Дискуссии

Не завершая…

Эдуард Надточий, Maitre d'enseignement et de recherche Секции славистики Лозаннского университета

Новый сет «Переписки из двух углов» Вячеслава Морозова и Эдуарда Надточия (1,2,3). Панельная дискуссия Либеральной миссии «Глобализация и либеральная демократия».

Ранее в рамках дискуссии были опубликованы тексты А. Филиппова, С. Циреля (123), Н. Розова (12), А. Медушевского (12), В. Гатова (12), А. Устинова, В. Демчикова (12), А. ГлуховаА. МихникаВ. КравцоваС. МитрофановаЛ. Гозманабаттл С. Циреля и С. МитрофановаР. БэкераН. ПодосокорскогоЛ. БляхераБ. Соколова, Л. Бызова (12), П. СафроноваЯ. ШимоваА. ФетисоваС. ШмидтаА. ЦветковаА. ФедутыГ. ПавловскогоД. БутринаЭ. Паина (1, 2), баттл К. Эггерта и Н. МитрохинаМ. ШтейнманА. де ЛазариС. КаспэЛ. ЛюксаИ. ПереседоваО. ГулинойБ. МакаренкоИ. Бабицкого, Р. Капелюшникова (12), баттл К. Гаазе и Д. ДубровскогоА. ВилейкисаБ. Кагарлицкогобаттл Р. Темпеста и В. Морозовабаттл И. Будрайтскиса и А. Олейникова, Д. Коцюбинского (123), С. ЛукашевскогоН. ПопескуТ. ЩербиныА Мелиховабаттл А. Эткинда и Л. ГозманаЕ. ПанфероваЭ. НадточияК. ЗегберсаЮ. ЖуковскогоВ. Карастелевабаттл В. Морозова и Э. Надточия (12), М. Фабрикант.

С огорчением констатирую, что предметной дискуссии у нас не получилось. История концептов вас, похоже, не интересует вовсе, а поставленные мной проблемы настолько неприемлемы методологически, что вы предпочли обсуждать методологию, а не те конкретные вопросы глобализма, которые я предложил (кризис государство-стато как регулирующего принципа, кризис наций-государств как следствие, кризис самого представления об универсальности, выработанного модерном, колониальное строение русского мира и т.п.) Поэтому мне остается обсуждать методологию и попытаться хотя бы обозначить связь вашей методологии с проблемами, о которых я изначально написал.

Интересно констатировать разницу поколений. Я учился в университете на 10 лет раньше вас, и та риторика, которую вы с энтузиазмом озвучиваете, преподавалась нам как официальная точка зрения на занятиях по истории партии, историческому материализму и научному коммунизму – не вызывая ни малейшего энтузиазма. Разумеется, мир социализма, в котором мы жили, не обсуждался. Теперь он исчез и гармония между теми речами и нынешним состоянием дел восстановлена вполне -  можно вполне безопасно проповедовать другой, лучший мир. А о имевшемся просто не вспоминать. Мне же трудно об этом не помнить, и потому весь этот терминологический набор сразу настораживает, уж больно он похож на ту советскую идеологическую демагогию, которой нас принудительно кормили через все отверстия. Я с интересом констатирую, как советская риторика «критики капитализма» вернулась в обиход моих младших современников. Они, конечно, не одиноки во вселенной, в мире полно адептов марксисткой критики капитализма и эксплуатации. И ни один, увы не хочет отвечать ни за опыт советского прошлого, ни за сегодняшний Китай. Враг все тот же, что и у советской пропаганды. Я вообще-то именую это порноангелизмом. И для меня основной вопрос – каким образом это так устойчиво воспроизводится даже там, где под знаменами этой риторики убили десятки миллионов человек. Может быть, я попытаюсь ниже наметить мой ответ и на этот вопрос.

Итак, первая цитата: «Я … предпочитаю исходить из принципа историзма, который, помимо прочего, подразумевает, что понятия, необходимые для изучения реальности, следует выводить из самой этой реальности». Я не понимаю этой фразы, она вызывает у меня  шок. Дело даже не в том, что в ней я опознаю классическое определение соцреализма как «отражения жизни в формах самой жизни» (что ни разу не помогло советской методологии подобрать себе вменяемый «историзм»). Я не очень понимаю другого: последние 50 лет прошли в гуманитарных науках под знаком создания триады  реальное-символическое-воображаемое, и мне казалось общепринятым, что никакого «реального» в принципе невозможно достигнуть непосредственно, между реальностью универсального означающего и взглядом наблюдателя – сложная толща воображаемых институтов и символических практик, множественных,  со своей собственной временной генеалогией, скоростью протекания, аппаратами сопротивления и пр. Например, Игорь Клямкин много рассуждал о природе украинского народного сопротивления власти, радикально отличного по масштабам, силе и устойчивости воспроизведения от российских практик современного сопротивления. И его главная объясняющая гипотеза – статут магдебургского права, которым обладали многие города Украины долгие столетия до их отмены (не сразу!) после поглощения Украины российской империей.

Или другой пример – большое коллективное исследование под руководством философа из Бохума Николая Плотникова о персоне, субъекте и личности в разного рода дискурсивных практиках России. Вывод из этого исследования[1]- такие понятие не регулируют российские дискурсивные практики ни в какой из областей – от права до медицины. Почему? Глобального ответа они не дают, это не их задача. Да и едва ли он возможен. Но мне, как ценителю археологии субъекта, гигантского проекта, предпринимаемого ныне медиевистом Аленом де Либера[2], известно из написанных уже томов его археологии, что решающий прорыв в модерн и рождение субъекта в современном понимании  случились в Европе в 14 веке, во время знаменитого спора об индивидуальной и коллективной душе вокруг теорий Ибн-Рушда, и именно тогда Фома Аквинский сформировал фундаментальные схемы, определяющие новоевропейское представление о бытии и субъекте. И ясно (я об этом специально писал), что этого вот разрыва с Ибн Рушдом не случилось в России, которая, разумеется, слыхать не слыхивала ни о каком Ибн Рушде. Но некоторой важнейшей интуиции, которая была создана в Европе в 14 веке, в России не случилось по сей день, – и последствия этого глобальны. Из какой реальности вы собрались выводить это отсутствие интуиции самодействующего субъекта в современной России?   Из недостаточного отчуждения?  Из периферийности? Изинтересов господствующего класса?

 Поразительно также, что, если мы откроем «Тюремные Тетради» столь важного для вашей теории гегемонии и «класса субальтернов» Грамши, мы там обнаружим непрерывные размышления о средневековой Италии и концептах средневекового политического порядка. Само понятия субальтернов выводится им из этих самых средневековых порядков городских коммун северной Италии и из текстов Макиавелли, которые – самый важный источник всей его теории гегемонии, важнее Маркса и Ленина, вместе взятых. Достаточно перелистать 25-ю тетрадь, целиком посвященную истории субальтернов, чтобы убедиться, что средневековье и есть концептуальная фабрика Грамши. Следовало ли ему посоветовать не заморачиваться глупостями и заняться настоящим историзмом непосредственной реальности? Однако даже такой адепт реальности и политического прагматизма как Сталин строил свое политическое воображаемое на фигурах прошлого: Наполеоне, Петре, Иване Грозном. С развитием своей консервативной революции он движется вспять, и в разговоре с Эйзенштейном прямо оперирует реалиями опричнины как реалиями своего истребления старых большевиков. А сегодняшняя тяга к сакрализации Грозного? Какой в ней смысл, если оперировать в прагматике некоего «реального»?

В своем неприятии средневековья как продуктивной концептуальной базы вы исходите из общераспространенного тезиса, который считает самоочевидным представление о модерне как  радикальном разрыве с традиционным обществом предшествующих времен. Это – тезис радикального Просвещения, подвергнутый фундаментальной критике после Аушвица. Его деструктивность для «историзма» продемонстирована, например, в известной книге медиевиста Герро[3], показывающего на пальцах, как в 18-19 веке победившее Просвещение просто фальсифицирует предшествующую себе историю, сочиняя кучу небылиц, которые и становятся аксиомами модерна. Сам этот разрыв – симптом серьезной болезни, проблема, последствием которой явился кровавый двадцатый век. Гордиться этим разрывом и этой трансформацией не стоит, сам миф о   глобальном капитализме – часть этого мифа о разрыве. Самое главное: этот тезис о разрыве и есть ядро всей механики «отчуждения», столь вам важной и дорогой. Более того: сама концепция отчуждения и его преодоления построена на апелляции к доразрывному порядку жизни, и у Вебера, Маркса и Тенниса эта апелляция к Gemeinschaft средневековья очевидна текстуально. Отсюда интерес последних 10 лет жизни Маркса к русской общине и новой науке антропологии с ее реконструкцией первоначального человеческого сообщества. (От которого нам досталась в марксистский дискурс вульгализаторская работа Энгельса  «Происхождение семьи, частной собственности и государства», вызвавшая сильное недовольство самого Маркса упрощениями). Термин «капитализм», кстати, не является у Маркса доминирующим в исторических описаниях. В Grundrisse  предложена совсем другая, куда более интересная схема: первичная вторичная и третичная формации. Капиталистическое производство – одна из возможных форм этой вторичной формации, социализм, судя по всему, также часть вторичной формации. Сюда я на опыте 20 века добавил бы фашизм. Но есть и целый ряд других форм. Вебер термином капитализм, как мы помним, пользовался достаточно осторожно и много писал об «античном капитализме». (А цеховой самоуправляемый город  Средневековья для него – основа закрепления рационального производства и накопления капитала как фундамента трудовой эффективности – хотя без протестантской религии и это не создало бы трудовой этики спасения). Связывать некий универсальный капитализм с неким  универсальным отчуждением – это уже левая эсхатологическая идеология, а не конкретный анализ форм сообщества и их воспроизводства. Не менее абстрактным мне представляется и рикардианский термин «эксплуатация» - я не понимаю его конкретного смысла, а описанное вами «отчуждение продукта труда в пользу господствующего класса» мало того что не соответствует известной мне  современной структуре экономических и производственных отношений, но и вообще настолько абстрактно, что так можно описать любую форму производства от Ноя до наших дней. Я не понимаю, как такой   риторикой можно пользоваться после Фуко. Не менее для меня странно и употребление термина «класс» (широко распространенное, конечно, в современном левом идеологическом дискурсе). Я специально задал вопрос про бесклассовое общество. Если эта бесклассовость является неким регулятивом, то значит классы понимаются вполне конкретно, вполне по-марксистски, по «месту в производстве». Но неудивительно, что никаких классов, кроме буржуазии, вы назвать не можете: классовый анализ давно сдан в архив известной мне социологией, и анализ социальных групп и их иерархий использует куда более тонкий инструментарий стигматизции. Разделение на  класс-гегемон и класс-субальтерн,  наверно, может быть выведено из Грамши, но является ужасным упрощением его тонких концептуальных конструкций, - построенных на основе средневековых городских коммун северной Италии, - в духе ленинизма и Краткого курса. Сам Грамши чаще пишет о господствующих и субальтерных группах, а не классах. И у него это вполне осмысленно. Но и более того: после того как к эксплуатации понятия субальтерн подключилась Спивак и феминизм, привлекшие сюда аппарат Фуко, Деррида и постструктурализма, понятие «класс субальтернов» вообще стало достаточно архаичным. Безусловно, это привело к расколу первоначальной группы индийских субальтернистов, но сегодня постфукианский субальтернизм явно ушел далеко вперед от такой грубой оппозиции как класс-гегемон vs класс-субальтерн.

Я надеялся как раз обсудить вашу схему глобализации понятия субальтерн применительно к России как имперскому целому. Мне такая глобализация кажется уничтожением эвристичности понятия. Вы сами пишете о необходимости регионального эмпирического анализа того, что вы именуете «классами». Но это означает, что «субальтерны» в России – совсем не монолитное понятие, а достаточно сложная динамическая система гегемонии и субальтернизации по разным основаниям – экономия конкретной  субальтернизации на месте нерелевантного больше классового анализа. Схема глобальной периферии глобального капитализма, дорогая сердцу мир-системного анализа, не выдерживает никакой критики при  обращении к фактам. Мне, как жителю Европы, неведома никакая монолитная Европа, которая размещалась бы в зоне «евроцентризма». В любой стране Европы этот евроцентризм является сегодня предметом критики и попыток  дистанцироваться. Не случайно такая популярность у Путина среди и левых, и правых критиков Евросоюза – риторика у них общая. Что же, вся Европа – периферия некоего абстрактного «европоцентризма»? Такое употребление термина, да еще применительно к оппозиции России и  ее воображаемых демонов, размещенных на некоем воображаемом Западе, мне кажется чрезмерным форсированием даже коллективного воображаемого современной России. Гипостатизирование же этого пространственного воображаемого в некое фактическое положение дел, при котором Россия – периферия некоей Европы, собранной в единство глобального отчуждения капитализмом (у вас в книгах я ощущаю эту двусмысленность) – это уже мало отличимо от самой российской рессентиментной карикатуры на свое положение в мире.

Не менее удивителен мне и ваш протест против терминов вроде пастиш, бриколаж и палимпсест. Вы сами в своей книге о субальтерне-России прекрасно пользуетесь термином «гибридизация». Это состояние гибридизации (в частности, позиции колонизатора и колонизируемого, традиционного строя и строя рационального исчисления)  достаточно подробно описано и применительно к Африке, и применительно к Индии. Ни о каких чистых типах здесь речь не идет - не более, чем в вашем употреблении термина гибридизация. Но традиционное («архаическое») общество и общество вторичной формации (модерна или того, что вы именуете капитализмом) – это по-разному устроенные миры, и экономия дара и рационального обмена – разные типы экономического поведения, и когда они смешаны вместе, и обмен гимвали корреспондирует  с банками – то как это именовать, кроме бриколажа, – кстати, общеупотребимого термина антропологии?

Но скажу главное: сама ваша идея «универсальной эмансипации человеческого рода, общества, в котором различия в финансовом и социальном капитале, гендерные и расовые признаки, сексуальная ориентация и любые другие партикулярные характеристики, врожденные или приобретенные, перестают служить препятствием для полноценной жизни человека» - мне представляется ядром современного колониализма. Идея эта, разумеется, не ваша, я ее слышал еще на занятиях по научному коммунизму в университете несколько десятилетий назад, это стандартная идея марксистской утопии.

Так вот: мне представляется, что эта идея не просто понаделала много бед в России, изготовив из нее в итоге радикальную просвещенческую империю позитивной деятельности под знаменами марксизма.  Здесь вопрос не только плохой эмпирии, но и в опасной теории. Утопия, которой вы так свободно и беззаботно оперируете как неким временным горизонтом вашего необратимого модерна, - средоточие колониально-имперского порядка мира. Фуко по этому поводу создал оппозицию утопии и гетеротопии. Утопия – всего лишь максимальное развитие некоторого дискурсивного порядка. Ваш «горизонт» масштабирует существующий порядок в бесконечность. Разрыв с порядком дискурса осуществляет лишь гетеротопия как радикальное внешнее дискурсивного порядка - его разрыв и остановка. И этого разрыва я в вашем посыле как раз и не вижу.

Приведу конкретный пример: нынешняя бюрократическая система брюссельского аппарата управления Евросоюзом – масштабиривание или скалирование единого порядка вещей, рационального установливаемого ЕК. Например, размер огурцов. Или способ организации университета. Анна Цзин[4](вполне левая по своим установкам критики глобального капитализма) описывает такое масштабирование применительно к разведению сахарного тростника во всей южной Америке, убившему местное население и местную экосистему. Она противопоставляет этому масштабированию контаминированную сингулярность – в ее случае сообществ собирателей грибов мацатуке, вырастающих в локальной эко-системе. Это собирание мацатуке немасштабируемо, оно всегда остается сингулярным, и собираемым вокруг самовольно вырастающих диких грибов – не поддающихся плантационному возделыванию. Такой посыл  легко переносится и на проблемы и России, и Евросоюза. ЕК подходит к управлению ЕС плантационным образом масштабирования, производя руины. Это, конечно, можно назвать отчуждением. Но контаминированная сингулярность местных сообществ, которые в своей логике не поддаются стандартизации – вырастает в Европе на основе руин того же самого «капитализма». Дело не в некоем «капитализме», а в бюрократической логике сверхстато. С завершением индустриализма и переходом к постиндустриализму собственно производственно-экономические основания такой бюрократической стандартизации европейской множествености жизни в разнобразных эко-средах уходят в прошлое. А удерживают эти оковы организация управления в виде сверхстато – и подпирающие его «государства-нации» как аксиоматические единства политической суверенности.

И вот здесь опыт европейского средневековья бесценен. Потому что это и было то самое состояние единой Европы, которая жила без разделения границами, национальными языками и нациями. Бесконечное разнообразие форм сообщества соединялось в единство сетью экклезий и орденов под  знаком единства западного христианства как духовной основой этого мира. Мир был наполнен мигрантами и паломниками, космополитичен и разомкнут. Не имея никакого единого масштабирующего аппарата рационализации, он тем не менее ощущал единство, достаточное даже для радикальных коллективных предприятий вроде крестовых походов. А теперь даже крестовые походы во имя универсального добра выглядят столь же  катастрофично, как и посадки сахарного тростника в Южной Америке. Но, конечно, не крестовыми походами ценен этот мир. А вот этим мицелием контаминированной сингулярности, немасштабируемыми множественностями, созидающими единство европейского мира в череде бесконечных споров-стазисов разной степени интенсивности. Это был мир без государств-стато, без государств-наций и с бесконечным разнообразием субальтернов, искавших свой собственный дикурсивный порядок. Классы - это регрессия, это масштабирование. Подчинение логики разнообразия субальтернов логике классового распределения при нормировании индустриального порядка модерна было серьезным упрощением мира. Но в ситуации постиндустриализма мы возвращаемся к проблематизированной множественности несубъектных субальтернов. Политика обретения голоса или дискурсивного порядка в рамках немасштабируемой контаминации сингулярного – теперь превращается в главное поле политического. Которое постепенно высвобождается из цепей архаического масштабирования при помощи рационального бюрократического государства. Не мечтаемое вами преодоление всех различий, а бесконечное разнообразие различений сингулярных эко-сред составит будущий мир альтер-глобализма. И Россия неизбежно станет частью этого огромного мира мицелия контаминирующей синглярности локальных эко-сред – как только падет масштабирующая машина маленькой расы московских господ с ее трубопроводной деспотией и плантационным тоталитаризмом.

Идея периферии – идея реакционная. Мыслить надо диаспорой. Субъект, центр - мертв  как логический оператор. Это колониально-имперский посыл. У мира больше нет никакой «периферии». Человек, задающий вопрос – почему мы остаемся в провинции – взыскует фюрера. Сама идея дистанции воспроизводит   в нем колониализм.

Путинский режим живет масштабирующим глобализмом (хотя его политика мирового терроризма работает чаще средствами контаминирующей сунгулярности). Этот глобализм уничтожает всякий вопрос о внутренней структурности российского не-места. Вы, как ни парадоксально, своей теорией классов, периферии, глобального капитализма и утопии бесклассового общества как полного преодоления построенной на этой дискурсивной базе системы отчуждения и эксплуатации – воспроизводите ту же самую модель схлопывания внутренней диссеминации сингулярного внутри зоны воображаемой суверенности  российского колониального глобализма. Нивелирование специфики российской политической системы – не знающей ни государтва-стато[5], ни субъекта - как формы рационализации поведения и закона, – совершенно не вписывается в навязываемые вами стандарты описания «модернизации» и «общества модерна». Не только потому, что это общество иной генеалогии, чем средневековая Европа западной церкви и Римской империи, но и потому, что само понятие модерна с его пафосом разрыва – аппарат просвещенческого колониализма. Колониализм, как ни смешно, составляет, по моему ощущению от нашей беседы,  ядро вашего по-видимости постколониального аппарата (впрочем, вы и сам термин постколониализм подвергаете критике). Что конечно, не удивительно: Фанона пока никто не отменял.  Но вот то, что в результате вопрос о внутренней размерности отношений господства на пространствах московской суверенности у вас подменяется глобализмом угнетаемой неким Центром периферии – идеально совпадает с тем, как описывает себя сам этот режим. Безусловно, вы всегда можете сказать, что не имеете к этой картине мира никакого личного отношения, вы лишь описываете дискурсивное состояние дел. Но сама выборка дискурсов описания, где отсутствует то, что режим о себе не хочет говорить, очень далека от стандартов действительного сопротивления режиму господства в рамках тюрьмы народов, представляющей сегодня куда большую опасность будущему планеты, чем все «капиталисты», вместе взятые.

И это меня огорчает в нашем разговоре больше всего.

 



[1] Частичная публикация результатов см.:  Персональность. Язык философии в русско-немецком диалоге [Научный сбор-ник]/Под редакцией Н. С. Плотникова и А. Хаардта при участии В. И. Молчанова. М.: МодестКолеров 2007.

 

[2]Краткийсинтезпосыласм., например,здесь: Alain de Libera L'invention du sujet moderne : cours du Collège de France 2013-2014,  Paris, Vrin, 2015

 

[3]Alain Guerreau, L’avenir d’un passé incertain. Quelle histoire du Moyen Âge au XXIe siècle ? Paris, Le Seuil, 2001)

 

[4]Анна Цзин.Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма. Ад Маргинем, Москва, 2017

 

[5] О специфике российского государство, существующго вне логики стато, см., например,  Понятие  государства в четырех языках. ИздательствоЕвропейского университетав Санкт-Петербурге, СПБ, 2002

 

Комментарии