доказала свою способность конкурировать с Западом на этом поле. Но важно как будут разворачиваться дела в Китае. Культурные ограничения начнут сказываться уже через 15-20 лет. На повестку дня станут политические изменения. Южноазиатская цивилизация, Индия будут также быстро расти, конкуренция на мировых рынках развернется и с Китаем, и с Западом. Культурные ограничения роста, очевидно более сильные, будут сказываться все время и со временем приобретут критическое значение. Но инновационный потенциал, видимо, начнет использоваться быстрее – в тесной кооперации с Западом и как конкурентное преимущество против Китая.

Латиноамериканская цивилизация, скорее всего, не изменит своих позиций на рынках. Культурное отставание будет сохраняться, различия современного энергичного Сан-Пауло с полусонным Ресифе вряд ли исчезнут. Но все три цивилизации будут использовать аргумент дешевой рабочей силы по крайней мере 20-25 лет. Она будет постепенно дорожать, урбанизация будет съедать разрыв с развитыми странами в приросте населения и в конечном итоге должно произойти выравнивание демографических режимов. Трудности институциональных и культурных изменений будут тормозить эти процессы: чем они медленнее, тем дешевле рабочая сила, тем дольше в странах догоняющих цивилизаций будет сокращаться разрыв между современным и традиционным секторами. Исламская цивилизация, судя по сегодняшнему состоянию, будет замыкать список, как и ныне питаясь доходами от природных богатств и эмоциями относительно тех, кто уходит вперед. И это просто констатация факта наибольшего консерватизма исламских институтов и ментальности.

А что же Россия в этой игре миллиардных гигантов? Хочу подчеркнуть это, потому что до сих пор мы мыслим себя «в концерте» так называемых великих держав – Германии, Франции, Британии, США, Японии, – главным достоинством которых была военная и промышленная мощь. Остальное – периферия, с которой можно было не считаться. Теперь ситуация меняется. На сцену выходят Китай и Индия, возвращающие себе былое значение. Нефть может заменять промышленность и культуру.

Многие русские национал-патриоты настаивают на том, что Россия – самостоятельная цивилизация, отличная и от Запада, и от Востока. Возможно, они правы, ибо мы во многом не похожи ни на кого. Но сегодня это имеет второстепенное значение, ибо страна сталкивается с новыми вызовами, на которые должна найти ответ. В том числе решить: относит ли она себя к какой-либо цивилизации или идет особым путем. Думаю, что при всех наших особенностях мы принадлежим европейской цивилизации. Мы ее представляем на берегах Тихого океана. Так думает и большинство россиян.

В табл. 5 приведены оценки конкурентных преимуществ России и ряда других стран и цивилизаций, а также ограничения их развития. Мы видим, что Россия имеет ограничение роста по трудовым ресурсам, как и Европа. Китай, Индия, Бразилия и страны ислама этого ограничения не имеют. Это значит, что они могут принимать капитал и обращать его в экономический рост, правда в той мере, в какой будут позволять свойственные им институты и культура.

Таблица 5. Факторы развития и конкурентные преимущества стран и цивилизаций



Зато по природным ресурсам Россия имеет конкурентное преимущество, как исламская цивилизация и Бразилия. Но у них избыток рабочей силы. Капитал, как показано, ныне ни для кого не является ограничением, рынки капитала доступны. Китай, Индия и отчасти Бразилия, обладая рабочей силой, привлекают и прямые иностранные инвестиции, обращая их в рост. Европа, будучи крупным экспортером капитала, сталкивается с дороговизной его вложений у себя: слишком дорогая рабочая сила, слишком много государственных регламентаций. Инвестиции должны давать существенное повышение производительности и быть насыщены инновациями. Россия, предъявляя высокий спрос на инвестиции для модернизации, имеет свои немалые ресурсы, и может привлекать капиталы с рынков, но оказывается не в состоянии эти ресурсы полноценно использовать, обращать их в высокие стабильные темпы роста. Почему? Прежде всего из-за ограничений по рабочей силе: выбирать придется только те проекты, которые обеспечивают высокую производительность труда. Как в Европе. Имеющиеся же ресурсы, в том числе от экспорта нефти и газа, трудно использовать в стране из-за ограничений в институтах и культуре, а также в активности государственного вмешательства в экономику. Это приводит к сравнительно низкой деловой активности: бизнес избегает масштабных долгосрочных проектов.

Преодолеть ограничения по труду Россия в ближайшие десятилетия Россия не сможет. В этом плане она не способна конкурировать ни с Китаем, ни с Индией, ни с Бразилией. Это означает, что использование модели догоняющего развития для нее закрыто. Россия уже прошла фазу индустриализации и урбанизации. Правда, не очень удачно, но ресурс израсходован. В этом плане мы опять же схожи с Европой. Для нас, как и для нее, остается только инновационная модель развития. Но ее использование упирается в изменения институтов и культуры, которые могут повысить до максимума деловую активность. А вот здесь у нас по сравнению с Европой и США есть одно преимущество, оно же и ограничение: наши институты и культура, в отличие от экономики в целом, содержат ресурсы догоняющего развития, мы можем их менять. Вопрос в том, сможем ли мы его использовать с той энергией, которая вынуждается серьезностью вызова. Россия как бы зависла между новыми мировыми игроками, – с одной стороны, Бразилией, Индией, Китаем, оказывающими давление дешевой рабочей силой и захватом рынков, и с другой стороны странами-лидерами инновационного развития, от которых мы явно отстаем, но все же имеем шансы. Пока мы отделывались от плановой экономики, время утекло. Надо быстро определяться и энергично действовать.

Пока понимание того, насколько серьезен вызов, недостаточно и со стороны властей, и тем более со стороны общества. Сохраняется иллюзия, что мы можем пойти по пути не Европы, а, скажем, исламской цивилизации, сделав упор на природные ресурсы и активность государства. Напомню, доходы от нефти и газа могут быть важным резервом, способным предотвратить неожиданности, но не могут обеспечить долгосрочное развитие и конкурентоспособность страны, если они не встречаются либо с дешевой рабочей силой, либо с инновационным потенциалом, зависящим от институтов и культуры. Последние даются только знаниями и умениями людей, в стране живущих, а также социальной организацией, способной обратить их в рост экономики и благосостояния. А вот навредить могут, если неумеренные расходы превращаются в инфляцию.

Таким образом, мы, во-первых, обречены добиваться инновационного развития. И не имеем в этом плане никакого запаса времени, в отличие от Китая, Индии или Бразилии. Это и ответ на вопрос, зачем нам модернизация. Во-вторых, добиваться этого можно только посредством социальных и политических реформ, изменяющих институты, а затем и культуру в направлении, обеспечивающем повышение инновационного потенциала. Это и ответ на вопрос о том, какой должна быть у нас модернизация. В-третьих, государство и элита обязаны готовить общество к необходимым переменам, добиваться позитивного восприятия им этих перемен, а не создавать препятствия на их пути в интересах тех или иных частных групп. Если такие препятствия будут создаваться, значит, мы все вместе не смогли ответить на вызов.

2. Условия инновационного развития и необходимые институциональные изменения

Итак, путь догоняющего развития, по сути, закрыт. Точнее, технологические заимствования возможны и нужны, но они дадут эффект только на короткой дистанции. Для нас модель инновационного развития оказывается безальтернативной.

Следует признать, что эта мысль, может быть не вполне четко, но все же осознана правящей элитой. Во всяком случае еще в 2001 году В.Путин заявил о необходимости перехода от сырьевой экономики к инновационной. Он также поддержал идею национальной инновационной системы, которую давно вынашивал А.А.Фурсенко. От этой отправной точки пошли идеи реформирования науки, включая Академию наук, а также создания различного рода инновационных фондов и иных институтов. В частности, в 2002 году Фонд содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере (чтобы не сломать язык, его называют фондом Бортника по имени руководителя), приступил к реализации программы инновационных проектов «СТАРТ», воспроизводящим основные идеи американской программы SBIR, действующей еще с 1960-х годов и принесшей несомненный успех. Число инициатив в этой сфере множится, дело дошло до создания технопарков, технико-внедренческих ОЭЗ и т.п. (Эксперт. 2007. №1-2, , с.57). Но, по правде, серьезных успехов на инновационном направлении пока нет. Главная причина состоит в том, что в стране не созданы реальные условия для масштабного формирования инновационной экономики. Это будет видно из последующего изложения.

Попытаемся представить себе условия, которые необходимы для перехода к инновационной экономике и те институциональные изменения, которые понадобятся для их создания. Есть некая общая предпосылка, состоящая в достижении минимального стандарта благосостояния. Предположим, он выражается в душевом ВВП, равном 5тыс. долл. в год. Этот стандарт нами достигнут, если считать по паритету покупательной способности.

Других условий я насчитал 7:

- свобода творчества;

- свобода предпринимательства;

- конкуренция;

- высокий уровень образования;

- наука;

- индустрия инноваций;

- социальный капитал, доверие.

Имеется в виду, что эти условия должны быть обеспечены на конкурентоспособном уровне, т.е. на таком же или выше, чем в странах с уже работающей инновационной экономикой. Рассмотрим теперь содержание этих условий и те институциональные изменения, которые потребуются у нас для их создания.

Свобода творчества

Свобода творчества – ядерное условие инновационной экономики. Суть творчества – поиск неординарных решений в самых различных областях. Свобода творчества необходима, чтобы расширить для каждого поле поиска, снять ограничения, за которыми, возможно, и находятся лучшие решения.

Каждый человек живет в мире ограничений, формальных и неформальных, которые сужают его свободу выбора, но одновременно облегчают жизнь, позволяют многое сделать автоматически, без включения мышления и выбора решений. Если ограничений слишком много, пространство свободы чересчур сжимается, возможности для творчества сокращаются. Тем самым сокращается пространство открытий и инноваций.

Следует подчеркнуть: важна не абстрактная свобода, важен оптимальный баланс свободы творчества и ограничений. Этот баланс в конечном счете каждый ищет для себя. Но и общество, накладывая свои ограничения, также участвует в этом поиске. Инновационная экономика предполагает, что баланс смещается в пользу свободы, ограничения, по крайней мере внешние по отношению к личности, должны сокращаться.

Общество так устроено, что у людей разные способности и значительная их доля предпочитает, чтобы жизнь была четко регламентирована, чтобы самим думать поменьше. Они обычно не очень ценят свободу, до той поры, пока она не оказывается нужна для жизненно важных нужд. Но каждый составляет свою картину мира, в котором старается найти себе место, причем так, чтобы оправдать образ жизни и уважать себя, ценить свое достоинство. И в этой картине важное значение имеет занятие человека, соответствие его личным способностям и склонностям, стало быть, удовлетворение своим собственным трудом и той долей творчества, которая в нем содержится. Разумеется, занятие должно доставлять средства существования для себя и семьи по общественно принятым стандартам.

Но есть определенная доля людей, их обычно меньшинство, которые явно или неявно обладают бoльшими способностями, талантами в той или иной области. Им нужно больше свободы для творчества, они стремятся избавиться от излишних регламентаций и ограничений. Вопрос в том, будут ли эти ограничения и регламентации строиться скорее по максимуму, с ориентацией на тех, кому много не надо, или же скорей по минимуму, с ориентацией на тех, кто больше нуждается в свободе для творческой деятельности. Представляется ясным, что для инновационной экономики подходит минимум регламентаций, чтобы как можно лучше использовать творческий потенциал людей.

Творчество теперь зачастую обозначают иностранным словом креатив. В своей книге «Креативный класс: люди, которые меняют будущее» Ричард Флорида замечает, что название новой стадии развития экономики – «информационная» или «экономика знаний» – неточно. Современная экономика приводится в действие человеческой креативностью. Креативность превратилась в «основной источник конкурентного преимущества» ?Флорида, 2005, с.19]. Инновационную экономику можно иначе назвать экономикой креативной.

Флорида цитирует стэнфордского профессора Пола Ромера: «заметный рост жизненных стандартов – не считая увеличения конкурентоспособности на рынке – всегда зависит от хороших рецептов, а не от размеров порций» ?Там же, с.35].

Вдумайтесь, не так важно количество, как новизна. Творчество всегда присутствовало в человеческой деятельности. В новое время промышленная революция стала следствием потока инноваций с резко возросшей интенсивностью.

Правда, в истории капитализма затем была организационная эпоха, когда концентрация производства и рост монополий посредством серии организационных инноваций, позволивших создать массовое производство стандартных изделий и реализовать экономию на масштабе, стали подавлять креативность и инновации организаций. Но теперь это время прошло, выявилась необходимость поддерживать новую форму баланса между организацией и св



комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика