Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Андраник МИГРАНЯН, политолог, член Общественной палаты РФ СЛЕДУЕТ ДАТЬ ПУТИНУ ШАНС

02.08.2006

О концепции авторитарной трансформации

Проблемами перехода от тоталитаризма к демократии я занимаюсь в течение уже весьма длительного периода. С конца 1980 годов я развивал и модифицировал свою концепцию авторитарной трансформации, т.е. перехода от тоталитаризма к демократии через авторитаризм. Впервые она была изложена в сборнике, который редактировал Игорь Клямкин и который был издан в 1988 году в институте, возглавлявшемся в то время Олегом Богомоловым. Потом я представил ее в статье, напечатанной в «Новом мире». Но наибольшую известность она получила благодаря публикации в «Литературной газете», хотя в той публикации концепция по существу изложена не была, а содержались только отдельные тезисные, достаточно жесткие формулировки.

Я предполагал тогда, что должны быть две фазы авторитаризма: первая при выходе из коммунизма, а вторая - при переходе к модернизации и трансформации экономической и политической системы. Но авторитарная фаза при выходе из коммунизма у нас не состоялась из-за того, что началась радикальная политическая реформа, о чем я в те годы тоже много писал. XVIII партконференция и все последующие события привели к тому, что страна рухнула, как я и предвидел.

Еще в «Новом мире», а также в целом ряде последующих публикаций я предупреждал: если мы пойдем путем радикальной политической реформы, то страну не удержим. А в сентябре 1990 года в «Известиях» в статье «Союз нерушимый?» я уже констатировал, что стране не быть. Я описывал двойное крушение центра: союзного центра и центра политического. Сохранить страну было уже невозможно, поляризация шла и по линии «центр – республики», и по линии «радикальные демократы – охранители». К августу 1991 года это привело к полной катастрофе. В итоге нам не удалось осуществить плавный выход из прежнего состояния - такой, который китайцы осуществляют из коммунизма, а страны Юго-Восточной Азии – из авторитаризма.

Безусловно, плавность в данном случае – вещь относительная. Понятно, что на каком-то этапе всё равно должен был произойти разрыв, после чего должно было состояться нечто подобное пакту Монклоа в Испании. Или тому, что произошло в Аргентине после ее поражения в Фолклендском кризисе, когда генералы вынуждены были отойти от власти. Но предпосылкой и того, и другого сценария является формирование к моменту разрыва определенных основ гражданского общества, необходимых элементов для перехода к демократии. Ничего похожего ни в СССР, ни в образовавшемся у нас после августа 1991 года хаосе не было. Вышедшая из СССР Россия была всего лишь протогосударством, а не реальным государством. Она имела крайне слабые институты, и вся ее политическая система держалась некоторое время исключительно на харизме и массовой поддержке населением Ельцина.

Собственно, он один и олицетворял в тот момент всю российскую политическую систему. А после реформ 1992-1993 годов у нас получилось то, что Гильермо О’Доннел называет делегативной демократией. Суть ее в том, что в условиях реальной слабости политических институтов всё держится на харизме и авторитете одного человека, политического лидера страны, но в связи со сложностями проведения реформ его харизма неизбежно и последовательно уменьшается, авторитет падает, что ведет к резкому и еще более серьезному ослаблению институтов. Обратной связи нет, хаотизация политического процесса нарастает, слабость лидера и тех политических институтов, на которые он опирается, становится угрожающей, страна оказывается не в состоянии ставить и решать какие-либо серьезные политические задачи. Не случайно я потом назвал этот период периодом потери государством своей субъектности.

Он продлился с 1993-го по 1996 год. 1996 год – нижняя точка, полная потеря субъектности. Это - приватизация власти олигархами, «приватизация» ими семьи президента, это образование внеинституционального центра принятия решений. Я имею в виду пресловутую «семибанкирщину», когда Гусинский, Березовский и им подобные определяли стратегию политического развития России. Это были люди, которых никто не выбирал, которые ничьи интересы, кроме своих собственных, не выражали. И они были принципиально настроены на то, чтобы не допустить усиления государственной власти, восстановления ее субъектности, потому что только в отсутствие таковой они могли присваивать всё большие и большие сегменты прежде государственной собственности. Паралич государственной воли и государственного начала в стране их устраивал, иное им было не нужно.

Этому предшествовали события осени 1993 года, на которых следует остановиться особо. Как раз к тому времени была сформулирована концепция делегативной демократии, описывающая ситуацию, когда харизма лидера уже не помогает, а институты слабы и к тому же вступают во взаимные конфликты, причем все это происходит в отсутствие политической культуры горизонтальных отношений. Россия оказалась неспособной столь быстро освоить разделение властей и сформировать на основе данного принципа механизм сдержек и противовесов в политике. Вместо того, чтобы о чем-то договориться и прийти к взаимоприемлемому компромиссу, политические институты столкнулись друг с другом, пытаясь, видимо, воспроизвести более привычную для России иерархическую структуру власти, когда всем предельно ясно, who is the boss, кто хозяин.

Столкновение институтов закончилось танковым обстрелом Белого дома и принятием конституции, которая не столь уж плоха – во всяком случае, я был ее сторонником и защитником. Она закладывала модель авторитарной власти. Поэтому ее называли даже суперпрезидентской конституцией (см., например, работы Игоря Клямкина и Лилии Шевцовой). Но я и сам не хуже других знаю плюсы и минусы этой конституции, потому что участвовал в Конституционном совещании, писал ее и ратовал за нее, а потом жесточайшим образом критиковал те ее положения, которые не удалось прописать должным образом, требовал ее усовершенствования. Тем не менее, для переходного периода нынешняя конституция оказалась очень эффективной, хотя и не сразу.

Плюсы и минусы ельцинской конституции

В ней, конечно, нет ни реального разделения властей, ни механизмов сдержек и противовесов. Более того, президент фактически выведен ею за рамки политической системы, поставлен над ней. В связи с этим многие либералы в свое время говорили: не дай Бог, попадет эта конституция в руки «какого-нибудь Жириновского» или, того хуже, жесткого автократа, диктатора, он же с ее помощью сможет творить что угодно и совершенно бесконтрольно. Да, конституция оставляет огромное поле для автономных действий президента, для его произвола. Но дело все же не только в этом. Дело и в том, что ельцинская конституция, как со временем выяснилось, не страхует государство от упоминавшейся выше утраты субъектности.

Такая конституция необычайно эффективна в руках умного, сильного, волевого лидера. С ее помощью он может всё: он формирует правительство, формулирует национальные задачи и мобилизует весь государственный ресурс для реализации поставленных целей. Но если президент слабый, если он уклоняется от решения насущных проблем, если передоверяет каким-то непонятным людям кадровые и другие важнейшие вопросы, то такая конституция становится чудовищной силой, разрушительной для государства.

Вспомним, что происходило при Ельцине. В последние годы своего правления он, видимо, хотел только наслаждаться властью, устраняя все, что этому препятствовало. Он уже ничего не хотел делать. Но для нашей системы, учитывая особенности отечественной политической культуры, такая позиция лидера очень опасна. В ситуации, когда пост вице-президента был упразднен, политическим конкурентом бездействующего президента становился глава правительства. При неработоспособном президенте происходило перетекание власти именно к нему, что хорошо видно на примерах ельцинских премьеров, начиная с Черномырдина, но особенно в случае с Примаковым. Ельцин, который сам уже не хотел, да и не мог работать, делал все, чтобы не допустить усиления премьера. Он создавал противовесы ему внутри самого правительства, внутри парламента. Иными словами, последовательно разрушал эти институты, которые должны совместными усилиями способствовать преобразованию страны. Для ослабления Черномырдина в правительство вводились Сосковец и Чубайс, в парламенте коммунисты натравливались на антикоммунистов…

Все это позволяло бездеятельному президенту удерживать власть. Лишь когда он стал совсем слаб и нависла угроза полной ее потери, когда эта власть начала стремительно перетекать к Примакову (а был период, когда вокруг Примакова объединились почти все, и только его личная нерешительность не позволила ему стать хозяином Кремля), - только тогда было принято решение о передаче власти преемнику. Вспомним события первой половины 1999 года. Парламент начал импичмент против президента. Генпрокурор Скуратов был против президента. Совет федерации выступил против президента, отказавшись уволить Скуратова. Мэр Москвы был против президента. И правительство было против президента. Устоять ему помогла тогда только трусость всех их, вместе взятых… Если бы Скуратов начал свои разоблачения в Совете федерации, а Примаков публично заявил, что власть в стране узурпирована коррумпированной и никого не представляющей «семьей», то эта власть ни на секунду дольше не просуществовала бы. Но они все боялись, что в результате повторится август 1991-го, что все начнут предавать друг друга, что президент все-таки законно избран и может воспользоваться своими конституционными полномочиями. Самого Ельцина такие опасения никогда бы не остановили. А этих остановили их собственная нерешительность, страх и трусость.

Таковы особенности устройства нашей исполнительной власти: когда президент работает, то всё хорошо, а когда не работает, он сам парализует все властные институты, чтобы не работал никто, и чтобы власть от него никуда не перетекала. Эти особенности я описал в те годы во многих своих публикациях. Но я был и против концепции Игоря Клямкина и Лилии Шевцовой, которые считали, что проблема может быть решена посредством трансформации нашей политической системы в систему президентско-парламентскую. Они считали, что для нас такая система была бы наилучшей. Я же, напротив, полагал, что для России она совсем нехороша. И дело не только в нашей политической традиции, хотя и о ней забывать не следовало бы. Ведь даже для Франции принятие президентско-парламентской системы таило в себе серьезные угрозы.

Это была некая аномалия, обусловленная опасениями французов, что президентская система американского типа приведет их к диктатуре и к восстановлению монархии: де Голль дружил с графом Парижским, наследником, и все думали, что «пятая республика» станет прологом монархической реставрации. Однако и парламентская система для Франции в перспективе была бы гибельной. Она означала бы множественность партий, фрагментацию политического спектра, бесконечные кризисы, поляризацию, угрозу со стороны левых. Поэтому и был найден компромисс в виде такой вот уродливой президентско-парламентской системы, постоянно чреватой расколом в случае, если президент из одной партии, а правительство - из другой. Неясно было, смогут ли французы в подобной ситуации сохранять единые общие правила игры и общие ценности или пойдут стенка на стенку.

Да, довольно длительный период времени система эта работала без сбоев, но только потому, что президент и правительство представляли одну партию. Когда же много лет спустя впервые возникла кризисная ситуация (президент из одной партии, а правительство из другой), то все политические силы уже успели притереться друг к другу и смогли найти политический выход из кризиса. Здесь сыграла свою роль французская политическая культура, хотя и для Франции этот кризис был очень опасным. А при нашей политической культуре идти путем президентско-парламентской республики было бы просто глупо. Поэтому я предлагал, чтобы политическая система у нас была такой: президент (без вице-президента) и он же глава правительства. Иными словами, чтобы президент нес за все ответственность.

Меня всегда удивляют наши либералы и особенно либеральные политологи, которые говорят: как же можно президенту брать всю ответственность на себя? А зачем, собственно, нам нужен президент, который не хочет брать всю ответственность на себя? Почему мы должны облегчать ему задачу и позволять перекладывать ответственность на правительство?

Архетип российской власти

Наша политическая система уникальна. Мы воспроизводим одну и ту же архетипическую конструкцию власти. Вне зависимости от того, царистский у нас режим, коммунистический, антикоммунистический или какой-то еще, у нас всегда есть первый руководитель, который принимает все политические и кадровые решения и не несет за это никакой ответственности. Вместе с тем, у нас есть правительство, которое не принимает никаких политических и кадровых решений, но отвечает за всё. Так было при царе, так было при генсеках и осталось при демократических президентах. Эту ненормальную систему надо разрушить. Разрушение же может быть осуществлено только посредством отказа от всех этих квазигибридных режимов. Нам нужно, чтобы конкретный лидер имел конкретную программу и конкретно нес ответственность за свои действия перед парламентом и правительством, перед обществом, наконец.

Любая другая из известных систем была бы для многонациональной и многорегиональной России очень опасна. И президентско-парламентская, и, тем более, парламентская. Доказательство тому – политическая судьба Горбачева. Если бы он был избран народом, страна бы не развалилась. Но он не решился довериться народу, и республики смогли без каких-либо последствий отозвать своих депутатов из союзных структур, сказав и СССР, и России «до свидания». Вот почему Ельцин, когда готовили его импичмент и хотели вообще ликвидировать пост президента, повторил фразу, которую я вписал в его выступление: в России нельзя ликвидировать пост президента, потому что завтра республики отзовут своих представителей и скажут Москве «до свидания».

Повторяю: в нашей стране избираемый народом президент сам должен быть главой исполнительной власти и, конечно, сам должен формировать правительство и отвечать за все. Только тогда можно будет преодолеть «двуглавость» нашей исполнительной власти и не на кого будет перекладывать ответственность. Это очистит нашу государственность от мешающих наслоений и впервые создаст в России реально ответственную перед страной высшую власть.

Разумеется, в рамках действующей конституции это сделать невозможно. Но и она ведь не может и не должна быть конституцией навсегда. Я, кстати, предлагал Ельцину (во время встреч при работе над конституцией, когда я был членом Президентского совета), чтобы она официально называлась «конституцией переходного периода». Не может быть длительное время эффективной конституция, в которой президент поставлен над политической системой, в которой нет разделения властей и реального механизма сдержек и противовесов. И, тем не менее, не могу сказать, что нынешняя конституция исчерпала весь свой потенциал до конца.

Меня за эту мою позицию тот же Игорь Клямкин назвал кремлевским пропагандистом, что абсолютная чушь. Меня причисляли и к сторонникам какой-то особой, российской демократии. И здесь все не так. Я никогда ни от кого не скрывал, что считаю: есть лишь одна, либеральная демократия. Либеральные ценности универсальны, это защита прав, свобод и так далее. Не надо придумывать что-то новое, фантастическое. Есть универсальный идеальный тип, и мы все должны стремиться ему соответствовать. Напротив, те, кто меня упрекают, сами боятся сказать народу, что есть лишь одна демократия, одни ценности. Но в России эта демократия должна еще вызреть.

Содержательная основа наших разногласий сводится к тому, что я имел и имею свою точку зрения по поводу того, является ли нынешний российский режим авторитарным и его роли в развитии демократических институтов. Она изложена в моей статье в «Известиях» от 20 июня 2006 года. Я считаю, что сегодняшний режим, конечно, не имеет достаточных оснований для того, чтобы называться консолидированным демократическим режимом. Ему для этого не хватает нескольких очень важных вещей. В первую очередь, недостаточно развиты институты гражданского общества, нет достаточного разделения сфер экономики и политики. Политическая сфера не должна контролировать экономическую. Ведь гражданское общество – это, собственно, и есть экономические интересы и экономические институты, которые должны быть независимы и способствовать агрегированию интересов, в политической сфере представляемых партиями и группами влияния и осуществляющих тем самым контроль гражданского общества над государством. Но у нас все это не сформировалось. Так вот, мои оппоненты говорят мне, что нынешний режим не заинтересован в дальнейшем развитии этих институтов и контроле гражданского общества над государством, а я, напротив, считаю, что действующая конституция с расширенными полномочиями президента позволяет сформировать то, что у нас еще не существует.

Для чего нам нужен такой авторитарный режим? Я сохраняю уверенность в том, что харизматический лидер, опираясь на поддержку масс, может пробить сопротивление бюрократии и осуществить модернизационный прорыв. То, что нам нужен прорыв, очевидно всем. Его основные задачи: снять страну с нефтегазовой иглы и осуществить всеобъемлющую технологическую модернизацию. Об этом много говорил президент, об этом пишет и Сергей Глазьев в своем докладе о шестом технологическом укладе, о био- и информационных технологиях и о том, что если мы в этот уклад не впишемся, то вскоре окажемся на глубокой периферии глобального мира. Но для реализации подобных задач нужна сильная и эффективная власть, обладающая большими ресурсами.

Наша конституция тем и ценна, что предоставляет президенту достаточно возможностей для такого прорыва. И если мы осуществим его в экономике, если появятся новые отрасли, новые высокие технологии, новые социальные слои, то на этой основе и возникнет возможность российского пакта Монклоа. Это и будет разрывом на договорной основе со старым политическим режимом и переходом к иному, т.е. к иной конституции, к иной конфигурации сил и взаимоотношений в политике. Это и будет расставание с прошлым, которое произойдет бескровно, без столкновений, на основе цивилизованных договоренностей элитных групп. Такая практика имеет большую историю: вспомним первый такой договорный разрыв, каковым была Славная революция в Англии 1788-89 годов.

Думаю, что наш нынешний политический режим в достаточно большой степени обладает потенциалом политической модернизации. Конечно, многое зависит от просвещенности лидера и политического класса. Это - решающее условие. Но многое зависит и от тех вызовов, которые бросают нам как внутри, так и извне. Это вызовы того же порядка, которые в свое время привели к краху железобетонного тоталитарного коммунистического режима, - и у нас, и в Китае, и во многих других странах.

Каковы сегодня наши шансы достойно ответить на такие вызовы? С одной стороны, наш политический класс достаточно образован и открыт. Российское общество тоже сохраняет открытый характер, открыта миру наша экономика, мы включены в мировые связи и уже не можем вернуться к замкнутой на себя хозяйственной системе Советского Союза. Есть давление мировых рынков, есть потребность сохранения конкурентоспособности в военной сфере. Все это вынуждает страну идти курсом модернизации. Но, с другой стороны, сращивание экономической и политической сфер и монополизация власти в этих сферах серьезно уменьшают модернизационный потенциал государства. Его уменьшает то, что в России сосуществуют силы, ориентированные на модернизационный ресурс и ориентированные на охранительный ресурс.

Высокие цены на нефть, золотовалютные резервы создают идеальные условия для прорыва. Но прорыв, пугают охранители, это возможная новая нестабильность: стоит ли от добра искать добра? Любой прорыв, любые модернизационные трансформации, говорят они, дестабилизируют общество и разрушают status quo. Так всегда в России: когда плохо, то говорят, что не надо дестабилизировать, а то вообще рухнем. А когда хорошо, тогда говорят, что незачем дестабилизировать, потому что и так все хорошо, надо сохранять равновесие. Выбор здесь зависит, конечно, не от народа; у меня давно ни на народ, ни на интеллигенцию никаких надежд нет. Но в этом вопросе – большая ответственность политического класса. Напомню, что успешная модернизация России Александром II шла по инициативе царя и его окружения. Ее осуществляли люди, понимавшие свою ответственность перед страной, мыслившие стратегически.

Стратегия прорыва и условия ее реализации

С позиции задач сегодняшнего дня и с учетом сказанного мною выше и сам прорыв, и необходимая конституционная реформа отодвигаются в некоторое будущее. Потребность в изменении конституции определится тем, насколько успешно и быстро будет проходить модернизация. Но какое-то время на это все равно потребуется.

Посмотрите, у де Голля было два срока по семь лет, это же огромный промежуток времени. Мои идеологически ангажированные оппоненты, неглупые люди, упрекают «Единую Россию» в том, что она доминирует в Думе и управляется из Администрации президента. А что делала голлистская партия? То же самое. 14 лет с де Голлем, а потом еще столько же с Помпиду. Итого – 28 лет доминирования одной партии. Ну и что тут такого? В Италии это продолжалось 50 лет, а в Японии - те же 50 лет и продолжается до сих пор. Что делать, если транзит еще не закончен? А когда он заканчивается, когда перемолотыми оказываются коммунисты с социалистами, когда с политической арены исчезают все антисистемные силы, тогда пожалуйста. Президентский срок становится пятилетним, президент может представлять одну партию, а премьер другую, левых можно допустить к власти, они уже не страшны, они не посягают уже на экспроприацию собственности и пересмотр институциональной системы.

Всего этого совершенно не понимают наши так называемые либералы. Я себя считаю, возможно, единственным либералом в стране, который знает, что такое либерализм, знает, как он развивался и становился неолиберализмом, как он становился социал-демократией, как формировался сегодняшний либерально-консервативный синтез. Я знаю каждую фазу развития этих процессов в Англии, каждую фазу в Америке, каждую фазу в континентальной Европе. Знаю, почему в Англии либералы стали неолибералами, а потом - социал-демократами, почему английский либерализм был фактически поглощен лейбористской партией. Но у нас полуграмотные люди выходят и несут всякую ахинею, не очень понимая, о чем они вообще говорят. Когда-то я даже хотел написать апологию либерализма, чтобы защитить его от либералов, от тех, кто себя так называет, но ничего в либерализме не смыслит. Мне смешно и неинтересно говорить и полемизировать с такими людьми.

Они не понимают, что если наш сегодняшний модернизационный ресурс будет эффективно использоваться, и страна слезет с нефтяной иглы, если начнут формироваться элементы шестого технологического уклада, то это само создаст предпосылки для того, чтобы покончить с авторитаризмом. Когда-то И.Шумпетер в своей книге «Капитализм, социализм и демократия» писал: капитализм умрет, но не от своих слабостей, а от своих успехов (в этом – коренное отличие Шумпетера от Маркса). И все авторитарные режимы погибают в результате своих успехов. Они создают всю необходимую инфраструктуру для перехода к состоянию полностью консолидированной демократии. Если же этого не происходит, то ситуация скатывается к более жесткому авторитарному режиму.

Главная наша задача сегодня - обеспечить целенаправленное расходование средств, развивать авиастроение, космос, нанотехнологии, информационные технологии, биотехнологии, получать там реальные результаты, формировать на этой основе новую рабочую силу, сокращать зависимость от нефти и газа. Нас обвиняют в том, что мы стали «петростейт», нефтегазовым государством. Но отсюда следует лишь то, что мы должны постараться изменить структуру своей экономики, а значит, и качество собственного народа. Есть задачи и в политической сфере – добиться того, чтобы политические партии реально отражали изменение социальной структуры и идеологических предпочтений своих избирателей. Именно тогда у нас появятся реальные либеральные и консервативные партии с реальными ценностями, понятными и их лидерам, и их сторонникам. Именно тогда партии смогут поставить реальные задачи перед обществом.

Политические маргиналы вроде Явлинского постоянно говорят нам о необходимости независимого суда, независимого парламента, реального разделения властей. Да, всё это нужно. Но только совершенно ничего не понимающие люди станут утверждать, что все это сегодня можно реализовать. Для этого просто нет никаких возможностей. Чтобы был независимый суд, нужны две равные по силе противоборствующие стороны. Тогда он может быть независимым и свободным. Но если одна сторона слишком сильная, а другая слишком слабая, то суд не сможет быть независимым: испытывая давление этих двух сторон, среди которых одна явно преобладает, он будет склоняться под ее напором. Если общество слабое, если бизнес слабый, если слаба партийная структура, суд всегда будет принимать решение в пользу более сильного. Реально независимым он становится лишь тогда, когда в обществе противодействуют равные силы и есть определенная политическая культура, которая не позволяет, чтобы судью покупали.

Коррупция есть и в Италии, и в Англии, и в США, но массового характера она там не принимает. Общество не допускает, чтобы госчиновники преступали определенную черту. Макс Вебер писал о том, что лучшие госчиновники – те, что рекрутируются из аристократов, по крайней мере, аристократов духа, из юристов, из сферы мелкого бизнеса, из числа материально независимых людей, приверженных определенным моральным ценностям, которых трудно будет купить, втянуть в коррупционные сделки. Когда же таковых в обществе нет, борьба с коррупцией будет весьма проблематичной.

Если нам удастся создать все необходимые экономические и политические предпосылки современного общества, то вопрос о естественном демонтаже авторитарного режима встанет в повестку дня автоматически. История многому учит. Первые несколько десятилетий после Славной революции англичане описывают как период хаоса. Английское общество из одномерности входило в многомерность. Усложнение его строения и состава обусловливалось и стремительным ростом городов, и появлением слоя нуворишей (аналога наших олигархов), и расцветшей коррупцией - английское правительство того периода считалось самым продажным. И вдруг в 1716 году наступила стабилизация, хаос закончился. Начали складываться более или менее эффективно работающие политические институты - при том, впрочем, что до 1832 года только 4,5% англичан имели право участвовать в политическом процессе. Шло медленное, но неуклонное приручение политического класса. А что есть демократия? Демократия - это способность договариваться, способность идти на компромисс, способность сдержать себя тогда, когда очень хочется подставить своему противнику подножку. И это, как подчеркивал уже упоминавшийся Й. Шумпетер, наличие демократического самоконтроля. Даже если вы знаете, что можно нарушить закон, не рискуя быть наказанным, вы его не нарушаете, потому что у вас есть внутренняя сдерживающая сила, есть самоконтроль. Общество же, которое близко к этому не стоит, развитую демократию иметь не может.

Я знаю все аргументы критиков моей позиции, но я хочу спросить этих критиков: а вы что предлагаете? Лозунги типа того, что хорошо быть здоровым и богатым? Кто спорит! А если у вас нет ни того, ни другого, а вам говорят, что у вас все должно работать как Бентли? Да ведь ваш организм даже как трехколесный велосипед работать не может!

Такова реальность. И я всегда пытаюсь быть реалистом. Будучи сам либералом, я считаю, что англосаксы дали миру законченную модель либеральной демократии. Эта модель - самая эффективная, надежно защищающая индивидуальные права. И уже на этой основе они пришли к коллективизму другого, чем известен нам по советским временам, уровня - сознательному, а не предписанному. И более солидаристского общества, чем английское или американское, в мире нет. Такого солидаристского общества, в котором сохраняется индивидуализм каждого из его граждан. Но они этого достигли не сразу.

После свободной конкуренции и всех глупостей «минималистского государства» они поняли, что так нельзя жить, что это будет лишь подтверждением правоты Марксова диагноза капитализма. И тогда они пришли к идее интервенционистского государства, к необходимости социального законодательства. На этом и была построена современная Великобритания. Вот почему им удалось искоренить марксизм самим и помочь искоренить его другим - уже Бернштейн вынужден был стать последователем английского фабианского социализма, осуществившим его перенос на европейскую почву. А вот на российской почве, где никогда ничего похожего на европейский политический опыт не было, мы вряд ли сможем «по быстрому» выстроить самую лучшую модель демократии. Что бы там ни говорили все эти либеральные кретины периода перестройки и ваучерной приватизации, эти многочисленные идеологи маразматического примитивного либерализма, эта шантрапа, которая понятия не имела и до сих пор не имеет ни о правых, ни о левых, ни о либерализме, ни о консерватизме…

Вернемся к вопросу о том, что в нашей ситуации можно реально сделать, т.е. к вопросу о возможностях просвещенного авторитарного правления. Действительно, с опорой на нашу конституцию умный и волевой президент может практически всё. У него имеется и институциональный, и финансовый, и информационный ресурс для реализации задач модернизации страны. Это и есть модель для прорыва. Но, конечно, существует и угроза, что она может стать моделью бюрократического авторитаризма, которая сработает только на самовоспроизводство власти бюрократии. И это было бы для страны трагедией.

Кто же именно может стать реализатором стоящих перед Россией задач? Мой ответ содержится в статье , которая называется «Преемником Путина может быть сам Путин» («Известия» от 9 октября 2006 года), к которой и отсылаю читателя. В ней я предложил вариант, при котором мы осуществим необходимое партстроительство, выстроим политическую систему, и нынешний президент уйдет. Но при этом и останется. Останется, например, в качестве председателя правящей партии и одновременно премьер-министра. А президентом, очевидно, будет тот, кого он поддержит, потому что никто из кандидатов сам по себе не обладает столь крупными личными достоинствами, чтобы выдвинуться без поддержки действующего главы государства. И новый президент будет позиционировать себя как ученика, соратника, продолжателя дела Путина, став реализатором и главным помощником премьера, каковым, как я уже сказал, может быть Путин. И это, без сомнения, устроит все элитные группы, особенно политические и бизнес-структуры, потому что позволит избежать резких нарушений существующего баланса сил и интересов.

Разумеется, это лишь мое предложение, своего рода политический проект. Но он вполне может быть осуществлен, потому что соответсвует желанию самого Путина, который, как известно, неоднократно заявлял, что хочет и после 2008 года оставаться решающим актором российской политики. Как теоретик и аналитик, я могу конструировать различные варианты, но то, что я предлагаю, как раз и обеспечивает, на мой взгляд, максимальное присутствие Путина в качестве решающего актора российской политики. Я все еще надеюсь на эту возможность, поскольку не вижу рядом с ним других политиков, которые могут реализовать стратегию прорыва. И ряд инициатив, о которых он заявил в последнее время – демографическая программа, развитие морских портов, дорог, инфраструктуры, разворот на науку, высокие технологии, нанотехнологии, – дает мне основания думать, что он, пусть и очень осторожно, уже двигается в данном направлении.

Следует дать ему этот шанс.


Оглавление:

РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО: ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА
(предисловие к дискуссии)

Борис Межуев (главный редактор Интернет-портала «Агентство политических новостей»):
«РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО МОЖЕТ БЫТЬ ЛИШЬ СОЧЕТАНИЕМ ИДЕОКРАТИИ И ДЕМОКРАТИИ»

Дмитрий Володихин (председатель координационного совета «Лиги консервативной журналистики», кандидат исторических наук, доцент МГУ):
«РОССИИ НУЖНА САМОДЕРЖАВНАЯ МОНАРХИЯ, НЕСКОЛЬКО СМЯГЧЕННАЯ РЯДОМ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ»

Максим Артемьев
Приступить к конституционной реформе

Михаил Юрьев (предприниматель-инвестор):
«ЕСТЕСТВЕННЫМ ДЛЯ РУССКИХ ВАРИАНТОМ ГОСУДАРСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА ЯВЛЯЕТСЯ СМЕСЬ ИДЕОКРАТИИ И ИМПЕРСКОГО ПАТЕРНАЛИЗМА»

Алексей МИЛЛЕР (ПРОФЕССОР ЦЕНТРАЛЬНО-ЕВРОПЕЙСКОГО УНИВЕРСИТЕТА):
«ОСНОВНАЯ ПРОБЛЕМА РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ – В СЛАБОЙ СПОСОБНОСТИ РУССКИХ К ОБЩЕСТВЕННОЙ САМООРГАНИЗАЦИИ»

Александр Архангельский (литератор): «Если государство не справляется со своими функциями, то оно будет отвергнуто и на его месте возникнет другое…»
Валерий Гаврилов
Переходное государство

Михаил Афанасьев (директор по стратегиям и аналитике ГК «Никколо М»): «Уже сегодня следует определить и продвигать программу возрождения российской политики»
Алексей Чадаев (член Общественной палаты Российской Федерации):«НЕОБХОДИМ ПЕРЕХОД ОТ ПЕРСОНАЛИЙ К ИНСТИТУТАМ»
Эмиль Паин (профессор Высшей школы экономики): «Устойчивое развитие России может гарантировать только ее народ, овладевший государством и превративший его в орудие реализации общественных интересов»
Виктор Шейнис (главный научный сотрудник ИМЭМО РАН): «Когда же придет настоящий день?»
Глеб Мусихин (профессор Высшей школы экономики): «НАДО НАЧАТЬ ДВИЖЕНИЕ, ЗАКОНЧИВ БЕСКОНЕЧНУЮ РЕФЛЕКСИЮ ПО ПОВОДУ ВОЗМОЖНЫХ СЛОЖНОСТЕЙ»
Игорь Клямкин
ВОПРОСЫ СЕРГЕЮ МАРКОВУ

Виктор Кувалдин (член Исполкома Горбачев-Фонда, профеесор МГУ и МГИМО): «ПУТИН ПРИШЕЛ КАК СТАБИЛИЗАТОР, ПОЭТОМУ РЕФОРМЫ ПУТИНА ПРИЗВАН ЗАВЕРШИТЬ ЕГО ПРЕЕМНИК»
Игорь Клямкин
ВОПРОСЫ АЛЕКСЕЮ ЧАДАЕВУ

Сергей Цирель
ЖДЕМ 2035 ГОДА

Евгений Гонтмахер (руководитель центра социальной политики Института экономики РАН): «СУДЬБА РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, СПОСОБЕН ЛИ БУДЕТ НОВЫЙ ПРЕЗИДЕНТ ОБНОВИТЬ РОССИЙСКУЮ ПОЛИТИЧЕСКУЮ ЭЛИТУ»
Виктор Шейнис
ВОПРОСЫ СЕРГЕЮ МАРКОВУ

Иосиф ДИСКИН (сопредседатель Совета по национальной стратегии): «СЕГОДНЯ ВПЕРВЫЕ В РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ ВОЗНИКАЮТ ПРЕДПОЛСЫЛКИ ДЛЯ КОНКУРЕНТНОГО РЫНКА И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДЕМОКРАТИИ»
Симон Кордонский
"РЕСУРСНОЕ ГОСУДАРСТВО: РЕКОНСТРУКЦИЯ ПРОШЛОГО"

Павел СОЛДАТОВ (предприниматель):
«ПОЧЕМУ ГАРАНТ КОНСТИТУЦИИ НЕ ВЫПОЛНЯЕТ СВОИ ПРЯМЫЕ ОБЯЗАННОСТИ?»

Алексей Кара-Мурза, доктор философских наук, заведующий Отделом Института философии РАН
Игорь Яковенко, главный научный сотрудник Института социологии РАН, профессор кафедры теории и истории культуры РГГУ:
КАК МЫ МЫСЛИМ РОССИЮ?

Александр АУЗАН (президент Института национального проекта «Общественный договор»):
«НАДО РЕШИТЬСЯ НА ПЕРЕУЧРЕЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВА»

Владимир Лысенко (президент Института современной политики, профессор Высшей школы экономики):
«РОССИИ НУЖНА ПРЕЗИДЕНТСКАЯ РЕСПУБЛИКА АМЕРИКАНСКОГО ТИПА»

Сергей Кургинян
ЛУКАВОЕ ОБСУЖДЕНИЕ
Реальная повестка дня в вопросе о российской государственности и различные формы вытеснения этой повестки под видом ее обсуждения

Александр Янов
МИФ О ТЫСЯЧЕЛЕТНЕЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ТРАДИЦИИ

Алексей Чадаев (член Общественной палаты РФ):
«ВЛАСТЬ ПРИХОДИТ В ТЕ СФЕРЫ, ГДЕ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ОБЩЕСТВА
НИЧЕГО ДЕЕСПОСОБНОГО ПОРОДИТЬ НЕ В СОСТОЯНИИ»

Сергей Марков
НЕИЗБЕЖНОСТЬ ТРАДИЦИИ И НЕОБХОДИМОСТЬ МОДЕРНИЗАЦИИ
Ответ Игорю Клямкину, Виктору Шейнису и Алексею Кара-Мурзе

Дмитрий Тренин (председатель Научного совета Московского центра Карнеги): «СЕКРЕТ КОНСЕРВАЦИИ ПЕРСОНАЛИСТСКОГО РЕЖИМА НАДО ИСКАТЬ НЕ В КОНСТИТУЦИОННОЙ КОНСТРУКЦИИ ГОСУДАРСТВА, А В ОБЩЕСТВЕ»
АЛЕКСАНДР ДУГИН, философ, лидер Международного Евразийского Движения
ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ – ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ИМПЕРИЯ ПОСТМОДЕРНА

Николай Розов, профессор Новосибирского государственного университета
ПЕЧАЛЬНЫЙ КОНСЕНСУС ПРИ ДЕФИЦИТЕ ТЕОРИИ

Андраник МИГРАНЯН, политолог, член Общественной палаты РФ
СЛЕДУЕТ ДАТЬ ПУТИНУ ШАНС

ВАДИМ МЕЖУЕВ (главный научный сотрудник Института философии РАН):
«СЕКРЕТ РУССКОГО САМОВЛАСТЬЯ – НЕ В ЭКСПЛУАТАЦИИ И УГНЕТЕНИИ НАРОДА, А В «ОТЕЧЕСКОЙ ЛЮБВИ» К НЕМУ»

АРКАДИЙ ЛИПКИН, доктор философских наук, руководитель семинара "Цивилизации в современном мире"
САМОДЕРЖАВИЕ vs. КУЛЬТУРА, МАССЫ vs. ЛИЧНОСТЬ

ВАЛЕРИЙ СОЛОВЕЙ, эксперт Горбачев-фонда, доктор исторических наук
ОТ ИМПЕРИИ – К РУССКОМУ НАЦИОНАЛЬНОМУ ДЕМОКРАТИЧЕСКОМУ ГОСУДАРСТВУ

Маргарита Бородянская, кандидат технических наук
ЕЩЕ РАЗ О ПЕРЕУЧРЕЖДЕНИИ ГОСУДАРСТВА ИЛИ МИРНЫЙ СПОСОБ РАЗДЕЛЕНИЯ ВЛАСТИ И БИЗНЕСА

Святослав КАСПЭ, заместитель директора и руководитель аналитической службы Фонда «Российский общественно-политический центр», профессор Высшей школы экономики
ИМПЕРИЯ, НАЦИЯ И СВОБОДА

Алексей Миллер, профессор Центрально-Европейского университета
ДЕМОКРАТИЯ ЭТНИЧЕСКОГО БОЛЬШИНСТВА?
(о русском проекте Валерия Соловья)

Александр ФИЛИППОВ, зав. кафедрой практической философии Философского факультета ГУ ВШЭ, руководитель центра фундаментальной социологии Института гуманитарных историко-теоретических исследований ГУ ВШЭ
РОССИЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО СЕГОДНЯ ПРАВИЛЬНЕЕ ВСЕГО

Владимир ГЕЛЬМАН, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге
ИТОГИ ПОСТСОВЕТСКОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ

Владислав Иноземцев
ПОРВАТЬ С ТРАДИЦИЕЙ!

Лев Гудков, директор Аналитического центра Юрия Левады
РОССИЙСКИЙ АВТОРИТАРИЗМ: ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ КОНТЕКСТ

Юрий ПИВОВАРОВ, академик РАН, директор ИНИОН РАН
БУДУЩЕЕ КАЖДЫЙ РАЗ ИДЕТ В ИНУЮ, НЕЖЕЛИ БЫЛО ПРЕДСКАЗАНО, СТОРОНУ…

Лилия Шевцова, ведущий исследователь Московского Центра Карнеги
ЧТО ОХРАНЯЮТ НАШИ ОХРАНИТЕЛИ?

Владимир Лапкин, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН
ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ: РОССИЙСКИЙ КАЗУС

Михаил Краснов СТОИЛО БЫ ДОГОВОРИТЬСЯ О ПРЕЗУМПЦИЯХ
Заключительная статья



комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика