Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Эмиль Паин. Империя в себе (О возрождении имперского синдрома в России)

30.09.2005

Наша конференция называется: «После империи», однако, на мой взгляд, империя для современной России не только прошлое, но и настоящее.

Д. Фурман высказал интересную мысль, отметив, что Великобритания и Франция, к началу прошлого века, были парламентскими демократиями для себя и империями для своих заморских колоний1. Применительно к современной России эта формула может быть прочитана в иной редакции. Наша страна – парламентское государство для других, но империя для себя или внутри себя. Она хоть и демонстрирует порой имперские замашки, имперскую риторику в отношении со своими соседями по СНГ, но все же признает их независимость и посылает туда не наместников, а послов, тогда как характер взаимоотношений центра и периферии внутри Россия, все больше напоминает советские времена. С конца 1990-х годов, по мере свертывания элементов федерализма и демократии, воспроизводства советских черт в массовом сознании и в образе жизни россиян, все заметнее становится реанимация имперских признаков в жизни России. Обычно исследователи империй сосредоточивают свое внимание на изучение механизмов ее распада. Современная Россия дает возможность аналитикам изучить и другое свойство империй, а именно: присущие им механизмы самосохранения и даже возрождения. Анализ этих возвратных процессов и их последствиям как раз и является целью данного доклада.


Государства-империи и государства-нации

Российские интеллектуалы совсем недавно и с трудом освоили представление об СССР как об империи, еще труднее им дается оценка современной России в терминах имперского порядка. Сложность такого осознания связана со многими причинами, в том числе и с чрезвычайной неопределенностью самого понятия империи. Известный американский политолог Александр Мотыль начинает свою фундаментальную монографию «Пути империй» с перечисления на нескольких страницах большого набора теоретических трудностей однозначного определения империй2. Помимо различий трактовки этого понятия в разных научных дисциплинах, каждая из которых кладет в основу анализа свои классификационные признаки (например, тип международных отношений, тип культурной идентификации, тип политического режим и др.) часто происходит еще и подмена понятий. «Империя» как типа государства, подменяется понятием «империализм», как процесс территориальной экспансии. Сами имперские государства связываются в сознании многих аналитиков, преимущественно, только с одним их свойством – с расширением территорий за счет захвата других государств. Между тем все известные империи в определенный период времени, были сосредоточены не на завоевании новых земель, а на насильственном удержание уже захваченных. Если можно было назвать империей Советский Союз в канун его распада, когда страна не проявляла ни малейших признаков территориальной экспансии и стремилась лишь удержать завоеванные территории, то почему не допустить, что это определение подходит и для современной России?

В данном докладе используется политологическая трактовка понятия «империя». В ней основной упор делается на выявлении специфики политической системы государств, территории которых исторически сложились в результате колониальных захватов. В этом случае можно выделить три основных признака империй. Во-первых, иерархичность взаимоотношений центра и периферии. А. Мотыль уподобил империю колесу без обода: все части такой политической конструкции соединены между собой только вертикально, через центр и слабо связаны горизонтальными отношениями. При этом элита ядра страны («метрополии»), контролируя государственный аппарат, доминирует над периферийными элитами и обществами»3. Во-вторых, насильственный характер удержания окраин, особенно ярко проявляющийся в случаях, когда значительная часть населения некой провинции добивается независимости. В третьих, такой признак как специфика государственного суверенитета, источником которого в империях является Imperator (т.е. повелитель). В этом качестве могут выступать: наследственные монархи, диктаторы-вожди, олигархические группы, в том числе и партии при однопартийной политической системе. В империи нет граждан, а есть лишь поданные государя.

По всем трем основаниям «государства-империи» имеют в качестве своего антипода «государства–нации» или «национальные государства». Прежде всего, государства- нации, основаны на народном суверенитете, это – государство граждан. Сошлюсь на весьма авторитетное, и в тоже время афористичное, точное определение К. Дейча: «Нация – это народ, овладевший государством»4. Далее в государствах нациях решающее значение играют не иерархические, а горизонтальные, сетевые отношения. Империя, - отмечает А. Кара-Мурза,- объединяет людей через «служение государю», «государево дело», тогда как нация - через взаимозависимость «каждого с каждым», через взаимосвязь всех автономных, приватных «дел»5. И, наконец, государства-нации, отличаются от империй тем, что основаны не на принудительном, а на добровольном объединении, как отдельных граждан, так и социально-территориальных сообществ. При этом добровольность не может определяться раз и навсегда. Скажем, тот или иной народ, добровольно вошедший в состав империи в определенный исторический период, может со временем почувствовать себя ее пленником. Поэтому государство-нация, обязана предоставлять своим гражданам и гражданским сообществам возможность постоянной проверки и перепроверки добровольности их существования в государственном союзе. «Нация, - как отмечал Э. Ренан еще в 1812 г.,- это ежедневный плебисцит»6.

Используемое здесь понятие «государство-нация» («национальное государство») лишено этнического смысла. Оценивая тип политической системы, мы будем вынуждены признать государством-нацией политэтническую Швейцарию, с ее тремя этнокультурными кантонами и четырьмя государственными языками (немецким, французским, итальянским и ретороманским). Россия же напротив, несмотря на сравнительно высокую этническую однородность населения (около 80% ее населения составляют русские), по признакам своей политической системы ближе к империям, чем к государствам-нациям.

На мой взгляд, в России сохранился и в настоящее время воспроизводится взаимосвязанный комплекс факторов, который я предлагаю называть «имперским синдромом». Он состоит из следующих основных элементов:

Первый элемент - имперское тело - территория, сохраняющая рубцы колониальных завоеваний. Речь идет, не только, об ареалах компактного расселения колонизированных этнических общностей, часть из которых осознает насильственный характер их удержания в составе имперской страны и оказывает сопротивление этому, но и обо всей совокупности российских регионов, так называемых «субъектах Российской Федерации», которые в действительности лишены своей политической субъектности и объединяются на основе административного принуждения, а не добровольного согласия и осознанной заинтересованности в интеграции. Имперский принцип «удержания территорий», сегодня канонизирован в российской политике. В Послании Президента Федеральному Собранию, В. Путин называет «удержание государства на обширном пространстве», в качестве «тысячелетнего подвига России»7;

Второй элемент - «имперское сознание», включающее сложный комплекс традиционных стереотипов, например, имперские амбиции, а также подданническое (негражданское сознание), сохраняющее устойчивые надежды на «мудрого царя» и «сильную руку». Особенности российского массового сознания как имперского проявляются при его сравнении с базовыми стереотипами сознания народов восточно-европейских стран. Важнейшим условием их успехов в демократизации и модернизации был и остается мотив бегства от империи. Именно всеобщей готовностью к спасению от Старшего Брата был обеспечен первый и самый мощный импульс восточноевропейских и балтийских реформ. Он позволил перетерпеть поистине шоковые терапии. Он оказал блокирующее влияние на саму возможность возрождения здесь идей «социалистического пути». В России же такого естественного барьера для возвращения к советскому, имперскому традиционализму нет. Большая часть ее территории – это бывшая метрополия, на которой легко возрождается весь комплекс имперских настроений от представлений о стране как о «сверхдержаве», «Третьем Риме», до надежд на имперский порядок.

Третий элемент - «имперский порядок». Это, прежде всего, наднациональный политический режим, сущность которого состоит в том, что государственная власть отчуждена от нации (общества) и рассматривает народ своей страны если не как покоренное население, то уж, во всяком случае, всего лишь как послушных поданных, как трудовые ресурсы и сырье для политического манипулирования. России присущи все раннее названые признаки имперского порядка: иерархический, недобровольный, характер взаимоотношений центра и периферии; реальное сосредоточение власти в руках государя, а не народа; патримониально-подданнический характер взаимоотношений власти и общества.

Все признаки имперского порядка стали особенно заметны в процессе свертывания элементов федерализма, нарождавшегося, несмотря на значительные трудности и немалые внутренние противоречия, в 1990-х годы. Ныне же российские «субъекты федерации» лишились своей политической субьектности в результате создания федеральных округов, замены выборов глав российских регионов их назначением, удаления избранных представителей регионов из Совета федерации. Все эти «нововведения» на самом деле являются возвратом к имперской традиции назначения в регионы наместников самодержца, будь то царские генерал-губернаторы или советские партийные секретари, поэтому и федерация в России становится таким же декоративным элементом политического режима, какой она была в советские годы.

Аналогичный имитационный характер приобретают органы законодательной власти всех уровней, находясь ныне под тотальным контролем исполнительной власти. Элементом «вертикали власти» стала и партия «Единая Россия», в которую вынуждены записываться все чиновники, желающие сохранить свое место в государственном аппарате. Эта «партия» все больше напоминает бывшую КПСС, а наша страна стремительно приближается к однопартийности советского типа. Исполнительная власть подчинила себе прессу, телевидение, сократив сферу действия «свободы слова» в России до нескольких мало тиражных столичных газет и одной-двух радиостанций, аудитория которых крайне ограничена. При общем спаде политической активности общества, главной линией в российской внутренней политике, стала идея выстраивания так называемой «вертикали власти» с президентским аппаратом на ее вершине. Усилилась роль традиционных для имперского порядка рычагов прямого принуждения. В этом качестве используются не только такие институты, как прокуратура, милиция, силы безопасности, армия, но и суд, также полностью зависимый от самодержавной власти.


Имперский синдром в новой редакции.
От «возрождения СССР» - к лозунгу: «России для русских»


Говоря о возрождении элементов имперского синдрома в России нельзя не отметить определенной специфичности этого процесса. Свои особенности проявились уже в процессе распада континентальной советской империи. Исторический опыт свидетельствует, что распад империй, особенно континентальных, как правило, протекал чрезвычайно болезненно. В таких случаях этническое большинство жестко, порой кроваво сопротивлялось распаду больших полиэтнитческих государств и с боями покидало этнические территории, народы которых провозглашали свою независимость. Ничего похожего не наблюдалось в новых независимых государствах, бывших республик Советского Союза. Отток оттуда нескольких миллионов русских людей в первые годы после распада СССР (пик подобных миграций пришелся на 1992-1993 гг.) остался почти незамеченным. В самой России, в начале 1990-х проявились признаки сравнительно безболезненного привыкания россиян к новому пространственному телу, а также угасания имперских амбиций и других элементов имперского сознания. Исследования ВЦИОМ 1993 г. показывали, что россиянами к этому времени, казалось бы, сделан окончательный выбор в пользу независимого развития России. Подтверждением справедливости такого вывода могут служить ответы на вопрос: "Если в ближайшее время состоятся выборы в новый парламент России, за какого кандидата Вы бы предпочли голосовать?" Лишь 25,5% ответили: "За сторонника воссоздания Союза", а большинство (51,5%) предпочли бы "Сторонника независимого развития России". Интересы россиян в основном концентрировались на внутренних проблемах России. За ее пределами зона актуального интереса наших сограждан ограничивалась лишь двумя славянскими республиками - Украиной и Белоруссией, и в меньшей мере Казахстаном, который продолжал восприниматься как наполовину русская страна8. При этом лишь 9.3% русских и 12.9% представителей других национальностей России заявляли тогда, что они ощущают «свою общность с людьми и историей этих республик9. Даже по отношению к Украине, которая в то время воспринималась, как неразрывная часть единого ареала расселения русских интерес был не велик. Только 21% русских ощущали интерес к тому, что там происходит10. Подобные настроения, в 90-е годы многим казались необратимыми, поэтому для многих аналитиков неожиданными оказались результаты опросов ВЦИОМ 2002 года, показавшие, что распад Советского Союза стал расцениваться россиянами и, прежде всего русскими, в качестве наиболее болезненного события недавней истории11.

До сих пор нет единства мнений в объяснении причин того, почему потребовалось почти десятилетие для проявления у россиян драматических оценок по поводу распада СССР. Так. Е.Т. Гайдар, комментируя это, выдвинул предположение (если я его правильно понял), что в начале 90-х россияне слишком были заняты проблемой простого выживания, чтобы обращать внимание на проблемы распада страны и лишь сейчас, когда , политическая ситуация в стране стабилизировалсь, а экономическая улучшилась, люди ощутили некоторую сытость и у них появилась возможность подумать о пережитом и оценить недавнюю историю как драму12. Эта идея, на первый взгляд, выглядит весьма логично, однако она плохо согласуется с динамикой политической активности и политических интересов россиян. Как раз в те годы, когда россияне, по мнению Е. Гайдара, были сосредоточены исключительно на поиске хлеба насущного, наблюдался небывало высокий уровень их непосредственной политической активности и еще больший уровень интереса к политике. Это именно в те годы почти все политические программы на многочисленных независимых каналах и программах российского телевидения занимали первые места в рейтинге. Ныне же, когда вроде пришло время подумать, поразмышлять о пережитом, наибольшим спросом стали пользоваться развлекательные программы типа «Аншлага» и «Кривого зеркала», а интерес к политике заметно спал. Большинство политологов оценивают современную политическую ситуацию как массовую политическую демобилизацию.

На мой взгляд, более убедительно выглядят иные объяснения запоздалой драматизации распада СССР в массовом сознании. Одно из таких объяснений связывает перемены настроений россиян с упадком их надежд на то, что новая (в географическом и политическом смыслах) Россия добьется быстрых и заметных успехов в социальной и экономической жизни. В начале 90-х такие настроения носили массовый характер, и на какое то время, они блокировали восприятие распада Советского союза как реальной драмы. Так, в 1991 г. более половины опрошенных россиян (57%) были согласны с тем, что социализм завел страну в тупик13. Примерно столько же опрошенных (60%) оценивали западный образ жизни как образцовый14. Большая часть россиян тогда впервые стала отвергать традиционные для советского сознания объяснения трудностей жизни как следствия происков врагов. В то время (49%) опрошенных считали не нужным «искать врагов, если корень наших бед, в нас самих» и лишь 12% были уверены, что источником проблем русских являются их враги. По сути, это были индикаторы модернистских представлений, которые чрезвычайно быстро распространились в массовом сознании россиян и бытовали до тех пор, пока у людей сохранялись надежды, что модернизация (в широком смысле, как обновление) приведет к заметному улучшению жизни. К середине 90-х годов эти иллюзии начали таять, стало заметно нарастание негативных оценок современности, что, в свою очередь вызвало процесс моральной реабилитации советского прошлого. В сложившейся к концу 1990х годов системе представлений, названой Л. Гудковым «неотрадиционализмом», социализм времен Л. Брежнева стал рассматриваться как эталонный политический режим. Восстановился в массовом сознании «образ врага», происками которого россияне вновь начали объяснять свои проблемы15. Запад перестал рассматриваться как образец для подражания (в это время 67% опрошенных указали, что западный вариант общественного устройства не вполне или совершенно не подходит для российских условий и противоречит укладу жизни русского народа)16. Отказ от иллюзий перестройки с ее прозападными настроениями сопровождался усилением утешительной веры в то, что «у России свой собственный путь». При этом почти половина (49%) тех, кто сегодня поддерживают идею «особого русского пути» в 1990-х поддерживали реформы Ельцина- Гайдара17.

Думаю, что и проявившийся к концу 1990-х – началу 2000-х годов драматизм восприятия распада СССР – это часть общих перемен в массовом сознании. В неотрадиционалситской парадигме Советский Союз воспринимается как элемент «хорошего прошлого», а «развал» страны, осуществленный к тому же усилиями «врагов», как начало неблагоприятных перемен во времена Ельцина.

Хочу отметить две особенности представлений такого рода. Во-первых, они недолговечны и изменяются сравнительно быстро в режиме колебаний политического маятника. Во-вторых, эти представления не стимулируют роста массовой политической активности, не случайно они проявились во времена наивысшей политической апатии. Россияне в массе своей сегодня не испытывают негативных отношений к социализму, преобладающим является мнение, что «социализм бы не так уж плох», но совсем немногие готовы к каким-либо активным действиям для его полной реставрации. Еще меньше тех, кто готов был бы проявлять какую–либо политическую активность (не говоря уже о готовности «отдать жизнь») за восстановление СССР в его прежних границах. Требования восстановления СССР в качестве массового явления не проявляются в ходе социологических исследований и, что особенно важно, такие требования не сказываются на динамике целей политических партий. Более того, в этой сфере заметны совершенно иные тренды.

В 1991-1992 гг. национал-имперская российская оппозиция в основном сосредоточилась на критике внешнеполитического курса администрации Ельцина, в том числе, в связи со слабостью «защиты русских, брошенных на произвол судьбы» в новых независимых государствах.. Однако уже с середины 1990-х годов их критика переместилась на проблемы внутренней политики, которая, якобы, вела к развалу Российской Федерации. В начале 90-х российские коммунисты называли Россию, в ее нынешних границах не иначе как «жалким, кровоточащим обрубком» великой страны и выдвигали лозунги немедленного восстановления СССР. В то время Г. Зюганов сформулировал так называемую «русскую идею», сводившеюся , в основном, к следующему тезису: "Без воссоединения ныне разделенного русского народа наше государство не поднимется с колен"18. По сути, эта идея может быть выражена лозунгом: «СССР для русских». Однако сегодня у защитников русской идеи в ходу совершено иной лозунг: «Россия для русских». Против кого направлен это призыв? Да прежде всего. против мигрантов из новых независимых государств, т. е. против тех, кого еще недавно считали естественными поданными советской империи, а сегодня рассматривают в качестве нежелательных иностранцев в России.

Показательны, на мой взгляд, перемены, которые произошли с другими политиками имперского склада, например, с Д. Рогозиным. В середине 1990-х он возглавлял «Конгресс русских общин (КРО), организацию, объединявшую политизированных и наиболее воинственных представителей русской диаспоры в государствах СНГ и Балтии. Это было время, когда русские общины в новых независимых государствах рассматривалась российскими «держаниками» как реальный инструмент восстановления СССР. Ныне же, когда прежние имперские амбиции кажутся несбыточными, эти общины больше не интересуют российских политиков имперского толка. Тот же Рогозин не только забыл о своей первой любви (КРО), но и сменил экспансионистские лозунги на изоляционистские. Трудно даже представить себе, более изоляционистский лозунг, чем «Москва для москвичей», выбранный Рогозиным для своей партии на предстоящих в конце 2005 г выборах в Московскую думу19. Учитывая слабый интерес россиян к геополитическому экспансионизму, даже В. Жириновский перестал эпатировать российскую публику залихватскими идеями, вроде «мытья сапог в Индийском океане». Ныне этот политик, быстро реагирующий на перемены в массовых настроениях, эксплуатирует угрозы распада России и якобы для целей устранения подобных угроз, он предложил нашумевшую идею «губернизации всей страны», с упразднением федеративных отношений и переименованием российских республик в губернии. Подобные воззрения, на мой взгляд, также можно рассматривать как проявление имперского синдрома, но это уже иной синдром, это взгляды периода затухания империи. Не могу утверждать, что, стремление расширить территорию России за счет бывших республик СССР или другие формы геполитического экспансионизма не проявятся вновь у российских политиков когда-нибудь в будущем. Однако пока заметны иные тенденции в динамике проснувшегося ныне имперского синдрома.


Механизмы воспроизводства имперского синдрома.

Исторически сложились механизмы воспроизводства имперского синдрома, когда с активизацией одного элемента, оживляются и другие. Для демонстрации действия этого механизма я воспользуюсь источником, который недавно для себя открыл: это современная русская проза. Речь идет о жанре, который получил название «антиутопия» или «квазиутопия», поскольку образы будущего в ней используются всего лишь, как аллегории для описания неких болезненных изломов современности и отчасти для выражения предчувствий, того какими могут быть последствия нынешних проблем в недалеком, как правило, будущем.

«Антиутопия» - это литература эпохи страха. В такие времена особенно остро в нашей стране возникала необходимость зашифровывать сатиру на действительность. Евгений Замятин, пожалуй, первым из советских писателей, еще в 1921 г. описал тоталитарную империю (Единое Государство) в романе «Мы». В послевоенные годы антиутопия Юлия Даниэля «Говорит Москва» (1961г.) стала не только литературным, но и политическим событием, после того как в сентябре 1965 года писатель был репрессирован за ее публикацию на Западе. В период правления Горбачева и Ельцина, почти не было спроса на литературу зашифрованного языка. Напротив, изголодавшаяся по правде публика буквально набросилась на публицистику и публицистическую прозу. Вот почему весьма симптоматично, что в 2000 г., т.е. в год вступления Путина в должность президента России, увидели свет сразу нескольких книг в жанре «антиутопии»20.

Во всех этих произведениях отразилось предчувствие возрождения в России имперского порядка. В одних романах прямо говориться о России как империи (у Геворкяна) в других - используются вымышленные названия, например, «Славянский Союз» (у Дивова), «Империя Ордо-Русь» (Хольм Ван Зайчика) или «Империя Гесперия» (Крусанов), но со столицей в Москве и другими ясными российскими приметами. Время действия также обозначено по-разному: у Геворкяна оно точно определено - 2014 год, в других романах лишь угадывается, как первое двадцатилетие нынешнего века. Думаю, что верно угаданные этими писателям образы будущего, ныне уже воплотившиеся, отчасти, в реальность, объясняются не только особым писательским даром предчувствия, но и тем, что литераторы раньше, чем социологи увидели в российском обществе те массовые страхи, эксплуатация которых позволяет авторитарным силам постепенно восстанавливать имперскую конструкцию.

Все романы начинаются с одного и того же образа - страна после катастрофы. Это стандартный зачин романов утопий, однако, в данном случае представляет интерес главный признак катастрофы – распавшаяся страна. Одни авторы, как П. Крусанов описывают распад в сниженном гротесковом стиле: «Сначала отпали западные провинции: Польша, Моравия, Паннония и Чехия. Затем провозгласили независимость закавказские царства, Болгария, Румыния. Следом отделились Финляндия, Курляндия и Литва. Еще немного, и Гесперия, преданная вассалами, распалась бы в пыль». Другие живописуют распад весьма реалистично. Например, герой Геворкяна Виктор живет в Саратове. Его «аусвайс» действует только в этом городе. За пределами Саратова – другие порядки и другие документы. Москва лишь формально считается столицей. В стране нет своей валюты – пачки национальной валюты не хватает и на рюмку водки.

Образы распада страны можно рассматривать как слепок со стереотипных страхов современной России. Пока сохраняется «имперское тело», сохраняются и страхи его разрушения. Такие страхи приняли наиболее массовый характер после распада СССР. Наличие в России национальных республик, напоминает о возможности повторения Россией судьбы СССР. До тех пока сохраняются страхи разрушения «имперского тела» воспроизводится и потребность в авторитарном имперском порядке. Во всех перечисленных романах рано или поздно появляется великий вождь, либо военная хунта, волею которых не только восстанавливают империю, но и расширяют ее границы.

Еще один стереотип имперского сознания является стартовым для реконструкции всей имперской системы - это идея Великой России. Один из героев романа «Времена негодяев» как бы излагает национальную идею России: «Только большая страна сможет в будущем победить своих врагов». Затем герой поправил себя – «Не большая, а великая... Великую страну делают великие люди... Великих людей собирает великий правитель...» . Вряд ли президент Путин читал эти строки, но знаменитый его лозунг: «Россия будет либо великой, либо ее не будет вообще» и без того является обобщением стереотипов массового сознания. Размер территории порождает проблему амбиций. Не может страна с самым большим телом на свете быть не главной!

Практически все упомянутые мной авторы в гротесковой форме описывают «великий подвиг» расширения границ страны. Вместе с тем даже писатели-фантасты не дают возможности уж очень сильно разгуляться свое фантазии, очевидно, понимая, что нынешняя Россия безвозвратно потеряла способность к экспансии, это империя в себе и ее основной функцией является удержание от распада собственной территории, а не захват новых. Зато писатели прописывают возможность иных перемен в новой российской империи, а именно замены империи наднациональной империей этнократической русской, в которой юридически закрепляется главенствующее положение этнического большинства, а другие народы делятся на разряды по своей значимости; некоторые же просто подлежат истреблению как в Третьем рейхе.

В романе «Выбраковка» описано такое перерождение империи, показано как, уставший от хаоса и дезинтеграции народ Российской Федерации, создает империю, а затем уже поданные империи, изнывая под властью коррумпированных чиновников, свергают их и приводят к власти хунту, состоящую из генералов и офицеров: «Правительство народного доверия». Первым же своим декретом хунта создает отряды «выбраковщиков» - специально подготовленных людей, которым выдается лицензия на убийство («выбраковку»). Выбраковываются преступники, нездоровые дети, инакомыслящие, но, прежде всего, этнически инородные элементы.

Разумеется, нельзя сказать, что уже сегодня такая модель политического режима утвердилась в России, однако отдельные стороны трансформации современной отечественной жизни были верно угаданы в романе, еще 1998 –1999 годах при написании этого романа. Ныне у власти популярный правитель, «мудрый царь», он построил авторитарную систему управления, называемую «вертикаль власти», которую поддержало большинство россиян. Однако очень быстро выяснилось, что власть лишенная общественного контроля склонна к произволу, что чиновники стали воровать еще больше, чем прежде. Все слои населения начинают ощущать растущий дискомфорт. Первыми на массовые митинги протеста вышли пенсионеры: в январе 2005 года по России прокатилась волна митингов и массовых акций протеста пенсионеров, недовольных заменой натуральных льгот денежными компенсациями. Вероятно, следом за ними к различным видам протеста подтянутся социальные слои с меньшим уровнем бесстрашия, вплоть до бизнесменов, все более страдающих от произвола чиновников. Но все это вовсе не означает, что миф о «хорошей империи с мудрым царем» близок к краху. Скорее всего, последует его модификация в направлениях, описанных в романе и, соответствующих сложившимся стереотипам массового сознания россиян.

Прежде всего, вполне вероятно дальнейшее усиление жесткости власти, ведь в массовом сознании проявления недовольства нынешним режимом связаны не столько с уменьшением гражданских свобод, сколько с тем, что в народе относят к его «слабостям». При нем, например, не расстреливают плохих чиновников как при Сталине. Далее люди все меньше доверяют гражданским чиновникам, и все больше хотят видеть во власти офицеров и генералов. Немалая часть наших сограждан верит, что чиновники станут честнее, если они будут назначаться только из чистокровных русских людей. Вот и массовые акции протеста пенсионеров против монетизации льгот, прокатившиеся в России в январе 2005 г., сопровождались во многих регионах России лозунгами – «Долой не русских министров (Фрадкова, Грефа, Зурабова. Левитина и др.)21 В таких условиях властям может понадобиться и опора на русский национализм.

Это понятная людям и исторически привычная тактика управления в России. Она имеет давние традиции в отечественной истории. Еще в 1870-х годах Константин Победоносцев, могущественный бюрократ (обер-прокурор Синода) и идейный наставник двух последних российских императоров (Александра III и Николая II), в своей программе борьбы со смутой предлагал первым делом «чистить правительство», т. е. заменять министров, подбирая, прежде всего, «исконно русских, с русскою душей». В периоды кризисов империй, их власти не раз пытались использовать этнический национализм как инструмент сохранения имперского режима, переводя накопившееся социальное недовольство этнического большинства в форму этнических фобий. Так было в Российской империи после первой русской революции 1905 г., когда царские власти инициировали проявление русских радикальных националистических организаций, таких «Черная сотня»; затем в Советском Союзе в форме организованной властями в конце 1940-х годов кампании «борьбы с космополитизмом» и, наконец, в Российской Федерации в середине 1990-х – в начале 2000-х годов, ознаменовавшимися многочисленными попытками перевода социального недовольства в русло этнических фобий связи с Чеченской войной22. Вот и сегодня придворный политолог Глеб Павловский говорит о целесообразности для нынешней российской власти опереться на «аккуратный национализм». Не случайно в администрации президента наряду с основной партией власти – «Единой Россией», была создана и запасная, откровенно националистическая – партия «Родина». Это ее члены, депутат Думы в числе первых подписали известное антисемитское обращение, получившее название «Письмо 500»23.

Итак, одним из потенциальных инициаторов перерождения наднациональной империи в этнократическую - может стать нынешняя российская власть, возможно, с некоторыми персональными изменениями, если она сбросит себя остатки либеральной драпировки и, опираясь на умеренных националистов («аккуратных националистов») будет наращивать авторитарные методы управления. Однако теоретически возможен и другой вариант отмеченной трансформации современной российской империи – на смену нынешнему режиму придут радикальные русские националисты, из числа нелегальных партий, которые уже сформировали и широко разрекламировали свою программу воссоздания Российской империи, якобы для целей возрождения русской нации. Их лидеры называют себя «третьей силой», идущей на смену коммунистам и демократам, при этом нынешний режим они относят ко второй категории. Теоретики «третьей силы», не удовлетворяются только нынешней «вертикалью властью», они хотят соединить ее с вертикалью или иерархией этнических общностей. Приведу для примера довольно длинную цитату одного из таких теоретиков: «В классической империи полиэтническое общество имеет четкую иерархическую структуру, на вершине которой находится только один империообразующий народ — персы, римляне-италики, русские, англичане, турки-османы и т.д. … Русским Империя нужна. И нужна совсем не потому, что нам нужно некое «полиэтническое окружение», не потому, что нам необходимо непременно взвалить на себя «имперское бремя» и просвещать инородцев, наслаждаясь «культурным смешением» с ними…Все значительно проще — «imperium», имперская власть (а не «бремя») является важной составной частью русской национальной идентичности, одной из определяющих ее черт»24. Примерно такие же идеи высказывает и известный публицист В .Бондаренко: Русские — имперский, государствообразующий народ. Таким не являются ни грузины, ни эстонцы, ни даже немцы…  Русский народ, освоив глобальные территории, нуждался в сильной державности, иначе все их подвиги были бы напрасны»25. Признаюсь, я решительно не согласен с голословными утверждениями об имперском характере русской национальной идентичности. Многие народы несли на себе имперское бремя дольше, чем русские, однако империализм не стал составной чертой их национального характера. К тому же немного найдется таких империй, в которых этническое большинство было бы столь же закабаленной и страдающей частью населения как в Российской империи, где свыше 90% крепостных составляли именно русские. Напомню знаменитое высказывание историка В.О. Ключевского о пагубности империи для русского народа: «Государство пухло (подразумевается территориальное разбухание – Э.П.) – народ хирел». Цитирую же я «доказательства» необходимости русским империи только потому, что считаю эти рассуждения весьма типичным образцом соединения теоретического русского национализма с имперской идеей. Показательно, что к необходимости такого симбиоза приходят как теоретики русского национализма (А. Севостьянов, Б . Миронов, И. Артемов и др.), так и апологеты имперского развития России (А. Дугин, А. Проханов, В. Бондаренко и др.). Отмеченная тенденция формирования политического мутанта как «имперский национализм» делает маловероятным на практике предположение известного английского историка Джефри Хоскинга о том, что русский национализм может стать основным источником вытеснения имперского синдрома из жизни России26. Если национализм меньшинств в Российской империи стал основой для формирования политических партий политических партий не националистическогго толка, а затем и гражданского общества в Финляндии, Польше, в странах Балтии, то современный русский национализм такой способностью не обладает, сегодня он направлен на реставрацию имперского режима. Другое дело, что русский национализм, усиливая ответный национализм меньшинств, тем самым подтачивает устои империй. Однако даже противникам имперских порядков не стоит оценивать великодержавный шовинизм как позитивное явление, поскольку в противном случае придется приветствовать, скажем, германский фашизм, как предвестник современной германской демократии.


Имперский характер политического режима как препятствие модернизации России

Возникнув в определенный исторический период империи для своего времени, были безусловно прогрессивным явлением. Достаточно напомнить, что они спасли от вымирания многие народы, которые в доимперский период были обречены на уничтожение в ходе территориальных конфликтов, массовых переселений , экологических потрясений. В империях многие народы впервые обрели письменность, получили зачатки научного образования, встали на путь технологической модернизации. Однако рано или поздно империи как вертикально организованные и территориально расползшиеся образования теряют возможность отвечать на вызовы модернизации, становятся плохо управляемыми, расходуют все большую энергию и ресурсы на удержание своей территории и, в конечном итоге, вызывают к жизни силы, разрушающие имперские организмы. На этом пути наибольшие опасности подстерегают континентальные империи. Еще раз хочу вернуться к мысли Д. Фурмана о том, что империи с заморскими территориями были менее зависимы от своих колоний, чем континентальные. Великобритания и Франция имели возможность модернизировать политическую систему в метрополии, при сохранении колониального правления заморскими территориями. В России же колониализм в провинциях быстро оборачивается ростом авторитаризма в метрополии. Самый яркий тому пример чеченская война. Она стала прелюдией усиления централизации федеральной власти и создания доктрины ужесточения «вертикали власти». Война легитимизировала реформу административного управления (у них одна и та же цель сохранения целостности страны), обусловила появление одних и тех же фигур генералов и в качестве командующих армейскими подразделениями в Чечне и как глав федеральным округов (первого элемента административной реформы). Главное, чеченская война определила стилистику административной реформы – ориентацию на подавление региональной и национальной элиты в провинциях, вместо поиска согласия с ней.

Национальные окраины стали полигоном многих политических приемов, которые затем были перенесены в политическую жизнь метрополии. Именно в Чечне стали нормой подтасовки выборов и референдумов, а у ж затем этот опыт получил всероссийское распространение. Там же были первые назначенные руководители республики и несмотря на то, что именно в Чечне принцип назначения республиканского лидера вместо его избрания продемонстрировал свою полную несостоятельность, эта модель все равно была распространена на другие регионы.

Чеченская война, стала мощнейшим фактором реанимации всех элементов имперского синдрома. Она, например, больше, чем многие другие обстоятельства, обусловила усиление массовых надежд россиян на "сильную руку", т. е на авторитарные формы управления. Известно, сколь большую роль сыграла вторая чеченская война в карьере В. Путина. Социологические исследования показали, что периоды наибольшего взлета его рейтинга, так или иначе, связанны с чеченской войной. Они были наивысшими: в октябре 1999 г. (выступления Путина после сентябрьских террористических актов в городах России и начала второй чеченской кампании); в январе 2000 г. (после взятия Грозного российскими войсками), в ноябре 2002 г. (после штурма российскими спецслужбами Дома культуры в Москве, захваченного террористами)27. Война в Чечне усилила рост бюрократизации страны, и стимулировала увеличение доли и роли военных (представителей армии, милиции и спецслужб) в составе российской бюрократии. В сравнении с эпохой Ельцина доля ученных во властных структурах России сократилась в 2,5 раза (с 52,5% до 20,9%), а доля военных почти настолько же возросла (с 11,2% до 25,1%)28. В силу этого нынешний политический режим даже получил название мелитократический.

Война традиционализировала сознание россиян настолько, что сегодня, как в традиционных имперских обществах, доверием пользуются лишь три института: президент (в личном качестве, а не как институт), армия и церковь, при крайне низком доверии к правительству, парламенту, суду, не говоря уже о политических партиях.

И наконец, война породила небывалый рост ксенофобии, ставший в последствии базой развития имперского национализма. Вначале первой чеченской кампании, устойчивый рост негативных оценок русского населения проявлялся только в отношении к чеченцам, но после 2000 г. эта же тенденция характеризует отношение русских ко многим другим народам России. С этого времени примерно 2/3 респондентов, опрошенных социологами центра под руководством Ю Левады демонстрировали различные формы неприязни к представителям других национальностей29. С конца 90-х годов ксенофбия становится идейной основой организованных групп, сплачивающихся под лозунгом: «Россия для русских». С этого времени русские национал-имперские организации стали наиболее массовыми и быстро растущими отрядами национальных движений России. Так, в десятки раз выросла численность молодежных организаций, чаще всего обозначаемых аналитиками под общим названием «скинхеды». В 1991 году в стране не набралось бы и тысячи человек, которых можно было так определить, а в 2001 их было уже свыше 10 тысяч, в 2004 –33 тыс30. Это только по официальным данным, эксперты же указывают на значительно более высокие показатели участия русской молодежи в ультрарадикальных националистических организациях31. Социолог Л. Седов оценивает резерв активной поддержки русского национализма в 17 млн. человек. Социальная база поддержки идеи «Россия для русских» еще выше: с 2002 г. доля опрошенных поддерживающих этот лозунг в той или иной форме, не опускалась ниже 53%, а в некоторые годы поднималась выше 60%32. В современной России имеются социальные резервы поддержки идеи этнократической империи. Вопрос лишь в том, достаточны ли они для обеспечения сравнительно продолжительного ее существования?


Появится ли третья империя?

Если в России возродится империя в новом этнократическом, расистском обличии, то она будет третьей после царской и советской. Насколько устойчивой может быть такая империя в нынешние времена? Ответ на этот вопрос зависеть от выбранного масштаба времени. Такая империя может просуществовать достаточно долго для того, чтобы сильно проредить без того не густые побеги российской демократических сил; безвозвратно погубить традиции межэтнического общежития в стране; стать опасной для мирового сообщества. Вместе с тем, в масштабе исторического времени она, разумеется, обречена на быструю гибель. Сегодня в России отсутствуют базовые предпосылки для устойчивого существования имперского государства.

Петр I мог рубить головы стрельцам и стричь бороды боярам, поскольку опирался на общественное представление о божественной легитимности воли монарха. Сталин мог расстреливать «врагов народа» и проводить модернизацию «сверху», опираясь на силу репрессивного аппарата, народный страх, а еще больше – на полную закрытость общества, которое не знало, что «так жить нельзя». Сегодня ситуация иная: у власти нет действенных инструментов для того, чтобы выстроить общество в шеренги и направить их по тому или иному пути.

Страх, как мобилизационный ресурс был исчерпан еще в 1960-е годы: об этом свидетельствовали, например массовые выражения протеста в Новочеркасске, 1962 г. Да и последние протесты пенсионеров показывают, что массового страха, пригодного для восстановления «мобилизационного общества» уже нет

Изменился тип чиновника. Во времена Сталина с нэпманами боролись классово чуждые им социальные слои. Сейчас чиновничество борется не с частной собственностью, а за передел ее в свою пользу. Российское чиновничество сегодня фактически независимо как от верховной власти, так, и особенно, от общества. Оно разъедается коррупцией как проказой. При этом националистический идеализм у какой-то ее части легко уживется с прагматичной алчностью. Социологические исследования показывают, что уровень ксенофобии среди сотрудников милиции выше, чем у других социальных слоев – что, однако, не мешает милиционерам брать мзду с пришлых этнических преступных группировок и покрывать нелегальную этническую миграцию.

Подданническое сознание россиян хоть и сохраняется, но уже сильно деформировано. Люди еще готовы признать что «государство должно заботиться о нас», но уже не хотят быть в услужении государству и государю. Напротив, россияне демонстрирую высокую готовность всячески уклониться от взаимоотношений с государственной машиной: от уплаты налогов, от службы в армии, от посещения государственных ведомств. Еще сохраняются у россиян амбиции жителей «великой державы», но уже нет и в помине стремления бороться за их реализацию особенно ценою своей жизни.

Практически не разрешима задача насильственного удержания иноэтнических территорий в составе империи. Во всяком случае, уверенно могу сказать, что задача усмирения Чечни не будет решена. При росте античеченских настроений, в военкоматах нет очередей из добровольцев, наоборот проблемы с набором в армию нарастают. Начиная с 2000 г., неуклонно уменьшается общественная поддержка чеченской политике Кремля. Быстро тает вера в возможность российской победы в Чечне.

Рост русского национализма неизбежно усилит ответный рост национализма этнических меньшинств. Сегодня и без того заметно, новое оживление национальных элит на волне недовольства авторитарной политикой Кремля. Эта политика все в большей мере доказывает свою неэффективность, особенно на Северном Кавказе. Здесь, во все времена, назначенный наместник российского царя представлял лишь видимую власть. Реально же управляли неформальные лидеры, выбираемые в общинах, различного рода. Чем шире образовывался разрыв между формальной и неформальной властью, тем выше и вероятность коллапса управления на некоторой территории. Так происходит сегодня. Кремль отстранил от власти строптивых, но популярных лидеров, таких как бывший президент Ингушетии Руслан Аушев и сделал ставку на послушных, но не популярных и этим добился лишь роста отчужденности населения от всякой власти как местной, так и центральной. Самый яркий пример тому республика Ингушетия. Новый президент этой республики генерал спецслужбы Мурат Зязиков, лишь формально был избран на свой пост. Фактически же его путь в президенты был расчищен Кремлем, отстранившим от выборов всех реальных конкурентов. Он был поставлен у власти, главным образом для того, чтобы блокировать расползание чеченского терроризма в Ингушетию. При нем впервые в республику были введены федеральные войска армии и спецслужб. Начались так называемые профилактические зачистки подозрительных людей. За полгода с января по июнь 2004 г. в крошечной Ингушетии с населением в 350 тысяч человек бесследно пропали свыше 100 молодых мужчин. Фактически все родовые подразделения ингушей понесли утраты. Поскольку эти потери непосредственно связываются в общественном сознании с новым президентом, авторитет его, и без того несопоставимый с авторитетом прежнего президента Аушева падает все ниже, что происходит на фоне падения экономического развития Ингушетии, самой бедной республики России. Не приходится удивляться тому, что именно с приходом Зязикова Ингушетия стала второй после Чечни театром постоянных боевых действий. При этом в вооруженное сопротивление российским властям втягиваются не только чеченцы, но ингуши. 21 – 22 июня 2004 года, в день памяти о депортации чеченцев и ингушей в 1944 г., вся территория Ингушетии была на несколько часов захвачена вооруженными боевиками. Такого не было даже в Чечне.

В самой многонациональной республике Российской Федерации в Дагестане усиливается вакуум власти. Глава республики Магомедали Магомедова, правящий в ней еще с советских времен, окончательно лишился поддержки населения и опирается только на Москву. Первым открытый вызов его правлению, уже в период президентства Путина, бросил глава администрации г. Хасавюрта Сайгидпаша Умаханов, поддержку которого в августе 2004 г. прокатились массовые митинги протеста по всему этому району пограничному с Чечней. Сегодня Дагестан может конкурировать с Чечней по количеству террористических и диверсионных акций. По оценкам экспертов ежегодно, начиная с 2002 г. в республике совершается от 70 до90 террористических актов ежегодно. При этом заметна активизация терроризма. Только за первое полугодие 2005 г. в республике зафиксировано свыше 80 террористических актов. Наиболее заметными формами сопротивления местным и федеральным властям являются выступления, облаченные в религиозную форму, представителей нетрадиционного ислама, которых власти и пресса называют ваххабитоми33. Еще в 1999 г. дагестанские ваххабиты объявили священную войну России (джихад). Дагестанский «джихад» до 2004 года возглавляли «эмир моджахедов Дагестана» Раппани Халилов и «эмир джамаата «Шариат» Расул Макашарипов. Всего же в сети участников дагестанского джихада до десятка различных джамаатов, их подразделения, насчитывающие около 500 человек и уже несколько лет ведут диверсионно-террористическую войну против местных и федеральных правоохранительных органов.

В Крачаево-Черкесской республике крайне не популярен ставленник Кремля президент Мустафа Батдыев. Осенью 2004 г. возмущенная толпа карачаевцев штурмом взяла его резиденцию и около суток требовала немедленной отставки президента. Лишь вмешательство полпреда президента России в Южном федеральном округе Дмитрия Козака спасло тогда местного лидера. В республике чрезвычайно сильно ваххабитское движение. По официальной статистике МВД насчитывается 219 ваххабитов, то есть людей, которые находятся под постоянным наблюдением властей, хотя формально им нельзя предъявить никаких обвинений. Реальное же число фундаменталистов, по оценкам информированных экспертов оценивается в 1,5 – 2 тысяч человек и неуклонно растет за счет молодежи, которая в условиях отсутствия иных социальных перспектив предпочитает вступать в так называемы в вооруженные отряды новых джамаатов.

Еще недавно Кабардино- Балкарская республика была одной из самых стабильных и спокойных не только в регионе, но во всей России. Сейчас же сообщения из КБР напоминают сводки с фронтов, то и дело в столице республики Нальчике проводятся боевые спецоперации даже с применением танков, для того что бы выбить из многоэтажных жилых домов, группы вооруженных ваххабитов. По официальной статистике МВД КБР, в республике насчитывается около 400 ваххабитов и их пособников.

Появление в 2004 году трех фронтов вооруженного сопротивления федеральной власти (чеченского, ингушского и дагестанского), а также спорадические действия вооруженных исламских радикалов против федеральных властей в ряде других республик Северного Кавказа создают в регионе новую ситуацию, не похожую на ту, которая была еще 2-3 года назад, когда единственным очагом вооруженного сопротивления федеральной власти выступала Чечня. Неспособность государства обеспечить на территории действие своего собственного законодательства – это и есть потеря контроля над территорией, даже если на ней никто (или почти никто) не говорит вслух о необходимости отделения. На мой взгляд, в республиках Северного Кавказа федеральная власть переживают небывалый кризис доверия в глазах местного населения. На этом фоне быстро развивается влияние параллельных структур власти в виде исламских джамаатов, не обязательно склонных к террористическим методам или радикальному фундаментализму, но создающих социальное пространство, на котором российские правовые нормы фактически не действуют.

Сегодня же заметено новое оживление политической активности национальных элит в ряде других республик России. Отчужденная от власти национальная элита способна использовать подобные недовольства населения, облечь их в этно-религиозную оболочку и обеспечить тем самым такой уровень сопротивления населения властям, против которого бессильны любые армии.

В России, помимо роста национальных движений, возможно и усиление региональных политических противоречий между центром и регионами. Сошлюсь на мнение лидера иркутского регионального отделения СПС, депутат областного собрания Алексея Козьмина, кторый заметил: « …Можно предположить, что в ближайшее время политическая борьба в России будет разворачиваться не между управляемыми из центра левыми и правыми партиями, а между центральными и региональными элитами…»34.

Империи, как отмечал А. Мотыль, напоминают колесо без обода. Все части этой конструкции скрепляются только через центр и при его перегрузке вся конструкция распадается. Вместе с тем, Россия не обречена на распад. Переход от империй к государствам-нациям не обязательно связан с распадом полиэтнических государств. Подобный переход может происходить и как движение от принудительных имперских форм объединения народов к иным, добровольным, например, к федеративным. Однако для развития в России подлинной федерации, необходима демократизация страны, а этот процесс может потребовать немалого времени.



-----------------------------------------------------------

1 Д. Фурман. От Российской империи до распада СНГ

2 А. Мотыль. Пути империй: упадок , крах и возрождение имперских государств.: Москва, МШПИ. 2004 . С. 7-11.

3 А. Мотыль. Указ. Раб. С. 13

4 Deutsch K. Nationalism and Social Communication: An Inquiry into the Foundations of Nationality. Cambridge (Mass.), 1953.

5 А. Кара-Мурза “Этнократия - империя - нация” // Как возможна Россия? Библиотека либерального консерватизма. М., 1999 с.92-107

6 Ренан Э. Что такое нация? Санкт-Петербург, 1898.

7 Послание Президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина Федеральному Собранию РФ. 16 мая 2003 г. // «Российская газета» 17 мая 2003.

8 См. подробнее. Паин. Э Становление государственной независимости и национальная консолидация России: проблемы, тенденции, альтернативы. // Мир России. 1995. №5. С. 66.

9 Опрос ВЦИОМ: ОМНИБУС 93-1

10 Подробнее см. Э.Паин. Становление государственной независмости и национальная консолидация России:проблемы , тенденции, альтернативы. С. 65.

11 Общественное мнение- 2002. По материалам исследований 1989-2002 гг.. М.: ВЦИОМ 2002. С. 19

12 Примечание: не могу поручиться за точность моей интерпретации этой части выступления Е.Т. Гайдара. У меня не было возможности прочитать текст его краткого выступления на конференции «После империи» (Москва. 28.10.2005) или хотя бы задать вопрос для уточнения его позиции.

13 Гудков Л. Русский неотрадиционализм и сопротивление переменам. // Мультикультурализм и трансформация постсоветских обществ. Под ред. В.С.Малахова и В.А.Тишкова. РАН. Институт этнологии и антропологии. Институт философии. Москва.2002. С.130.

14 Дубин. Б. Запад для внутреннего потребления.// Космополис №1(3). 2003. С.137

15 Гудков Л. Русский неотрадиционализм //Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1997. № 2. С. 25-33. Он же. Комплекс «жертвы»: особенности массового восприятия россиянами себя как этнонациональной общности // Там же. 1999. № 3. С. 47-60.

16 Там же. С.150.

17 См. Станкевич С.. Явление державы. "Российская газета", 23 июня 1992

18 Г.Зюганов. Драма власти. М., "Палея", 1994.С..22

19 А. Корня, Л. Мухамедьярова, Н. Костенко. Дмитрий Рогозин готовит Москву исключительно для москвичей. – «Независимая газета». 4 октября 2005.

20 Олег Дивов. Выбраковка. //М.: ЭКСМО-ПРЕСС, 2000. Эдуард Геворкян. Времена негодяев. //М.: АСТ, 2000. Павел Крусанов. Укус ангела.// СПб.: Амфора, 2000.Хольм Ван Зайчик. Дело жадного варвара. //СПб.: Азбука, 2000).

21 В январе 2005 я был в г. Владимире, как раз в дни массовых акций протеста пенсионеров, недовольных заменой натуральных льгот денежными компенсациями. Уже на второй день после начала акций, все столбы в центре города были оклеены листовками : «Русский – помоги русскому». В них сообщалось, что бедствия людей вызваны «засильем нерусских людей в правительстве», но основной упор в листовке делался на влиянии еврейского олигархического капитализма, который стремиться к геноциду русского народа, и открыл дорогу на России «ордам чеченцев». Листовка было не анонимной, она сопровождалась фотопортретом и подписью Игоря Артемова, депутата законодательного собрания области и общероссийского лидера нелегальной партии "Русский общенациональный союз".

22 Обычно выделяют две военных кампании, направленных на подавление чеченского вооруженного сепаратизма, первая кампания (1992-1996 гг.), завершившаяся подписанием в сентябре 1996 г. Хасавюртовского мирного договора между Российской федерацией и властями Чеченской республики (Ичкерия) и вторая кампания, начавшаяся в 1999 г. и не завершившаяся, по сути, до настоящего времени. В данной работе мы оцениваем совокупное влияние двух военных кампаний на возрождение имперского синдрома и рассматриваем эти военные экспедиции в качестве стадий одной и той же неоимперской политики России.

23 См. Генпрокурора просят запретить религиозные и национальные еврейские организации // Грани.Ру. 2005. 23 января.  Двадцать депутатов расписались в антисемитизме // Известия. 2005. 25 января.   Президент РФ Владимир Путин принес извинения за проявления антисемитизма. // http://www.xeno.sova-center.ru/45A2A1E/4E0AF6D

24 Егор Холмогоров.

Оглавление:

Евгений Ясин. Предисловие к проекту
Дмитрий Фурман. СНГ как последняя форма существования Российской империи
Евгений Ясин. Тезисы к конференции
Наталья Тихонова. Постимперский синдром или поиск национальной идентичности?
Эмиль Паин. Империя в себе (О возрождении имперского синдрома в России)
Анатолий Адамишин. Имперский экскурс
Евгений Ясин. Предисловие к проекту
Андрей Пионтковский. Имперская элита и имперский народ. (Три века хождения в Европу)
Сергей Гавров. После империи: между европейской интеграцией и имперским реваншем
Конференция «После империи»
Аполлон Давидсон. Имперское наследие в XXI веке


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика