Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Конференция «После империи»

30.09.2005

Посольство Великобритании
Москва, 28 октября 2005 года

Ведущий: Е.Г. Ясин, президент Фонда «Либеральная миссия»

Е. Ясин:

Конференция, которую мы назвали «После империи», посвящена обсуждению опыта и проблем двух стран, имеющих определенные сходные моменты в своей истории. И Россия, и Великобритания были империями, и обе ими быть перестали. Великобритания - раньше, мы - позже. Британцы, как мне кажется, уже пережили постимперский синдром, а мы еще нет, и именно этим обусловлены многие проблемы современной России. Надеюсь, что обмен мнениями позволит осмыслить проблемы, связанные с постимперским развитием наших стран, и понять, как лучше использовать накопленный опыт.

Хочу выразить благодарность послу Соединенного Королевства в Российской Федерации г-ну Э. Брентону за предоставленную возможность провести эту конференцию совместно с Фондом «Либеральная миссия», а также г-ну Г.Б. Карасину, заместителю министра иностранных дел Российской Федерации, который согласился принять участие в дискуссии.

Э.Р. Брентон (Чрезвычайный и Полномочный Посол Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии в Российской Федерации): «В Великобритании постимперский период уже закончился, а в России еще нет. Вы прошли только половину пути».

Профессор Ясин предложил очень интересную и важную тему, которая, насколько мне известно, является предметом серьезного изучения для многих из присутствующих здесь.

Я «дитя» Британской империи. Мой отец был офицером Королевского военно-морского флота. В конце войны он находился в составе вооруженных сил в Новой Зеландии и там встретил мою мать. В 1950-х годах наша семья жила в Австралии. В это время британские субмарины стояли в Сиднее, и мы защищали Малайзию от нападения Индонезии. Из своего детства помню, что, путешествуя из Саунт-Гемптона в Сидней, мы останавливались в разных местах, ранее бывших частями Британской империи, например на Цейлоне. Став старше, я заметил, что карта мира в нашей классной комнате стала постепенно «краснеть» - этим цветом были отмечены бывшие британские колонии.

Пока я взрослел, изменилось мироустройство. Начиная с 1960 года началась новая эпоха – Британия вошла в постимперский период (в 1962 году было сказано, что «Британия потеряла империю и пока не нашла своей роли в мире»), который продолжался до 1990 года. За это время произошел ряд важных событий, и прежде всего сдвиги в экономике, в результате чего Великобритания стала не только конкурентоспособной, но и заметной на мировой арене. Осознав свое новое место в мире, она оставила имперские претензии - отныне они уже не характеризовали британскую политику. Кроме того, Великобритания осознала себя как страну многокультурную, как единую нацию с множеством разных этнических вкраплений.

Остановлюсь чуть подробнее на основных составляющих этого переходного периода.

С 1960-х до начала 1980-х годов британская экономика была ослаблена, и причиной этого справедливо называют имперское прошлое страны, когда почетными, по-настоящему «имперскими» считались только дипломатическая и военная служба, а не бизнес. В постимперский период пришлось изменить не только взгляды на экономику, подходы к ее развитию, но даже характер инвестиционной деятельности. Акцент был сделан на развитие отношений с европейскими компаниями.

Вторым важным компонентом переходного периода было переосмысление нашего места в мире. Лишившись прежнего положения сверхдержавы, Великобритания в течение 30 лет выстраивала новые отношения с Европейским союзом, старалась занять достойное место в Европе и уяснить свое новое место в мире.

Наконец, третий аспект - это то, что можно назвать «остатками», пережитками имперского периода, или постимперским наследием (Фолькленды, Ирландия и другие «больные» темы).

В России ситуация, безусловно, другая. У Британской и Российской империй разное историческое прошлое, в вашей стране была другая социально-экономическая система, но, наблюдая сегодняшнюю Россию, ее постимперский период, я вижу все те же три аспекта.

Первый аспект - экономический. Мы все помним, в каком тяжелом состоянии находилась экономика России с 1994 по 1998 год. Сегодня страна выходит из кризиса, хотя проблем еще много.

Второй - национальная самоидентификация. Находясь послом Великобритании в вашей стране почти год, я не ощущаю, что Россия полностью осознала свою новую роль в мире, хотя ценю слова президента Путина, сказанные на одном из приемов около года назад, что Россия становится, цитирую, «нормальной европейской страной». Я тоже верю, что Россия со временем станет полностью демократической страной с рыночной экономикой и будет принята в европейское сообщество. Подчеркиваю, я не говорю о конкретных взаимоотношениях с ЕС, я говорю о будущем месте России в Европе.

И последний, третий, аспект - пережитки, или наследие, империи: Абхазия, Южная Осетия... Что касается Чечни, то это, некоторым образом, российская Ирландия.

Так что есть определенное сходство в ситуациях, которые сложились после распада империй в наших странах, и поэтому мы можем многому научиться друг у друга.

Несколько лет назад один из ваших оппозиционных политиков спросил у г-жи Тэтчер, в чем похожи, а чем различаются Россия и Великобритания. Она ответила, что обе они - постимперские страны, только в Великобритании постимперский период уже закончился, а в России еще нет. Вы прошли только половину пути.

Е. Ясин:

Г-жа Тэтчер многое сделала для того, чтобы Британия поверила в себя и смогла развиваться дальше, вспоминая о прошлом, но не сожалея о нем.

Г. Карасин (заместитель министра иностранных дел Российской Федерации): «Неужели имперскими амбициями называется желание сохранить свое собственное лицо и свое отдельное место в мире?»

У России и Советского Союза, в контексте имперских исследований, имеются важные специфические отличия от Британской империи. Главное отличие в том, что если у Британии была империя, то мы сами были империей – единой страной, без метрополии и колоний. Истоки этого - в попытке превратить страну в ядро будущего всемирного коммунистического объединения. Вспомните, как писал Маяковский: «…чтобы в мире без Россий и Латвий жить в едином человечьем общежитье». Отсюда специфика менталитета. Кризис идеологии, утрата авторитета, а затем и дезинтеграция правящей Коммунистической партии привели к развалу этого единого государства.

Это сегодня полезно учесть как теоретикам, так и практикам, поскольку строить идеологизированную империю, или, в наших условиях, неоимперию, вещь чрезвычайно опасная. Сегодня как никогда актуальна старая русская пословица «насильно мил не будешь». Кстати, инициатором распада Союза 15 лет назад выступила именно Россия.

Как справедливо заметил г-н посол, мы находимся, по британским меркам, где-то «half way», на половине пути формирования нового менталитета. Часть эмоций улеглась, но появились новые. Наша реакция с трудом поспевает за темпом перемен. С уходом в прошлое идеологической конфронтации, мир, к сожалению, не стал более безопасным, скорее наоборот. Появились вызовы и угрозы нового поколения: терроризм, трансграничная преступность, наркоторговля, бедность, коррупция, экологическая деградация и многое другое. Но это должно не разъединять, а объединять нас в наших размышлениях о будущем и, что самое главное, в конкретных действиях. Геополитика старого покроя не сможет противостоять сегодняшним угрозам безопасности и устойчивому развитию. Действенный ответ можно дать только коллективными, я бы даже сказал, командными усилиями всего международного сообщества.

Россия отказалась от идеологии в пользу здравого смысла, и это лежит в основе прагматизма ее нынешней внешней политики. Таким образом, новая Россия в мировой политике оказалась на стороне здоровых консервативных сил. Она не даст обмануть себя новыми химерами, слишком памятны болезненные уроки недавнего прошлого. Для нас понятие безопасности и успешного развития стали, по сути, неделимыми, и в этом ключ к пониманию нашей внешнеполитической философии.

Однако нередко можно услышать, что Россия по-прежнему обижена, переживает утрату империи, уходит в самоизоляцию. Думаю, что все это весьма далеко от истины, тем более в условиях очевидных эффектов глобализации. Полагаю, речь идет о зазоре между реальностью внешней политики новой России, с ее прагматизмом и многовекторностью, продиктованными прежде всего национальными интересами, и восприятием этой политики.

Трудно понять настойчивость, с которой многие европейские СМИ твердят о том, что отношения между Россией и Западом становятся более прохладными, терпят фиаско и т. д. Это не соответствует реалиям. Политическому классу Запада пора наконец понять, что стратегического противника в лице России у него больше нет. Есть большая страна, желающая вместе с другими решать проблемы, но на условиях взаимного уважения и равноправия. Не на словах, а в реальных делах. Разумеется, далеко не во всем наши отношения с Западом выглядят безоблачно, но живая материя подразумевает конкуренцию различных идей, различных подходов. Это весьма помогает развитию не только мыслей, но и отношений - в рамках конструктивного партнерства.

И также пора избавиться от навязчивой привычки видеть за каждым шагом России в отношении стран СНГ имперские амбиции. Их нет. Мы просто стремимся создать основу сотрудничества суверенных государств на века вперед, и не все получается гладко.

В мире утвердилось понимание безальтернативности демократии и рыночной экономики. Мы разделяем это понимание. Не может быть сомнений и в бесповоротности демократического выбора России – мы сделали его самостоятельно, без какого-либо давления извне. Но вместе с тем очевидно, что принципы демократии реализуются в каждой стране по-своему. Революции, какие бы то ни было, обычно чреваты болезненными последствиями и представляют собой угрозу стабильности. А прочной основой демократии может стать только развитое гражданское общество. Именно тут между историческим опытом России и Европы есть принципиальное различие.

Мы только недавно начали развивать свои общественные структуры, придавать им современную динамику. К честному разговору на эту тему наши политики готовы. И не только политики, но и общественные деятели, примером тому наша сегодняшняя конференция. Нет ничего зазорного в извлечении уроков из собственной истории и дискуссиях на тему своего будущего развития с партнерами, которые желают тебе добра.

Однако не следует форсировать события извне - это провоцирует разжигание националистических экстремистских настроений, которые, возможно, являются главной угрозой стабильности в современном мире. Кроме того, любое унификаторство разрушительно. Примеров этого, увы, немало, и они находятся вне зоны постсоветского пространства.

Россия является крупнейшей европейской державой, но у нее есть интересы и на Востоке, в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и в других частях света. Будем откровенны, нас всерьез не ждут ни в Евросоюзе, ни в НАТО. Да мы и сами, последовательно стремясь к углублению партнерства с ними, хотим сохранить свое собственное лицо и свое отдельное место в мире. Неужели это называется имперскими амбициями?

Мы можем, развивая интеграционные процессы, содействовать формированию подлинно большой Европы XXI века, без пресловутых разделительных линий. Многовекторность для нас - не стратегия разыгрывания одних карт против других. Каждый вектор для нас самоценен, и чем мы эффективнее на одном из них, тем лучше наши перспективы на других.

Россия хочет стать привлекательной для мира через внутреннюю модернизацию, развитие современной диверсифицированной экономики, создание современного общества. Думаю, что это потребует серьезных последовательных усилий и значительного времени.

Е. Ясин: «В отличие от нас британцы по-прежнему гордятся своими достижениями и своими победами, но уже не переживают по поводу того, что перестали быть империей».

На мой взгляд, те правильные посылки, которые прозвучали в выступлении Г.Б. Карасина, являются неким нормативным представлением о том, что должно быть, а реальность, к сожалению, как всегда, от этого представления отличается. И нужно постараться эту реальность как можно тщательнее проанализировать и сделать так, чтобы она неуклонно приближалась к нормативу.

Я согласен с тем, что Россия была империей без метрополии. Это накладывает определенный отпечаток на то, что происходит в стране сегодня. В определенной степени наблюдается ренессанс имперских настроений. Ни в коем случае не имею в виду политику Российской Федерации, но в обществе эти настроения усиливаются. Я думаю, это не случайно и связано с тяжестью реформ, которые мы переживали, распадом СССР вкупе с процессами демократизации и переходом от плановой экономики к рыночной. В результате у многих сложилось впечатление, что именно после того, как решили переходить к рынку, после того, как затеяли «всю эту демократию», собственно, и развалилась великая страна.

Вообще, пока Советский Союз не распался, у нас не принято было употреблять слово «империя» (разве что в среде иммигрантов). Рассматривал ли, например, я Советский Союз как империю? Нет, у меня и мысли такой не было. Тем не менее факт остается фактом, и мы должны с ним считаться.

Сейчас в России сложилась ситуация, когда очень многие хотят восстановления национального достоинства, которое, как им кажется, пострадало, хотят, чтобы Россию уважали, как когда-то уважали Советский Союз. А. Ципко, наш известный националист, утверждает, что те, кто выступает с других позиций, например либералы, хотят лишить народ памяти о его победах и достижениях. А вот британцы, я думаю, гордятся своими достижениями и своими победами, хотя уже не переживают по поводу того, что перестали быть империей.

Этот и другие вопросы кажутся мне чрезвычайно важными, и я надеюсь, что они будут затронуты в выступлениях.

Прежде всего, хотелось бы поговорить о своеобразии Российской империи и Советского Союза. Был ли неизбежен распад страны при демократизации и переходе к рыночной экономике?

Кроме того, нередко говорится, что то ли внешние, то ли внутренние силы хотят нарушить территориальную целостность России. Существует ли реально такая опасность, и если да, то откуда она исходит?

Еще одна очень важная тема. Россия после распада Советского Союза по формальным критериям стала национальным государством - 85% ее населения составляют русские. Казалось бы, вопрос о сопоставлении государства и нации исчерпан, хотя, конечно, то обстоятельство, что 20% населения - люди практически русскоязычные, но часто принадлежащие к другим культурам, другим религиозным конфессиям, накладывает свой отпечаток. Кроме того, 25 миллионов русских живут за границами России, причем в местах, где они родились и где теперь стали национальными меньшинствами. По этому поводу возникают особенно горячие эмоции.

Так вот, может ли в России национализм быть созидательным фактором? Этот вопрос прозвучал в работе известного английского историка, специалиста по России Д. Хоскинга. Он обращает внимание на то, что во многих странах рост национального самосознания, который является непременным спутником формирования национальной государственности, позволяет нации осуществлять преобразования, которые ведут к подъему, процветанию страны. Так ли это в России?

Напомню, что одним из первых, кто предложил развалить Советский Союз, чтобы Россия из него вышла, был Валентин Распутин, писатель, скажем так, националистического направления. Я полагаю, что русский национализм - это страшное оружие, направленное против России. И врага тем более трудно идентифицировать, что он сидит внутри нас самих.

Мне также хотелось бы поговорить не только о России, и в этом я особенно рассчитываю на наших британских коллег. Дело в том, что у многих россиян есть эдакое эгоцентрическое представление о мире: в центре Россия, а вокруг нее все остальные страны, - и принципиально важно понять, что мы не одни, что в других странах тоже может происходить нечто похожее. Я имею в виду не только Британию, но и, например, США.

Кстати, в России существует определенная настороженность по отношению к Соединенным Штатам, потому что они иной раз ведут себя на мировой арене как империя. Так является Америка современной империей или нет? И демонстрирует ли она сегодня лучший вариант лидерства в мире?

И наконец, какие альтернативы есть у России: этническое государство или гражданская нация?


I. Вступительная сессия

Д. Ливен (директор Школы экономики Лондонского университета): «Я, конечно, предпочту мир, в котором доминируют демократии “американского” типа, но, на мой взгляд, заблуждение думать, что демократия лучше какой-либо другой формы государственного устройства».


Я ребенок двух империй – Британской и Российской. Сам я родился в Сингапуре, мои мама и бабушка, дочери британских чиновников, - в Индии. В то же время мой предок был в течение 22 лет российским послом в Лондоне.

В своем выступлении я, во-первых, остановлюсь на теме постимперского периода, на том, что происходит в бывших метрополиях империи после ее распада, и, во-вторых, попробую ответить на вопрос, действительно ли мы живем в постимперском мире и в постимперской стране. Эти два аспекта взаимосвязаны, поскольку, как мне кажется, то, что происходит в бывшей метрополии империи, в значительной степени зависит от международного контекста. Другими словами, от того, какой глобальный или региональный порядок имеется в той среде, в которой живет данная метрополия.

Итак, давайте сравним Россию и Великобританию. Конечно, элементы сходства в ситуации этих двух стран есть. Но принципиальным все же является различие - это различие между островной и сухопутной империями. У Великобритании, как уже подчеркивалось, была империя в собственности, а Россия сама являлась империей. В этом отношении она не уникальна, поскольку в истории существовали и другие крупные сухопутные империи, например Оттоманская, Австро-Венгерская.

Западноевропейские морские империи - Великобритания, Франция, Испания, Нидерланды, - теряя свои заморские владения, становились странами третьего сорта, потому что в эти небольшие европейские государства прекращали приходить ресурсы из колоний.

С сухопутными империями, и в частности с Россией, ситуация другая. Сибирь была бриллиантом в короне Российской империи, и она осталась частью России. Потенциально Россия после потери имперских позиций имела шанс превратиться в страну не третьего, а второго сорта на мировой арене, потому что многие свои, если можно так сказать, исторические, «исходные колонии» она сохранила. Но при этом она сохранила и свои «имперские» обязательства поддерживать безопасность морских границ в Сибири, на Дальнем Востоке и т. д., а это в XXI веке, когда Тихоокеанский регион становится все более нестабильным, представляет собой проблему.

Другой очевидной проблемой является то, что крах империи обычно сопровождается появлением очагов нестабильности, по крайней мере в некоторых бывших колониях. Например, когда Британия покинула Бирму, там началась гражданская война, которая продолжалась много лет. Но Бирма была далеко от Великобритании, и тот хаос, который раздирал бывшую колонию, не сильно затрагивал бывшую метрополию. Если же речь идет о континентальной сухопутной империи, то беспорядки на ее периферии, в бывших, условно говоря, колониях, несет большую опасность для центра. Франция оказалась в промежуточном положении. Алжир, конечно, гораздо ближе к Франции, чем Бирма к Великобритании, но все равно это не сухопутная граница, как с Чечней. В этом большое различие.

Вообще, для того чтобы представить себе британский эквивалент того, что произошло в России за последние 20 лет, вообразите, что Британская империя в 1930-х годах, когда она уже не была такой огромной, как раньше, и не являлась предметом самой большой гордости страны, но все-таки сохраняла свою силу, - так вот, вообразите, что эта империя неожиданно распалась. Представьте, что от нее отделились Шотландия (как Украина), Уэльс (как Белоруссия), представьте распад парламентской системы, распад экономики. Но даже если вы все это себе представите, ситуацию вряд ли можно будет назвать аналогичной.

Господин посол был совершенно прав, когда говорил о тех сложностях, которые пришлось преодолевать бывшей империи в постимперский период, выстраивая свои взаимоотношения с остальным миром. Но все же лондонский Сити всегда был крупным банковским игроком на международной арене, и промышленность Великобритании имела выход не только на имперские рынки. Поэтому Англия достаточно быстро приспособилась даже к тому миру, в котором доминировала Америка, потому что в этом мире использовались те же самые общелиберальные принципы, по которым строилась жизнь и в Великобритании.

России эпохи Ельцина в этом смысле было гораздо труднее, поскольку мир управлялся и сейчас управляется теми странами, которые традиционно, с эпохи холодной войны, считались врагами России, к тому же она оказалась в положении страны бедной, просящей и т. д.

Меня удивило то, что после краха империи России удалось избежать гораздо более сложных проблем, чем те, что реально имели место. Очень часто развал империи сопровождается гражданским конфликтом. Деколонизация в Великобритании в свое время прошла под достаточно жестким управлением, и в определенной степени именно благодаря этому Индия и Пакистан, например, относительно спокойно вышли из Британской империи. Без такого управления они начали конфликтовать между собой, вплоть до того, что сейчас уже появилась угроза ядерного конфликта. Здесь же можно упомянуть и о палестинском конфликте.

Таким образом, проблемы России и Великобритании, хотя они в чем-то похожи, гораздо в большей степени отличаются друг от друга. Может быть, все-таки стоит сравнивать Россию с империей континентальной?

В самом деле, при сравнении России с Великобританией нам становится жалко россиян, при сравнении же, например, с Австро-Венгрией хочется пожалеть Австрию.

Вообще, сложно понять, что такое была Австрийская-Венгерская империя.

Вот, скажем, россияне времен Пушкина гордились и русской культурой и российским государством, несмотря на все его недостатки. А в Австро-Венгрии до 1918 года подобная самоидентификация отсутствовала. Немцы гордились тем, что они немцы, католики гордились тем, что они католики. Тиролец мог гордиться тем, что он тиролец, как и представитель какой-нибудь другой провинции в этой империи. Были австрийские немцы, были судетские немцы, но не было единого организма.

Вы спросите, какое это имеет значение? Разве так уж важно, насколько себя осознавали одной страной или нацией австрийцы? Да, это важно, потому что привело к определенному развитию ситуации в будущем. Дело в том, что Гитлер был австрийцем. И он жил в период глобальных перемен, которые стали происходить к 1929 году, времени развала международного либерального капитализма. В определенным смысле Гитлер был выражением протеста немцев, принадлежавших к среднему классу, против Вены, которая была цитаделью глобализации, Вены, в которой тогда доминировала еврейская культура, как в интеллектуальной жизни, так и в экономической.

Это с одной стороны. С другой - в начале 1920-1930-х годов немцы (сюда включаем и австрийцев) имели самую динамично развивающуюся экономику в Европе, поэтому у них были все основания не мириться с гегемонией англо-американской концепции.

Австрия мечтала о возобновлении немецкой империи в центре Европы. Приход к власти нацистов не был неизбежными, но та ситуация, которая сложилась в Европе после Первой мировой войны, требовала разрешения, и в ней, в этой ситуации, имелись вполне реальные предпосылки для возобновления некой империи. Бывшему лидеру социал-демократов и будущему президенту австрийской республики не нравились нацисты, но когда случился аншлюс, он заявил: наконец-то я полностью могу почувствовать себя австрийцем. Полагаю, что под этим он подразумевал следующее: наконец-то я являюсь гражданином подлинной державы и не испытываю больше чувства унижения.

И последнее - о том порядке, в котором мы живем. Это глобальный порядок. Но каков его характер? Является ли он имперским? Достаточно ли он стабилен для того, чтобы создать такую ситуацию, в которой Россия будет вынуждена занять какое-то определенное, выделенное ей место?

Когда я писал книгу об империях, я рассматривал связи между политической властью и великими культурами и цивилизациями. С одной стороны, анализировал причины их падения и подъема, с другой - рассматривал источники их мощи. На мой взгляд, характер этих связей определяется несколькими составляющими: политической, военной, экономической, идеологической, культурной, демократической и геополитической. Если проанализировать эти аспекты, то можно составить представление и о современном глобальном порядке.

Когда мы сегодня говорим о мощи современных держав, совсем необязательно подходить к этому вопросу исключительно с точки зрения, является эта держава «империей» или нет. Тем более что я отвергаю американскую идею о так называемом мирном характере демократии, которая империи обычно противопоставляется. Я, конечно, предпочту мир, в котором доминируют демократии «американского» типа, чем какой-то, скажем так, альтернативный мир, но, на мой взгляд, заблуждение думать, что демократия лучше какой-либо другой формы государственного устройства.

Наиболее значительные демократии, как правило, имели колонии и были беспощадны по отношению к «небелому» населению. Вообще, если вы можете быть гражданином, то лучше быть гражданином, чем субъектом. Но если судьба решила так, что вы являетесь субъектом, то лучше быть субъектом недемократического государства, потому что оно служит интересам исключительно своих собственных граждан и очень плохо относится к другим.

Словом, я считаю, что власть - это власть, и она сейчас неравномерно распределена и очень редко используется правильно. А еще, как сказал один из известных геополитиков конца ХХ века, продолжающаяся гегемония единой англо-американской цивилизации в конце концов будет зависеть от «стабилити» средних классов, и, мне кажется, что это именно так.

А. Давидсон (руководитель Центра африканских исследований Института всеобщей истории РАН): «Главная задача, которая стоит сегодня перед всеми “странами белого человека”, - учесть процесс афроазиатизации мира, научиться существовать в этих условиях, выработать единую линию поведения».

Присутствующих в этом зале сближает многое, и в первую очередь то, что все мы дети империи. И то, что мы сегодня обсуждаем, - имперское наследие, это есть сама наша жизнь. А о своей жизни очень трудно судить бесстрастно, как положено ученому. Тем не менее я попробую.

Хотел бы остановиться на нескольких вопросах. Во-первых, как сказалось имперское наследие на бывших колониальных и зависимых странах (это семь восьмых человечества!), поскольку то, что происходит сейчас в России, происходит по всему миру; во-вторых, каким было влияние этого наследия на жизнь метрополий; в-третьих, в какой степени эти общие проблемы нашли отражение в России; наконец, в-четвертых, что именно нам, находящимся в этом зале, наиболее понятно и близко.

Прежде всего, хочу процитировать моего любимого историка Ключевского, который ровно сто лет назад сказал: «Азия просветила Европу, и Европа покорила Азию. Теперь Европа просвещает Азию. Повторит ли Азия ту же операцию над Европой?»

После первого цикла распада империй, после Первой мировой войны, как вы помните, в 1918-1922 годах вышла знаменитая книга Шпенглера «Закат Европы», и лучшие русские философы, те самые, которых Ленин посадил на пароход в 1922 году, немедленно на эту книгу откликнулись.

Содержание пророчества Шпенглера – смерть европейской культуры. Пройдет немного столетий, утверждал он, и на Земном шаре не останется ни одного немца, англичанина и француза, как во времена Юстиниана не было больше ни одного римлянина. И еще более трагичное высказывание: «Умирая, античный мир не знал, что он умирает, и потому наслаждался каждым предсмертным днем, как подарком богов. Но наш дар – дар предвидения своей неизбежной судьбы. Мы будем умирать сознательно, сопровождая каждую стадию своего разложения острым взором опытного врача».

В одном журнале, который издается на французском и русском языках, я прочитал, что не пройдет и пятидесяти лет, как эпоху Брежнева, Никсона и Вилли Брандта люди будут вспоминать, как утраченный человечеством рай. Просто потому, что основ, на которых стоял наш мир, уже не будет. А что же будет? Будет мир без «Запада», без «белых», без государства, без демократии и без России.

Конечно, такой прогноз можно назвать очередной страшилкой СМИ, но, увы, этот номер вышел в августе 2001 года, незадолго до 11 сентября…

Теперь о бывших колониальных и зависимых странах, тех, что раньше назывались «третьим миром». После распада империй эти страны самоутверждаются - во всех сферах: политической, экономической, культурной. Их роль в мире растет с каждым годом, и они предъявляют счет не только своим бывшим метрополиям, но и всей Европе. Ливийский лидер Каддафи говорит, что следует потребовать от «белых» компенсации за колониализм, за геноцид, за работорговлю, и, как вы знаете, его поддерживают сейчас миллионы. Больше того, тот же Каддафи утверждает: язык и традиции белых людей для нас не годятся, мы должны думать только на своем языке!

В университетах многих стран Африки изучают книги Франца Фанона, который писал, что жизнь колонизованного может возникнуть только из разлагающегося трупа колонизатора. А Луис Фаррахан, глава черных мусульман, создал в США расистскую, антисемитскую и исламистскую организацию «Нация ислама». Именно он организовал в 1995 году потрясший Америку «Марш миллиона мужчин», когда на улицы вышли около миллиона афроамериканцев, исповедующих ислам. В программе «Нации ислама» говорится, что не следует допускать смешанных браков между черными и белыми, белые учителя не могут учить черных детей, а сама Америка должна быть разделена на два государства: черное и белое, - и белое государство должно в течение трех поколений содержать черное, пока последнее не встанет на ноги. Согласен, что это звучит дико и нереально, но отмахиваться от этого нельзя, потому что подобными идеями охвачено сегодня очень много людей.

В странах «не-Европы» весьма популярным стало выражение «антирасистский расизм». Расизм в любом случае по определению не может быть «антирасистским», но данное обстоятельство не очень заботит тех, кто собирается выставить счет «бледнолицым».

Почему в мире бывших колониальных и зависимых стран так силен протест против Европы? Потому что она 500 лет владела миром, потому что она богата… Недовольство вызывает даже выражение «великие географические открытия»: мол, незачем было нас открывать, никто вас сюда не звал, мы тут жили и прекрасно без вас обходились… Само по себе это недовольство, может быть, и не было опасным, если бы многие лидеры афро-азиатских стран не использовали его для того, чтобы скрыть свои просчеты, ошибки, преступления, отвлечь от них внимание своих народов.

Теперь что касается влияния постимперского наследия на бывшие метрополии. Тут говорилось об однонациональном государстве. Возможно, не все с этим согласятся, но, по-моему, однонациональное государство как таковое на наших глазах уходит в прошлое. Можно ли назвать однонациональным государством, например, Францию, где каждый десятый - мусульманин, а кроме мусульман есть и другие выходцы из Азии и Африки. То же самое можно сказать о многих других европейских странах.

Миграционные процессы так быстро меняют облик Европы, что официальные власти и ученые не успевают должным образом осмысливать происходящее. До недавнего времени считалось, что сейчас в Европе примерно 20 миллионов выходцев из Азии и Африки, первое поколение – это люди, которые согласны быть мусорщиками, а второе уже будет поколением граждан и, следовательно, потребует полных прав гражданства. Но, оказывается, ситуация намного сложнее. Выходцы из Азии и Африки требуют не только гражданских прав, но и того, чтобы европейские страны уважали их национальные, религиозные традиции, приспосабливались к их обычаям! Этого Европа предвидеть не смогла.

То, что сейчас происходит, я бы назвал афроазиатизацией мира, и с этим нам придется считаться с каждым годом все больше и больше. Главная задача, которая стоит сегодня перед Европой и перед всеми «странами белого человека», - учесть этот процесс, научиться существовать в этих условиях, выработать единую линию поведения.

Применительно к России в этой связи особо хотелось бы отметить следующее. Как власти, так и общество, на мой взгляд, уделяют явно недостаточное внимание зарубежному опыту. Когда, поучаствовав в обсуждении в Думе миграционной программы, я поинтересовался, почему речь идет только о том, что происходит в Москве и в России, без учета зарубежного опыта, мне ответили, что я не понимаю всей специфики нашей державы.

Я убежден, что для нас очень важно сейчас отказаться от мысли, что мы какие-то трижды особенные. Опыт превращения Британской империи в Британское содружество наций может быть нам очень полезен, если мы, конечно, хотим, чтобы из СНГ получилось что-то путное. Однако пока я не встречал ни одного человека, который бы всерьез изучал этот опыт.

И еще об уроках, которые мы должны извлечь, причем об уроках в буквальном смысле слова.

На истфаках наших университетов учат только истории Европы, Соединенных Штатов и России, причем не всей России, а лишь ее русской части (М. Шаймиев во время празднования юбилея Казани с обидой отметил, что в учебниках говорится только об истории русского народа). Азии, Африке, Латинской Америке и даже бывшей нашей Средней Азии, Кавказу уделяется ничтожно малое внимание. Если говорить о научных работах по истории, то подавляющее большинство их тоже относится к Европе, России и США. Что касается восточного факультета Петербургского университета и Института стран Азии и Африки в Москве, то оба эти учреждения ориентированы в основном на язык.

Если так будет продолжаться, то каждый новый талибан будет по-прежнему падать нам как снег на голову и мы по-прежнему в нем ничего не будем понимать. И это при том, что, если бы Советский Союз не распался, то мусульманское население сейчас составило бы в нем примерно 40%. А в последнем прогнозе ЦРУ, опубликованном на прошлой неделе, говорится, что в 2020 году уже в Российской Федерации на долю мусульманского населения будет приходиться не менее половины. Конечно, за точность прогнозов ручаться нельзя, но тенденция показана верно.

Я думаю, что общественная наука и система образования должны принципиально больше внимания уделять изучению тех народов, которые в империях занимали подчиненные места, изучению традиций и тенденций взаимоотношений «не-Европы» с Европой и особенно тех центробежных сил, которые развалили Европу, раскололи империи. Продолжают ли они действовать сейчас? Какие факторы могут содействовать взаимопониманию, снижению напряженности, смягчению давних и свежих противоречий?

И. Яковенко (главный научный сотрудник Института социологии РАН): «Несмотря ни на что, Европа сохранится - как источник динамики, как сущность, которая порождает свободного автономного человека».

Я согласен с профессором Ливеном в том, что распад империи для России обошелся минимальной кровью (если, например, сравнить Советский Союз с Югославией). А если говорить об Австро-Венгрии, то источники, которыми я располагаю, не свидетельствуют о том, что там не было имперской идентичности. Вообще, трудно представить себе государство, в котором не существует идентичности, которое собирается только силовым способом. Такие организмы нежизнеспособны.

Ситуация, которая сложилась после Первой мировой войны, в высшей степени интересна, и прежде всего для России. С моей точки зрения, немцы в Германии, Австрии и Чехословакии не приняли итогов Первой мировой войны, не приняли распада имперских организмов. И в этом ключ к пониманию развития ситуации в дальнейшем. К 1 сентября 1938 года Гитлер выполнил все задачи формирования национального германского государства, и если бы цели немецкого народа лежали в плоскости национальной консолидации, то Второй мировой войны удалось бы избежать.

Начало Второй мировой войны было началом создания великой континентальной империи. Иными словами, немцы не принимали национальной перспективы. Понимание этого в высшей степени важно для России. Нам надо помнить, что именно такой двухитерационный процесс перевел немцев Европы от мышления в рамках имперской модели к мышлению в рамках модели национального государства. Это в высшей степени поучительный и тревожный прецедент.

Что касается доклада А.Г. Давидсона (письменный вариант, с которым мы все знакомились, гораздо объемнее устного выступления), то в нем сводятся воедино процессы разного характера, причем оценки этим процессам даются экспертно. На мой взгляд, возможна другая теоретическая перспектива тех реалий, о которых идет речь.

Прежде всего, мы с вами живем внутри евроатлантической христианской цивилизации, и, как люди христианской по генезису культуры, видим реальность в эсхатологической перспективе, даже если не отдаем себе в этом отчета: сейчас все плохо, а завтра все рухнет. В этом отношении прогнозы Шпенглера и масса построений других авторов, которые говорят о закате Европы, мне представляются вещью прецедентной и отражающей специфику мышления гораздо в большей степени, чем реальные исторические процессы.

В некоторой перспективе справедлива безусловная максима философии – все, что имеет начало, имеет конец. С этих позиций и любая нация, и любой народ, и любая государственная форма конечны. Другое дело, что этот конец не надо мыслить эсхаталогически. Надо понимать, что рядовой обыватель, живший в конце V века на территории Галлии или даже самой Италии, понятия не имел о том, что Римская империя закончилась в 476 году. Процессы исторической динамики идут континуально, это наше восприятие нагружает их совсем другими «картинками».

Распад империи – абсолютно закономерный процесс. В ХХ веке распались все империи, может быть за исключением Китая, который, с моей точки зрения, также является империей. Однако империя - это одна из стратегий интегрирования больших пространств. Сама по себе интенция к интегрированию больших пространств есть константа и универсалия исторического развития человечества. Поэтому со «снятием» империи как исторически конкретной формы интегрирования приходят другие формы интеграции.

Мне представляется, что глобализация, ЕС, то, что мы сейчас наблюдаем в Европе, как раз и представляет собой эти новые формы, идущие на смену имперскому проекту и находящиеся в стадии отработки. Возможно, какие-то из сегодняшних институтов отомрут или существенно изменятся, но новое качество, адекватное современной ситуации, сохранится. Эти новые институты не лучше и не хуже привычных нам имперских моделей - просто они адекватны сегодняшней реальности.

Теперь относительно претензий бывших колоний к бывшим метрополиям. История человечества показывает, что с конца палеолита и по мере продвижения к исторической эпохе мера гетерогенности человечества нарастала. Стало быть, закономерно возникают более продвинутые и менее продвинутые, более богатые и менее богатые, более удачливые сегодня и менее удачливые. Конфликт между стадиально обгоняющими и отстающими есть рутинная константа истории. Чего-то прецедентного в этом отношении я не усматриваю. Я думаю, что такой конфликт возникал, возникает и будет возникать.

Несколько слов относительно возможного изгнания белых из Африки. Мы ведь понимаем, что за этими процессами последует падение жизненного уровня, крупные катастрофы и политики типа Роберта Мугабе. В конечном счете эти политики будут искать политического убежища в Европе от своих разгневанных сограждан. И поэтому я убежден: подобные процессы надо рассматривать в более широкой перспективе. Будем отдавать себе отчет в том, что без технологической, финансовой, организационно-технической помощи европейских стран, без европейской медицины страны «третьего мира» рухнут, потеряют до трех четвертей своего населения, будут отброшены к порогу биологического выживания. И это понимаем не только мы, прежде всего это понимают элиты бывших колоний.

Я не думаю, что процессы, о которых мы говорим, следует предельно драматизировать. И заметим, что претензии бывших колоний к метрополиям наиболее громко звучат в странах относительно маргинальных, проигрывающих, бедных. Реальные конкуренты Европы и Америки – я имею в виду «новых тигров», Китай, Японию, - как правило, уходят от подобной риторики. Это либо несостоявшиеся империи, как Япония, либо актуальные империи, как Китай. И в целом эти страны озабочены совсем другими проблемами. Их реальность диктует другие отношения с евроатлантической цивилизацией.

Другое дело, что есть проблемы демографического перехода, которые резко изменили соотношение белой расы и остальных рас, существующих на земном шаре. Но, как я понимаю, демографический переход – это некоторый конечный процесс. Однажды демографический переход, по логике его развития, обнимет собой всю планету, и возникнет некоторая новая ситуация. Для меня очевидно, что мир белого человека, который не так давно доминировал не только политически, но и численно на Земле, окажется в новой реальности, контуры которой не видны из дня сегодняшнего.

В то же время история убеждает меня в том, что мигранты, входящие в стадиально более продвинутую культуру, рано или поздно осваивают ее ценности, принимают их с большей или меньшей кровью. В этом смысле Европа сущностно сохранится. Возможно, в другом расовом составе, в других, варваризированных, языках, так же как Европа нового времени не равнялась Европе римской, однако она останется как источник динамики, как сущность, которая порождает свободного автономного человека.

В этом убеждении я черпаю свой осторожный исторический оптимизм. Правда, сегодня мы переживаем кризис либеральных и демократических ценностей. В докладе упоминаются правые силы в Европе, реакция на массовую миграцию с мирового Юга. Это большая специальная тема. И рассматривая эту тему, обращаясь к кризису просвещенческой, либеральной идеологии, демократической идеологии, я могу сказать только, что все мы принадлежим к какой-то системе ценностей. Эмпирически я либерал. Но я также историк, и, как историк, я понимаю, что любая идеология, любая система мифов исторически изменчива.

По всей видимости, новая реальность будет вносить какие-то коррективы, которых мы не можем себе до конца представить. Одна из главных истин, которую я осознал, состоит в том, что новое всегда отрицает старое. Единственный способ остаться на Земле – это измениться. Этот процесс мучителен для каждого из нас, но он неизбежен. Наша задача состоит в том, чтобы пытаться осознать логику этих изменений.

Е. Ясин:

Безусловно, люди и даже нации должны меняться. Должен меняться национальный характер, национальный менталитет, но возможно ли при этом гармоничное взаимовлияние культур? Возможно ли «вырастить» какую-то новую культуру, в которой бы не утратились достижения старых культур? Это большая проблема.

Пока что в мире становится все больше людей с другими культурами, которые они не хотят приспосабливать к культуре европейской. А мы не хотим отказываться от своей культуры. Происходит накопление «горючего» материала.

В России мы видим те же два начала. Представители либерального течения говорят, что Россия - страна европейской культуры и мы должны свои национальные традиции переделывать таким образом, чтобы иметь такую же продуктивную цивилизацию, такую же рыночную, демократичную экономику, как в развитых европейских странах. А представители восточной «Х-матрицы» утверждают, что тем самым либералы хотят сломить национальный характер, лишить народ традиций, гордости за свои победы. И эта внутренняя схватка во многом отражает то, что происходит во всем мире.

А. Филиппов (завкафедрой практической философии Высшей школы экономики): «До места моего рождения, до Урала, надо два часа лететь из Москвы. Чем это отличается от полета из Лондона до какой-нибудь части бывшей Британской империи?»

В выступлении профессора Ливена мне показалось важным акцентирование того обстоятельства, что в отличие от Британской империи наша империя была континентальной и это определило во многом ее особенности. Соответственно, для сравнения с ней предпочтительнее выбирать другие континентальные империи, а не островную Британскую.

Я также обратил внимание на следующее замечание: у Британии была империя, а мы сами были империей. Вот на этом моменте я бы хотел остановиться чуть подробнее, потому что нельзя столь пренебрежительно относиться к логике политических понятий, которая работает даже тогда, когда человек сознательно отрицает ее законы. Итак, что значит «мы были империей»? Кто это «мы»?

Если империей был Советский Союз, то причем здесь «мы»? С таким же успехом «мы» может сказать любой человек из Украины, Белоруссии, Таджикистана, Латвии, а также всех остальных бывших республик СССР. Или речь идет только о тех, кто остался в нынешней Российской Федерации? Не понимаю.

Пойдем дальше. Если мы были империей, то почему мы говорим, что перестали ею быть? По-моему, ничего такого не произошло. То обстоятельство, что мы сейчас живем в свободной, демократической России, отнюдь не свидетельствует против того, что мы как жили в империи, так и продолжаем в ней жить (особенно если иметь в виду тезис из доклада профессора Ливена о том, что демократия необязательно является отличительной чертой демократических республик, она вполне может быть свойственна и империи). Причем эта империя как находилась в состоянии некоторого исторического коллапса, так и продолжает в нем находиться.

Я, вслед за другими, тоже могу сказать, что был рожден в империи, потому что до места моего рождения, до Урала, надо два часа лететь из Москвы. Чем это отличается от полета из Лондона до какой-нибудь части бывшей Британской империи? И неужели мне кто-то будет говорить, что никогда не слышал про идеи Сибирской республики или Уральской республики?

Или другой вопрос: что понимать под идентичностью? Скажем, что такое имперское ядро, от которого откололась некая периферия? Никакого имперского ядра нет, поскольку его нельзя зафиксировать в качестве некоего материального объекта. Идентичность в социальном мире, в мире политики, это не что, а как.

Идентичность – это то, что постоянно с большим или меньшим успехом конструируется, то, для чего находятся некие опорные точки в истории, причем история при этом также конструируется. В письменном докладе А.Г. Давидсона, в частности, убедительно показано, как конструируется колониальное прошлое теми бывшими частями Советского Союза, которые мы сегодня отказываемся называть колониями. Они говорят: да, мы были угнетаемы.

А что говорим мы? Мы говорим: раньше мы были недемократичны, а теперь наоборот, раньше мы были империей, а теперь… Теперь мы неизвестно кто, но, главное, не империя. И еще мы говорим, что у нас все хорошо, потому что в России 85% русских. Но откуда взялась эта цифра, кого вообще следует считать «русскими» и на каком основании? На основании отметки в паспорте советского образца, на основании переписи населения? Однако, как социолог, я знаю, что нет ничего невозможного в том, чтобы появилась уральская нация, сибирская или казацкая.

О чем в этой связи имеет смысл говорить? В наименьшей степени о каких-то готовых состояниях, в наибольшей – о неких открытых процессах, для которых существует не одно, не два, а множество различающихся между собой зерен кристаллизации. Того, что впоследствии может оказаться социальной самоочевидностью, какой для людей моего поколения был Советский Союз – великая континентальная империя.

II сессия. Политические и экономические связи бывшей империи

Д. Фурман (главный научный сотрудник Института Европы РАН): «Имперское пространство России, после его распада в 1917 году, восстановили большевики, которые совершенно этого не хотели».


Единственное, что объединяет страны СНГ, разнородные, географически и культурно отдаленные, это их общее прошлое, пребывание в составе Российской империи и СССР.

Путем завоеваний Российской империей было создано определенное пространство, обладающее определенной структурой – ядро собственно российских земель и культурно разнородная периферия. Единство этого пространства на протяжении истории принимало разные формы.

Можно, очевидно, говорить о трех циклах интеграции и дезинтеграции этого пространства. Первый цикл – имперская интеграция: «нормальная» Российская империя, постепенно расширяющаяся и подчиняющая себе более слабые народы и государства по своей периферии. И я согласен с профессором Ливеном в том, что Российская империя по своей внутренней структуре сильно отличается от Британской и Французской империй и ближе к континентальным империям, типа Турецкой или Австро-Венгерской.

Кстати, в континентальных империях, где нет жесткого пространственного и правового разграничения между метрополией и колониями, процессы демократизации сразу же ведут к дезинтеграции империи, а в империях колониальных, заморских, процессы демократизации могут очень далеко зайти в метрополии при полном сохранении авторитарных режимов в колониях. И только в очень далекой перспективе эти процессы в конце концов приводят к деколонизации.

Российская империя распалась в 1917 году под влиянием тех же факторов, что способствовали распаду двух других континентальных империй, о которых упоминалось. Прежде всего, ее организм был подточен процессами модернизации, идеологическим проявлением которой стали идеологии нового типа. Причем империю подтачивали с двух сторон.

Во-первых, русский национализм, который неуклонно «рос» на протяжении ХIХ – начала ХХ века и целью которого было превращение традиционной империи Романовых в национальную русскую империю, национальное русское государство, что порождало массу новых конфликтов. Во-вторых, в этой связи растущий национализм окраинных народов. Вот эта взаимная борьба имперского национализма (национализма основной нации) и окраинных наций и расшатывала организм империи.

К этому добавляется поражение России в Первой мировой войне и революция в центре империи. В результате в 1917–1918 годах мы можно ставить крест на Российской империи – она распадается, и на ее месте возникает грандиозное количество (больше, чем сейчас) очень нестойких, с неопределенными границами, слабых национально-государственных самопровозглашенных образований.

В принципе, такая же судьба постигла и Австро-Венгрию, хотя, безусловно, есть и весьма важные отличия. А вот после распада имперских пространств Турецкой, Австро-Венгерской и Русской империй пути их дальнейшего развития радикально расходятся. Единственное пространство, которое смогло реинтегрироваться, восстановить свою целостность, было пространство Российской империи. И восстановили эту целостность большевики.

Из истории Российской империи можно извлечь очень важный, с моей точки зрения, урок, который заключается в том, что процесс ее распада был естественным процессом, практически не связанным с человеческими усилиями. Точнее говоря, действия, которые были направлены на сохранение и укрепление имперского пространства, вели к его распаду, и наоборот: действия большевиков, в основе которых лежали абсолютно не имперские (в начале) идея и логика, вели к восстановлению этого пространства.

Скажем, в гражданской войне белые воевали под лозунгом «Россия единая и неделимая» и считали красных символом всего антинационального, антирусского. Тем не менее истинными восстановителями единства империи были не белые, а именно красные.

Почему большевики смогли восстановить русское имперское пространство? На мой взгляд, это один из тех парадоксов, что встречаются в истории этого пространства. Большевики смогли восстановить единство Российской империи именно потому, что они этого искренне не хотели. Государство, которое они создавали, не мыслилось ими преемником империи. Наоборот, оно мыслилось устремленным в будущее, началом тысячелетнего Царствия Христова в партикулярном, так сказать, варианте и должно было стать первым куском, отвоеванным для будущего коммунистического мира.

Искренний интернационализм большевиков разоружал слабые еще «национализмы» окраинных народов. Тем более что большевики взялись осуществить и осуществляли поначалу совершенно искренне и серьезно националистические программы. Поэтому в ситуации выбора между белыми и большевиками армянские, украинские, любые националисты выбирали большевиков – если и не добро, то уж, безусловно, наименьшее зло.

Большевики восстановили единое государство в качестве временного, думая, что оно просуществует недолго, пока не победит мировая революция. Но государство оказалось достаточно прочным, да и мировой революции не случилось.

Каким было это государство? Фантастически противоречивым. Его исходная идеологическая посылка – добровольное объединение равноправных народов. В принципе, такого объединения в федерацию вообще быть не может, когда сто миллионов русских имеют столько же голосов, сколько, скажем, буряты. Это было идеальное, в том смысле, что совершенно не реалистическое, построение. Тем не менее идея добровольного объединения равноправных народов стала сакральной идеей, одной из догм коммунистической идеологии.

Но если такое государство не может существовать в принципе, то как же оно все-таки существовало? А существовало оно потому, что, несмотря на догму, лежавшую в его основе, это было одно из самых унитарных государств в мире. Кстати, только в условиях догматической идеологии, в условиях тоталитарной системы может быть такое противоречие между идеей и реальностью: абсолютный унитаризм на практике и жестко-искреннее утверждение федерализма в идее.

Это государство смогло задержать процесс распада своего имперского пространства на 70 с «гаком» лет. Но все же те дезинтеграционные процессы, которые шли в Российской империи, в новых формах продолжали идти и Советском Союзе. И по мере постепенной деградации скреплявшей его квазирелигиозной догматической идеологии активизируются те же самые силы, которые однажды уже развалили Российскую империю.

С одной стороны, это по-прежнему русский национализм.

На протяжении всей истории Советского Союза идет постепенное переосмысление нашего государства, которое все больше начинает осознаваться не как начало некоего будущего, а как преемник великого прошлого. Как то же самое государство, пусть в новых идеологических одеждах, которое создавали великие русские полководцы, проливая кровь в борьбе с монголами, тевтонами и поляками. Это унитарное государство, обладающее определенной структурой и определенной преемственностью. Практически сегодня мы имеем новую ипостась того же самого государства, в котором естественным образом восстанавливается естественная для империи иерархия народов, вначале жестко отрицавшаяся. Главным народом оказывается русский, общий язык – русский, центр – Москва и так далее и тому подобное.

С другой стороны, продолжает идти и противоположный процесс, тот же самый процесс образования наций, только в новых институциональных формах, который шел и в Российской империи. Советская власть создала в республиках федерации все атрибуты современных наций и современных государств, потому что ею была фактически проделана вся та колоссальная работа, которой обычно занимаются местные националисты (сохранение и развитие языка, создание словарей, литературы и искусства нового типа, пантеонов великих людей и т. д.).

Постепенный упадок скрепляющей идеологии привел к тому, что фиктивный советский федерализм начал приобретать некоторую своеобразную реальность. Поэтому в конце советского периода СССР уже не был тем унитарным государством, каким он должен был быть исходя из партийной дисциплины.

В заключение постараюсь обозначить предельно коротко некоторые проблемы.

Первое. То, что распад СССР произошел очень легко, очень быстро и безболезненно, говорит о том, процессы образования наций зашли здесь достаточно далеко – внутри СССР сформировались жизнеспособные национальные организмы.

Второе. Особенность процесса распада СССР как тоталитарного государства, очевидно, заключается в том, что этот распад был подготовлен объективно, но не субъективно, поскольку общество в тоталитарном государстве по сути своей не обладает способностью к самопознанию. Таким образом, с одной стороны, это был абсолютно естественный результат, с другой – он свалился нам как снег на голову. В этом как раз и заключается особенность российского и вообще постсоветского переживания распада советской империи: распад СССР не был в достаточной степени принят. Отсюда – вероятность третьего цикла, связанного с попыткой снова интегрировать это пространство.

Н. Тихонова (директор Центра социально-экономических исследований РАН): «По данным социологических исследований, почти три четверти населения сожалеют о распаде СССР, но при этом имперские амбиции заботят их меньше всего».

Для того чтобы вообще оценивать нынешнюю ситуацию в России как постимперскую или какую-либо иную, надо, по крайней мере, не забывать о нескольких моментах.

Во-первых, если Россия и была империей, то очень странной. С одной стороны, она даже сама себя так называла, но с другой – ей стало легче, когда она освободилась от части своих якобы «колоний», так как она их скорее кормила, чем эксплуатировала. И, кстати говоря, население именно так и интерпретирует произошедшее – «перестали кормить республики».

Во-вторых, и это очень важно, в рамках какой теоретической парадигмы, каких ценностных установок будет проводиться анализ происходящего? Будем ли мы оставаться в рамках парадигмы «от империи к постимперии» или будем пытаться, например, связывать процессы распада империи и процессы модернизации? В любом случае, прежде всего надо ответить на вопрос, в одном мы лагере с другими странами Западной Европы, уже завершившими процесс расставания со своим имперским прошлым, или нет.

В свое время в Германии фашизм пришел к власти, потому что социал-демократы и коммунисты активно боролись друг с другом. Сейчас, невзирая на новые угрозы миру, мы по-прежнему остаемся в рамках старых подходов и очень акцентируем различия между Россией и Европой, вместо того чтобы осознать, что, в общем-то, сейчас у нас больше общих проблем. Это может плохо кончиться. Например, многие проблемы России связаны с тем, что идет массовая эмиграция из Азии. И многие проблемы Западной Европы связаны с тем, что идет массовая эмиграция из Азии и Африки. Думаю, еще через несколько лет мы поймем, что нас в этих вопросах все-таки многое скорее сближает, чем разделя

Оглавление:

Евгений Ясин. Предисловие к проекту
Дмитрий Фурман. СНГ как последняя форма существования Российской империи
Евгений Ясин. Тезисы к конференции
Наталья Тихонова. Постимперский синдром или поиск национальной идентичности?
Эмиль Паин. Империя в себе (О возрождении имперского синдрома в России)
Анатолий Адамишин. Имперский экскурс
Евгений Ясин. Предисловие к проекту
Андрей Пионтковский. Имперская элита и имперский народ. (Три века хождения в Европу)
Сергей Гавров. После империи: между европейской интеграцией и имперским реваншем
Конференция «После империи»
Аполлон Давидсон. Имперское наследие в XXI веке


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика