Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Сентябрьские выборы 2018 года: насколько сильна необходимость обновления

19.11.2018
Предметом обсуждения на Круглом столе в Фонде «Либеральная миссия» стали особенности последней избирательной кампании. В частности, речь шла о существенном обновлении элит по вертикали и горизонтали, роли в этом процессе власти, системной и несистемной оппозиции, попытках власти играть на опережение как катализаторе процесса и «самосбывающемся пророчестве». Говорили и о трансформации партийной системы – в чем она уже выражается и какие сценарии можно предположить. И, наконец, какие институциональные и технологические ответы власти на изменение политической ситуации можно ожидать после прошедших выборов. С докладами выступили политологи, исследователи электоральных процессов в современной России, Александр Кынев, Аркадий Любарев и Андрей Максимов. В обсуждении приняли участие Дмитрий Катаев, Сергей Красавченко, Андрей Колядин, Борис Макаренко и другие эксперты. Вел Круглый стол президент Фонда «Либеральная миссия» Евгений Ясин.

Евгений ЯСИН:

Всем добрый вечер! Начинаем наш Круглый стол на тему «Анализ сентябрьских выборов 2018 года. Необходимость обновления». Докладчики – Александр Владимирович Кынев, Аркадий Ефимович Любарев и Андрей Николаевич Максимов. Все трое хорошо известные специалисты по электоральным процессам, давно ведут их мониторинг, сотрудничают с Комитетом гражданских инициатив и с «Либеральной миссией». Александр Владимирович и Аркадий Ефимович члены экспертно-консультационной группы при Председателе ЦИК России. Предоставляю слово Александру Владимировичу, следующий – Аркадий Ефимович. Прошу докладчиков учитывать интересы слушателей, чтобы они понимали суть проблем и могли продолжать дискуссию.

 

Александр КЫНЕВ (доцент НИУ ВШЭ):

Коллеги, всем добрый вечер! У нас обозначены три основные темы. Я сделаю акцент на вопросе, который у нас фигурирует под номером один, и он связан с темой общего политического обновления. Сколько у меня времени по регламенту?

 

Евгений ЯСИН:

Двадцать минут.

 

Александр КЫНЕВ:

«Нынешняя избирательная кампания дала возможность оппозиции играть на побочных эффектах того курса, который поспешно проводит власть, имитирующая стремление к обновлению»

Спасибо. Главная особенность кампании этого года заключается в некой ее двойственности. То есть, с одной стороны, по многим позициям, которые мы наблюдали и замеряли, таким, как, скажем, регистрация кандидатов, жеребьевки, избирательная кампания не то чтобы проходила в русле кампаний предыдущих лет, но по ряду параметров показывала даже ухудшение. Последние два года, 2016-й и 2017-й, после смены состава Центризбиркома, шло медленное улучшение ситуаций по ряду позиций. Два года подряд уменьшалась, например, доля отказов кандидатам на выборах. Улучшалась статистика, отражающая регистрацию кандидатов в мажоритарных округах. Кстати, интересный момент: у нас исторически ситуация с конкуренцией была лучше на муниципальных выборах, а хуже на региональных. Вот последние два года стало с точностью до наоборот. На региональных выборах конкуренция улучшалась по количеству допущенных кандидатов, прекратились махинации с жеребьевками, их не было в 2016-м и 2017 годах. Там были нормальные цифры, но при этом шло ухудшение на муниципальном уровне. И в прошлом году, скажем, по крупным городам ситуация с регистрацией стала  хуже, чем в заксобраниях. То есть процент не допущенных кандидатов был выше. В этом смысле 2018 год продемонстрировал регресс. Два года шли позитивные изменения, а в 2018 году по многим позициям началось движение вспять. Статистика вновь ухудшилась до уровня двухлетней давности.

Можно сказать, что два года пытались каким-то образом воздействовать на региональные комиссии, чтобы выглядело всё более прилично, но по какой-то причине после президентских выборов это работать перестало, и процесс пошел в обратном направлении. До такой степени, что вновь вернулись махинации с жеребьевками, которых два года не было. В этом году они начались опять. Речь шла зачастую не о снятия с выборов каких-то несерьезных кандидатов, которые явно не могли собрать документы; большое количество партий не допущенных кандидатов – те, что имели серьезные шансы на успех. Здесь и список во главе с бывшим губернатором Ненецкого автономного округа Владимиром Бутовым («Партия социальных реформ»), в Забайкальском крае списки «Партии Дела» и партии «Родина», которые вели активную кампанию в регионе. И оба списка были сняты по очереди. Это и Красноярск, где сняли сторонников Анатолия Быкова с выборов в госсовет, а они выиграли прошлые выборы пять лет назад. Это город Якутск, где сняли человека, который, скорее всего, выиграл бы выборы мэра, – Владимира Федорова. В итоге вместо него победила Сардана Авксентьева, которую он поддержал после своего снятия. И так далее.

Фактически в этом году, в том числе на выборах губернаторов, партии играли в поддавки. Скажем, КПРФ вообще не выдвинула кандидатов в четырех регионах, где у них были одни из лучших итогов по партийным спискам. Не выдвинула в Омске, где на прошлых выборах губернатора кандидат от КПРФ с небольшим отрывом занял второе место. ЛДПР в Амурской области, регионе, где у них был самый высокий процент, – не выдвинула кандидата, который, по всем расчетам, должен был выиграть выборы. Таким образом, шли системные поддавки по всем фронтам. Партии снимали серьезных кандидатов и вместо них выдвигали более слабых. В Приморском крае первоначально предполагалось, что КПРФ выдвинет Артема Самсонова, депутата заксобрания. Кто помнит, был такой ТИГР – Товарищество инициативных граждан России, и вот как раз Артем Самсонов его публичный лидер. Ищенко на этом фоне выступал как гораздо менее яркая и раскрученная фигура. В результате выдвинули Ищенко, и всеми это было воспринято как игра в поддавки. Ну, чем все кончилось, мы знаем и понимаем.

Поэтому общий фон изначально был печальный, и ничто не предвещало никаких позитивных перемен и роста конкуренции. Однако случилась пенсионная реформа плюс повышение налогов и остальное.

Кстати, очень важный момент. Я считаю, нельзя говорить, что причина резких изменений хода кампании с июля только в пенсионной реформе. Я убежден, что если бы, скажем, общий тренд общественных настроений был повышающимся, росли бы доходы, увеличивался социальный оптимизм и так далее, то никакая пенсионная реформа не переломила бы эту тенденцию. Дело в том, что реформа стала если не последней каплей, то одним из элементов, определивших общий кумулятивный эффект. Он и привел к тому, что мы получили.

Мы традиционно проводим мониторинг, и у нас в 30 регионах каждые две недели эксперты подробно отслеживали где что происходит. Так вот, например, во Владимирской области акции протеста, которые проходили 28 июня, собирали сто человек, а такая же акция в конце июля собрала тысячу. То есть буквально за месяц по ряду регионов массовость протестных акций выросла в десятки раз, а где-то и больше. И примерно с июля кампания стала совсем другой. Практически впервые с 2011 года возник эффект электоральной мобилизации, когда все участники, по сути дела, излагали одну и ту же повестку.

Если посмотреть на ситуацию в регионах, можно отметить почти стопроцентное совпадение лозунгов. На одном и том же митинге, например, в Ростове висели плакаты «Справедливой России» и КПРФ, и лозунги были одинаковыми, а рядышком были такие же плакаты партии «Коммунисты России». Сложилась ситуация, когда каждый мобилизует своих сторонников и получается усиление общего эффекта. Последний раз такое было в 2011 году, когда в агитации всех партий присутствовал известный мем про «партию жуликов и воров». При этом по остальным позициям, что интересно, все было как всегда. Явка почти не отличалась от прошлого и позапрошлого годов, она была такой же низкой, колебания не превышали одного-двух процентов. Можно сказать, что, в принципе, на выборы шли те же самые люди, которые еще год назад были опорой власти, а сегодня за редким исключением они перестали ею быть. В Москве ситуация была другой, но про Москву надо говорить отдельно. Здесь, скорее, произошло замещение электората.

Итак, образовалась ситуация, когда власть нанесла, в первую очередь, удар по собственному базовому электорату, а это люди старших возрастов. Если посчитать избирателей в возрасте от 45 до 60 лет, их окажется примерно 27 миллионов на всю страну. Соответственно эти граждане как раз стали главной потенциальной жертвой, теми людьми, у которых ломались планы на будущее. Именно они раньше были такой группой, которая власть лелеяла и, как могла, ей помогала. Это первая фундаментальная причина электоральных перемен. Но говорить о том, что причина только в этом, тоже было бы неправильно. На это наложились несколько других вещей, в том числе то, что принято называть обновлением региональных элит.

Почему ситуация с пенсионной реформой в ряде регионов оказалась для власти настолько неприятной? Почему настолько тяжелыми оказались итоги выборов? Ведь 9 сентября впервые с 2007 года какая-то партия выиграла региональные выборы по спискам у «Единой России». Последний раз это был Ставропольский край, когда победила «Справедливая Россия». В этом году подряд три региона отмечены поражением единороссов: это Ульяновская область, это Хакасия, это Иркутская область, где выиграла КПРФ. И четыре региона, где губернаторы фактически проиграли выборы, то есть кампания у них везде закончилась, но эти губернаторы уже сами ушли (Приморье, Хабаровск, Владимирская область, Хакасия). То есть даже те, кто пытался организовать себе победу, в итоге пост потеряли. Этот процесс ознаменовал, наверное, наиболее существенные электоральные сдвиги в России за последние 15 лет.

Что я хочу сказать по поводу региональных элит? Возникает ощущение, что последние несколько лет власть, активно меняя управленческие кадры в регионах, старалась играть на опережение. Это было, очевидно, элементом имиджевой кампании еще президентских выборов. Тогда, не имея возможности предложить какой-либо новый образ будущего, попытались заменить разговор о будущем предложением новых лиц, чтобы, возможно, сказать, что всё как всегда, но вот, посмотрите, есть же молодые, перспективные, энергичные люди, и пускай президент тот же, но у нас новая команда губернатора, министров и всех остальных. Эта игра на опережение, на мой взгляд, в какой-то момент превратилась в фетиш, и теперь сложно сказать, где игра превращается в катализатор и ускоряет процессы, с которыми ты борешься.

Обратимся к статистике. В этом году у нас в 22 регионах были избраны губернаторы от населения и еще в 4 регионах их избирали депутаты. Это 26 регионов. Из 26 в 19 регионах на выборы шли новые губернаторы, то есть еще до дня голосования поменяли претендентов на этот пост. По итогам выборов поменяли глав еще в 4 регионах, потому что они проиграли, то есть где-то губернаторы ушли, где-то их сняли. Если добавить ситуацию с прошлым годом и позапрошлым, когда началась эта тенденция назначения так называемых молодых технократов, и добавить еще увольнения, которые произошли за последний месяц, то окажется, что за два года сменились губернаторы в 45 регионах из 85. Причем в двух регионах главы дважды менялись – это Забайкальский край и Приморский край. В Приморском крае так произошло за последний год дважды. И еще не вечер, потому что, очевидно, замены будут продолжаться вплоть до весны.

Что происходит на практике? Получается, что смена губернаторов, не важно, как она публично преподносится, элемент таких антиэлитарных настроений в регионе, когда людям кажется, что вот пришел новый человек, сейчас он всем покажет кузькину мать, наведет порядок и элиты выстроятся. Но в действительности это ведет к тому, что разрушаются основы власти, которая обеспечивала заданный результат, – это неформальные коммуникации, потому что весь административный ресурс в ходе выборов держится на неформальных практиках. Получается принцип домино. Замена губернаторов ведет по закону цепной реакции к замене всех: как правило, быстро сменяются мэр, чиновники администрации. Обычно за год–полтора меняют почти всех. За последний год у нас наблюдается высокая ротация чиновников именно там, где поменяли глав регионов; идет и смена спикеров парламентов, депутатов. В этом году в 16 регионах избирались региональные парламенты. Общая тенденция – почти все губернаторы пытаются переформатировать уже эти органы под себя.

То есть принцип простой: если, скажем, губернатор помоложе, ему комфортнее выдвигать молодых кандидатов. Любому чиновнику всегда удобнее работать с теми, кто ему обязан должностью, а не с теми, кто достался в наследство от предыдущих руководителей. Старые элиты вытесняются. Скажем, в этом году даже на этапе праймериз «Единой России» большое количество примеров, когда молодые и никому не известные кандидаты, поддержанные администрациями, выбили из списков политических аксакалов, людей, которые избирались по четыре – пять созывов. Где-то это были главы комитетов, где-то вице-спикеры парламентов.

Ситуация усугубилась в день голосования, когда по многим крупным городам в одномандатных округах никому не известные молодые коммунисты победили политических тяжеловесов, которые все равно на выборы прошли, то есть запустился такой цепной механизм. Создалось впечатление, что тотальная замена всех подряд возникает как бы сама по себе, формируя некий запрос на перемены как тренд. Власть при этом говорит, что обновление это хорошо, новые люди это хорошо, нужно всех менять. Но в результате это начинает работать не только на власть, но и на оппозицию. При этом возникает ситуация обид старых региональных элит, которую можно распределить на несколько этапов. Первая стадия – это шок, когда элиты, которые отодвинуты, не понимают, что происходит. Понятна реакция любого человека. Следующая стадия – некое переосмысление происходящего. Третья фаза – перегруппировка. И четвертая – новые коалиции. Скорости во всех регионах разные в зависимости от того, насколько там вменяемый губернатор, насколько структурирована элита,  плюс масса других вещей, которые влияют на ситуацию, где-то быстрее, а где-то медленнее. Но во многих регионах мы уже наблюдаем перегруппировки, когда те, кто еще год–два назад были опорой власти, постепенно превращаются в основу новой региональной оппозиции и начинают с властью так или иначе бороться. Вот с этой самой новой, которая формируется в результате как бы замен. Получается, что власть сама катализировала процесс обновлений, и это сказывается также на оппозиции.

Если мы посмотрим ситуацию на более низовом уровне, то также увидим, что процесс кадровых обновлений затронул не только власть, но и оппозицию. В этом году почти в половине регионов полностью обновились фракции КПРФ. В этом отношении Валентин Коновалов, тридцатилетний коммунист из Хакасии, очень яркий и показательный пример. Во Владимирской области, например, в новых фракциях КПРФ из старого созыва остался один человек; ни бывший спикер, ни бывший первый секретарь обкома не баллотировались. В Хакасии пришел Коновалов. Там все лидеры списка примерно такого же возраста, как он. Ни бывший многолетний хакасский лидер коммунист Керженцев, ни его сменщик – их в списке нет, они снова не баллотировались. В Ивановской области список тоже полностью обновился, там тоже тридцатилетние политики. И так далее. Подобное сегодня почти в половине регионов. Где-то ситуация гибридная, как в Забайкалье. Там лидеры списка – возрастные коммунисты. Но лидеры групп – коммунисты молодые. Что интересно, по мажоритарным округам в большинстве случаев побеждают именно молодые коммунисты. В Улан-Удэ, например, внезапно в одном из округов выиграл молодой преподаватель университета, кандидат от КПРФ Баир Цыренов. Это ситуация довольно типичная – то же в Ульяновске, в Димитровграде, Тольятти и других местах.

На мой взгляд, повторю, в этом отчасти заслуга самой власти, потому что она актуализировала тему перемен. И параллельно происходят перемены и на третьем уровне. Речь о несистемной оппозиция, где люди еще моложе. То есть если, скажем, коммунисты – это люди 30–35 лет, то третье поколение –те, кому 17, 20 лет, до 25. Это, условно говоря, активисты в штабе Навального, это какая-нибудь Либертарианская партия, какие-то региональные группы, и это самоорганизация, которая происходит очень активно и которой еще не было лет пять назад. Тогда я приезжал в регионы и пытался кого-то найти и посмотреть, есть ли что-то новое, есть ли новые люди, есть ли какая-то новая жизнь политическая. Мне говорили, да нет ничего, вот есть старая оппозиция, Иванов, Петров и Сидоров, и их все знают. Они ходят на митинги, одиночные пикеты, и больше никого нет.

Сегодня ты приезжаешь и почти в каждом регионе видишь, что новая общность существует. У меня были недавно поездки в Улан-Удэ, Красноярск. Стоит написать в Интернете, что я несколько дней буду в Красноярске, как начинают спрашивать: а вы не придете выступить? Приходишь, а там сидит группа в 30–40 человек, молодые заинтересованные люди, задают вопросы. Я проводил такую встречу в Якутске. Не такое большое помещение, и все желающие просто не влезли. Казалось бы, насколько Якутск далек от всех наших политических публикаций и всего остального! Но это не так.

В этом смысле, на мой взгляд, то, что мы наблюдаем сейчас, только начало процесса. Я убежден, что он будет продолжаться. Власть сегодня очень увлеклась перестановками, и выборы, которые прошли, убедили ее в том, что лучше поставить новых людей, чем продвигать старых. Что лучше выдвинуть человека без электоральной истории, без антирейтинга, и обнулить негативную повестку, и будет проще таким образом придумать под эти выборы одноразовый пиар, а к следующим выборам его поменяют снова или нового назначат. И начинается замена там, где нужно, и там, где уже не нужно. Вот ситуация с Забайкальским краем, где ушла в отставку губернатор Жданова. Ее выбрали только два года назад. Это один из самых сложных регионов страны. Там чудовищные инфраструктурные проблемы, низкие доходы населения, проблема ветхого нежилого фонда и многое другое. Регион, который с 1993 года стабильно считается одним из лидеров голосования за ЛДПР. Тяжелейшая депрессивная зона, где сделать ничего нельзя, где власть обречена постоянно, скажем, быть непопулярной. И, казалось бы, там только что прошли тяжелейшие выборы в заксобрание, которые власть фактически проиграла, у нее там меньше половины мандатов, там практически одинаковое количество голосов получили ЛДПР, коммунисты и «Единая Россия». Оставьте регион в покое, дайте Ждановой три года посидеть. Регион трогать не надо, потому что избирательная кампания новая, это новая политизация, это новые конфликты, это новая турбулентность, новые риски. Вместо этого берут и увольняют Жданову и провоцируют в регионе новые выборы. В регионе, который вряд ли будет кого-то сильно поддерживать, где нет никаких провластных харизматичных лидеров, где кого ни назначат, будет фигура спорная. То есть это уже некий перегиб и перехлест, и люди это чувствуют.

С точки зрения обывателя, власть создает ощущение бесконечной суеты. А суета никогда не была признаком силы. Когда власть суетится, когда она начинает менять всех без разбора, отбраковывать людей просто по принципу, что человек тут давно сидит и не важно, что всё спокойно и нормально, – вот эта ситуация увеличивает турбулентность, нервозность и провоцирует ровно то, с чем власть сама борется, когда пытается играть на опережение. Власть фактически оказывается в ситуации такого самосбывающегося пророчества, она катализирует по принципу домино замену лидера даже там, куда бы эти процессы естественным путем долго еще бы не дошли. Пример – Липецкая область. При всех проблемах с экс-губернатором Королевым, это тихое место, так сказать, политическое болото, где лягушки квакают. И вот делается все, чтобы это болото разворошить. То есть просто руки чешутся.

Поэтому, на мой взгляд, выборы этого года – важный рубикон, когда, с одной стороны, резко изменилась стратегия власти в отношении базового электората. И я думаю, что этот процесс повернуть назад будет очень и очень тяжело. А с другой стороны, как водится, сама кадровая политика, сам политический курс оказывается главной проблемой власти, а никакая не оппозиция. То есть у нас, как водится, учитывая неравенство ресурсов, доступа к медиа и прочее, оппозиция зачастую просто пользуется ошибками власти и теми лакунами, которые она создает своими решениями. Оппозиция играет на побочных эффектах того курса, который проводит власть.

Вот, на мой взгляд, то, что мы наблюдаем сейчас. Оппозиция активно пользуется побочными эффектами решений самой власти. Это и пенсионная реформа, это и формируемый, в том числе самой властью, запрос на обновление, это перестройка в региональных элитах, которые выкидывают из власти отдельных людей с ресурсами и провоцируют внутренние разборки, в результате чего вверх пытаются пройти и проходят новые силы, новые кандидаты.

Теперь, с разрешения ведущего, передаю слово Аркадию Ефимовичу Любареву. Он уделит главное внимание партиям и сложившейся в них ситуацией.

 

Аркадий ЛЮБАРЕВ (председатель Межрегиональной общественной организации «Экспертный форум “Законы о выборах для избирателя”»):

«Если власть не хочет, чтобы побеждали несистемные политики, не способные к управлению регионом, она должна создавать условия для честной конкуренции достойных кандидатов»

Добрый вечер, коллеги! Я подготовил небольшую презентацию, чтобы показать некоторые итоги голосования, подтверждающие то, о чем говорил Александр Кынев. Для начала сравнение 2013-го и 2018 года. Выборы были практически в тех же регионах и региональных центрах за одним исключением. И мы видим снижение результатов «Единой России» и улучшение результатов почти всех других партий, причем у КПРФ и ЛДПР оно довольно большое, у «Справедливой России» не очень, у партий непарламентских повышение почти у всех. «Гражданская платформа» по понятным причинам результаты снизила, поскольку в 2013 году во главе ее были еще Михаил и Ирина Прохоровы. «Патриоты России» и «Родина» не изменили позиций. То есть партии, которые играют на патриотизме, как раз сейчас оказались не так востребованы, а у остальных партий мы видим действительно заметное улучшение результатов, причем у самых разных партий, и у «Яблока», и у тех, которые считаются спойлерами, включая КПСС. Тем не менее у всех отмечен рост при голосовании.

Вот средние результаты «Единой России», здесь только регионы. Хорошо видно, куда откатились показатели. Они даже ниже, чем в 2011 году, и фактически их можно сопоставлять с 2005-м и 2006-м годами. Ну, а если говорить о худших результатах, то вот картинка, которую я уже показывал, когда Александр выступал. Это три региона, где «Единая Россия» уступила лидерство на последних выборах, и четыре региона, где у «Единой России» меньше 30 процентов. Почему важны именно 30 процентов? Если мы посмотрим данные за предыдущие десять лет, то самый низкий результат это 30 процентов в Карелии, полученные в 2011 году. Ну и вообще, если не считать 2011-й и 2016 год с той же Карелией, то практически никогда и нигде на региональных выборах у «Единой России» не было ниже 40 процентов. А теперь уже четыре региона, где меньше 30. Александр Владимирович отмечал, что последний раз «Единая Россия» уступала лидерство в 2007 году в Ставропольском крае. Это было всего одно не первое место. В 2006 году такого вообще не было…

Тогда были региональные блоки. Кстати говоря, мы отслеживали это. Скачок произошел в 2005 году, когда запретили блоки и когда губернаторам дали указание, что они отвечают за результаты «Единой России». И следующий скачок был в 2007 году, когда Путин возглавил список «Единой России». Так что сейчас фактически «Единая Россия» отброшена примерно к 2005 году.

Теперь, если говорить о губернаторских выборах, тоже можно сделать интересное сопоставление. Вот шесть инкумбентов, которые шли второй раз на выборы. Единственное исключение здесь Собянин. Мы понимаем и помним, что было у Собянина в 2013 году, какой у него был соперник. На этот раз таких соперников не было, и результат вырос. У остальных пятерых соискателей результат упал, причем у некоторых сильно. Это, в частности, Московская область, где отмечалось заметное падение, а вообще по этому региону было много свидетельств о фальсификациях.

И, с другой стороны, если взять тех кандидатов от оппозиции, которые тоже баллотировались, причем не первый раз, мы видим почти у всех какой-то рост. Может быть, они и мало голосов в целом получали, но все равно наблюдался рост примерно в два раза. Владимир Сипягин, победивший во Владимире, яркий пример; он набрал в 2013 году 4 процента, а в этом году получил в первом туре 31 процент. Это также иллюстрирует и падение рейтинга власти, и запрос избирателей на обновление, о чем Александр говорил.

Да, при регистрации действовали все те же ограничения, и даже больше было случаев недопуска, и партии играли в поддавки, и были отказы. И у инкумбентов, у действующих глав регионов соперники были не сильнее, чем обычно. Но результат вот такой.

И я возвращаюсь к той модели губернаторских выборов, которая сложилась в 2012 году. Мы много говорим о муниципальном фильтре. На самом деле, проблема не только в нем. Я попытался отметить основные элементы этой модели. Важный элемент – отсутствие самовыдвижения, и то, что президент назначает временно исполняющим именно того, кто затем идет на выборы, причем срок у него достаточно большой. Эта модель за первые шесть лет дала лишь одну осечку, в Иркутской области. А на седьмой год уже четыре осечки, и это показатель того, что модель сегодня работает плохо. Потому что избиратели, когда у них протестные настроения, когда они не хотят уже видеть во главе действующего лидера, действительно голосуют за любого его соперника. Три губернатора были старожилами, которые, наверное, надоели, но и Тарасенко, которого только назначили, в общем, тоже не смог победить на этих выборах. Просто модель перестает работать.

Вместе с тем от провластных экспертов мы слышали такое мнение, что те четверо, которые вышли во второй тур, это люди не способные к управлению регионом. Я не знаю этих людей, не могу подтвердить или опровергнуть данное мнение, тем не менее такое действительно возможно. Так бывает, когда люди голосуют в знак протеста и когда им не важно, за кого голосовать, лишь бы не за кандидата от власти. Поэтому чтобы такое не происходило, модель нужно, безусловно, менять. Мы помним, что когда-то у нас были действительно конкурировавшие между собой представители элиты, которые могли вполне устроить власть. Можно вспомнить и вполне скандальные выборы в Красноярском крае в 2002 году, когда победил Хлопонин и проиграл Усс. А сегодня Усс все-таки стал губернатором, то есть были два вполне системных кандидата, и там еще был Пимашков среди конкурентов.

Итак, если власть не хочет, чтобы побеждали несистемные политики, не способные к управлению регионом, она должна делать так, чтобы в выборах могли участвовать представители элиты и вполне системно конкурировать между собой. А для этого, конечно, нужно менять модель, отказываться от той системы, когда победитель заранее определяется в высоких кабинетах и потом ему подбирают спарринг-партнеров, чтобы он гарантированно победил. Ведь получается, что все равно он гарантированно не побеждает. Это касается губернаторов, а если говорить о более общей ситуации, о партиях, сразу вспоминается, что когда-то Сурков говорил про левую ногу и правую, что, мол, одна нога может затечь и нужно ее сменить. Это он говорил на съезде «Справедливой России». Но потом, когда Путин возглавил список «Единой России», а «Справедливую Россию» начали гнобить, то ничего, конечно, из этой затеи не вышло. Власть, понятно, не хочет конкуренции, но это нежелание конкуренции в результате выходит боком. Наверное, нужно думать о том, чтобы вернуть выборам конкурентность, а для этого, видимо, нужно все-таки переформатировать партийную систему.

Я подробно об этом говорить, наверное, не буду, потому что здесь тоже есть интересный момент. С одной стороны, партийная система должна развиваться естественным путем. С другой стороны, у власти всегда есть желание вмешиваться, создавать партии и ликвидировать их и так далее. Но, наверное, решение где-то посередине, и надо формировать какие-то стимулы, оказывать помощь, а не вести себя так грубо, как власть вела себя последние годы. Тем более что когда под эгидой власти партии объединялись, то результат обычно был не лучший. «Справедливую Россию» создали из трех партий, потом еще несколько партий присоединились, а в результате на следующих выборах в Государственную Думу СР получила даже меньше, чем один из тех блоков, который лег в ее основу. Примерно то же самое получилось с «Правым делом», когда три партии слили, а «Правое дело» получило ничтожный результат, меньше одного процента.

Итак, с одной стороны, действительно есть потребность в переформатировании партийной системы, а с другой стороны, не надо это делать так грубо, как делалось до сих пор.

Сейчас на повестку дня поставлена задача обновления избирательного законодательства. Уже есть желание системно над этим работать, даже есть заказ на Избирательный кодекс, хотя все это весьма странно развивается. Поэтому такие вопросы сейчас стоит обсуждать. И, конечно, я полагаю, нужно решать не только проблему муниципального фильтра. Я бы не хотел, чтобы его заменили на что-то столь же непроходимое для оппозиции. Но и самовыдвижение нужно допускать, и многое еще менять предстоит, с моей точки зрения. Так, вся система регистрации кандидатов и партийных списков нуждается в полном реформировании. Мы об этом давно и много говорим, и предложения есть. Пожалуй, я на этом закончу. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Предоставляю слово последнему на сегодня докладчику – политологу Андрею Николаевичу Максимову. Прошу вас.

 

Андрей МАКСИМОВ (руководитель проекта КГИ «Выборы в России: независимый аудит»):

«Власть сама должна быть заинтересована в том, чтобы обновить партийную систему, поскольку будущее относительно лояльных партий системной оппозиции всё менее предсказуемо»

Добрый день, дорогие друзья! Коллеги в большой мере осветили первый вопрос нашей сегодняшней повестки. Я попробую сконцентрироваться на втором и третьем вопросах, причем немного пофантазировать: какие политические и технологические ответы могут последовать на нынешнее изменение политической ситуации? Говорят, начинается новое политическое время, да? С моей точки зрения, второй и третий вопросы по большому счету взаимосвязаны. То есть трансформация партийной системы и возможные институциональные ответы власти это практически, по сути, одно и то же. Потому что успешные или, наоборот, неуспешные попытки выстраивания партийной конфигурации в нашей постсоветской истории почти всегда были так или иначе связаны с действиями власти. Особенно последние 20 лет.

Предыдущая фаза, по-видимому, длилась от присоединения Крыма до пенсионной реформы, и уже, наверное, завершена. Но даже до этого и, вероятно, после этого в значительной степени сама партийная система у нас очень сильно зависела и будет зависеть от действий, как сегодня модно говорить, регулятора, поскольку те фильтры, которые так или иначе упоминались сегодня, в руках власти. Вообще так обстоит дело практически в любой стране мира. И, по всей вероятности, та партийная конструкция, которая у нас существовала на протяжении 20 лет, она тоже так или иначе связана с тем, что устраивала существующую власть.

Как известно, все основные парламентские партии у нас действовали в рамках существующего базового консенсуса, не выходили за флажки, и только сегодня мы входим в новую фазу, когда, как мне представляется, у власти тоже неизбежно появляется запрос на обновление этой партийной конфигурации. Потому что старая не работает. А возможности самого регулятора влиять на эту партийную конструкцию несколько меньше, чем были еще год-два назад.

Итак, что, собственно, может происходить? Какой ответ может быть на политический кризис доминантной партии? На неуспехи официальных кандидатов в ряде регионов? Мне кажется, здесь возможны четыре сценария, если мы говорим о существующей парадигме. И технологические решения, если мы говорим о политических технологиях, так или иначе будут зависеть от того, какая стратегия и какая, в соответствии с этой стратегией, тактика будут выбраны. В этом смысле те же фильтры будут иметь, наверное, подчиненное положение.

Первый возможный сценарий я бы обозначил как инерция и деполитизация. Например, это отказ от выдвижения кандидатов в губернаторы от партии «Единая Россия» и представление их в качестве самовыдвиженцев или возрождение института инициативной группы. Это может быть мажоритаризация, то есть в значительной степени отказ от партийных списков на парламентских выборах разного уровня. Это может быть создание персоналистских коалиций от представителей власти. То есть выдвижение не столько  партийного списка, сколько списка более или менее уверенно чувствующих себя руководителя региона или руководителя муниципалитета, либо, может быть, в каком-то случае спикера парламента. Ну и, соответственно, базовые решения относительно ведения избирательной кампании, которые могут быть здесь приняты, тоже остаются в этом случае инерционными. Идет личностное продвижение глав регионов, глав муниципалитетов на основе стратегии малых дел. Принцип «Все говорят, а он делает» – это формирование программ развития, народных программ, это использование традиционных методов мобилизации, которые существуют и сейчас. Но вот, по сути дела, результаты прошедших выборов показывают, что в условиях разрушенного консенсуса такого рода механизма уже нет, усилия уже не дают эффекта. По большому счету, если мы говорим о мажоритаризации, эта модель работает на доминантную партию в том случае, если та все-таки пользуется поддержкой явного большинства реальных избирателей, тех, кто ходит на выборы, на избирательные участки. А этого последние выборы уже не демонстрируют.

Стратегия малых дел уже малоинтересна избирателям, которых захватывает популистская волна. Лидеры в регионах и муниципалитетах оказываются недостаточно яркими, чтобы под них можно было что-то выстраивать в качестве непартийной коалиции, поэтому такого рода ответ представляется бессмысленным, хотя именно он пока демонстрировался на выборах. Мы видим, например, что избирательные кампании кандидатов, которыми выступали врио губернаторов, были идейно и содержательно очень скудны. Практически везде фигурировал один слоган в разных вариациях – работать на результат. Хотя результат избиратели не оценивают уже в качестве существенного. Даже кандидаты, которые согласованно шли от КПРФ или «Справедливой России», по сути, работали в той же логике. Вот, развитие, честность, результат – это слоган кандидата в губернаторы Орловской области от КПРФ.

Второй возможный сценарий – выход на управляемую двухпартийность. Идея не новая и уже не раз проваливавшаяся. Мне кажется, нет у нее шансов и теперь. Несмотря на то что сейчас четко обозначены, как мне кажется, лидирующие идейные фронты. Это, с одной стороны, левый популизм, а с другой – национально-патриотический консерватизм, что, в общем, стыкуется с глобальными трендами. А именно, с левопопулистской и, шире, популистской волной и с антиглобалистской волной, которая во многих странах мира оказывает существенное влияние на результаты выборов.  Но это, я бы сказал, не столько идеологические, сколько эмоциональные доминанты. А мы знаем, что в большинстве случаев на выборах решающее значение имеет именно эмоция, а не какие-то сугубо прагматические предложения. Вот подстроить какую-то систему лояльных власти партий под эту дихотомию – левый популизм и национальный консерватизм – практически невозможно. То есть тот национальный консерватизм, который доминировал уже в риторике многих представителей власти, в значительной степени себя исчерпал, как бы набил оскомину и уже не берет за душу. А левый популизм представителей власти в условиях, когда приходится сокращать бюджеты и затягивать пояса, выглядит искусственным. Ну и, конечно же, такая управляемая двухпартийность, невозможна по причине невозможности разделить, не важно, в плохом смысле или в хорошем, административный ресурс, тонко настроить эту систему поддержки провластных элит, так чтобы одни поддерживали одних, а другие поддерживали других. Поэтому при всей красоте этой конструкции, если вдруг она будет серьезно рассматриваться, то в очередной раз либо просядет, либо окажется бессмысленной, как это было с блоком Ивана Рыбкина или со «Справедливой Россией», которая существует и сейчас, но не в том виде, как задумывалась, не в качестве «левой ноги» провластной конструкции.

Третий возможный сценарий – это отказ от доминантной партии, партикуляризация партийного поля и выстраивание ситуационных коалиций под кандидатов или под формирование парламентского большинства. Собственно, для этого необходимы, безусловно, ослабление электоральных цензов, но и в то же время не полная их потеря, усиление роли кураторов внутренней политики в регионах и, условно, муниципалитетах, потому что там не всегда выражен четкий профиль. Потому что именно на местах и в регионах придется выстраивать какую-то индивидуальную, очень тонкую конструкцию. Собирать, может быть, в ручном режиме большинство из нескольких партий, которые существуют. Примерно такую конструкцию мы имели во второй половине 90-х, но вряд ли она опять-таки возможна сейчас. Потому что тогда было реальное многообразие экономических сил, политических факторов, которые действовали весьма автономно. Сейчас эта конструкция возможна, только если за такими разными политическими довольно-таки локальными партиями, будут стоять разные группы или кланы  федеральной властной элиты. Но если будет так, это неизбежно приведет не только к бурному возрождению политической жизни, но и к тому, что эти кланы между собой будут в гораздо более сложных и конфликтных отношениях. И вряд ли верховное руководство пойдет на такой шаг, на усиление конфликтности между различными группами еще и через партийное обособление. Но, возможно, власть может пойти на некую плюрализацию политической жизни. Решиться на ослабление фильтров и появление каких-то более или менее сильных, интересных игроков на заявительной основе. При этом, пожалуй, она по-прежнему будет удерживать режим определенных ограничений и сохранять командные высоты, и вообще допустит, скорее, частичную ротацию. Не исключено, полагаю, плановое ослабление «Единой России», ее кадровое обновление, переименование и переформатирование.

Это четвертый сценарий. Может быть, будут формироваться какие-то партии сверху. Собственно, речь может идти о новой левопопулистской партии, тем самым о партикуляции левого фланга. И может произойти замена «Справедливой России» и создание какой-то либеральной партии с ее представительством в парламентах отдельных регионов или больших городов. Потому что опять-таки результаты последних выборов показывают, что запрос на партии такого рода существует на ограниченном наборе территорий. Мы видим, что из регионов, где прошли выборы в местные заксобрания, из непарламентских партий только четыре раза кандидаты побеждали: это «Коммунисты России», по одному разу пенсионерские партии, и в крупных городах к ним добавляются «Гражданская платформа» и «Яблоко». То есть выраженного запроса на какие-либо партии идеологического профиля, кроме коммунистического, пожалуй, пока не существует.

Что я хотел бы сказать в завершение? Действительно, власть сама должна быть заинтересована в том, чтобы существенно обновить партийную систему. В частности, такой вопрос объективно стоит по причине все меньшей предсказуемости будущего более или менее лояльных партий системной оппозиции. Никто не знает, что будет в КПРФ после Зюганова, никто не знает, что будет в ЛДПР после Жириновского. Здесь фактор обновления тоже имеет существенное значение, но надо понимать, что все попытки власти выстроить конструкцию четко, по каким-то лекалам, оказывались неработоспособными. Выстроить по шаблону конструкцию оказывается невозможно. Все равно жизнь дает и свои сбои, и своих новых инициативных лидеров, если барьеры для их прохождения оказываются в той или иной степени ослабленными, снятыми. Если у них есть право, есть шанс открыть дверь в легальную «систему» парламентских партий, то именно это и приводит к модернизации партийной политики. Партийные системы все равно формируются самостоятельно в условиях современных да еще и глобальных трендов, при которых существующие десятилетиями партийные конструкции оказываются устаревшими и не работают, с одной стороны, а с другой – когда какой-то серьезной социальной опоры у них нет, как у политических партий в Российской Федерации. Наши левые партии не вырастают из профсоюзов, наши правые партии не вырастают из бизнес-ассоциаций или лоббистских групп малого предпринимательства. В потребительском обществе, когда избиратель хочет получить сразу все, в том числе и в партийной политике, предлагать ему ограниченный выбор, меню, которое составлено по жестким принципам и правилам, заданным кем-то сверху, такого рода механизм уже не сработает. Поэтому мы все-таки предлагаем заняться системной реконструкцией избирательного законодательства и дать шанс политической системе обновиться естественным путем.

 

Александр КЫНЕВ:

Евгений Григорьевич попросил меня вести дальше нашу дискуссию, чем я и воспользуюсь. Добавлю ремарку к тому, что говорил Андрей Максимов. Думаю, предложенные им сценарии станут актуальны к 2021 году, когда будет избираться Государственная Дума. Вряд ли это сценарии  года 2019-го. Я полагаю, что на ближайшую перспективу все-таки будет доминировать инерция. Будут попытки всё объяснить ошибками, недоработками. Мол, просто были плохие технологи, что-то делали неправильно губернаторы и так далее. Поэтому, на мой взгляд, в ближайший год реакция на прошедшую кампанию будет выражаться в ускорении персональных замен там, где лидеров еще не поменяли, в каких-то технологических корректировках. Плюс, конечно, как водится, власть всегда пытается работать с той угрозой, которую она видит сегодня, здесь и сейчас. Раз происходит усиление системной оппозиции, значит, власть будет бороться с системной оппозицией. Поэтому, скорее всего, на горизонте новые попытки усиливать тех же спойлеров, которых мы уже наблюдали. Это «Коммунисты России», КПСС, то есть те, кто откусывает чужие голоса.

Это очень важный момент. Нужно понимать, что вопрос голосования за «Коммунистов России», КПСС, которые по многим регионам либо взяли 5 процентов, либо балансируют на этом уровне, уже протестное голосование, и не только против власти. Это голосование против всей партийной системы. Потому что когда за «Коммунистов России» голосуют полтора процента избирателей, можно сказать, что они ошиблись. Когда голосуют 6, 7 или 8 процентов, это уже сознательное протестное голосование, и против КПРФ тоже. То есть люди сознательно голосуют за фрика, за политических клоунов, таким образом демонстрируя свое отношение к политической системе как таковой.

Поэтому власть будет это дробление голосов в ближайшей перспективе усиливать. Понятно, что попытка подраскрутить партии второго и третьего эшелона, с тем чтобы они откусывали протестные голоса, наиболее реальный сценарий. Лучше иметь семь оппозиционных партий, чем три, пусть много, но слабеньких, и пусть они воюют друг с другом. И здесь теоретически могут возникнуть какие-то лакуны для легализации несистемной оппозиции. Но если власть на это пойдет, то лишь в последнюю очередь. Если остальные сценарии не будут работать, от безысходности, и больше никак.

Возможно, могут предприниматься попытки сгруппировать эти партии второго и третьего эшелона в какие-то новые коалиции, скажем, с пенсионерами. Теоретически это возможно, но опять-таки власти было бы комфортно, чтобы то, что получается в результате, было довольно слабым. Возникает проблема популизма. Понятно, что популизм бывает левый и правый. И очевидно, что сегодня это как раз то, что способно привлекать голоса избирателей. Поэтому я думаю, что вероятность появления нового популистского проекта, в первую очередь, на замену ЛДПР, довольно высока. Популизм всегда разный и не повторяет прежний. Это всегда некая новая форма, но в разных популистах есть что-то общее, а именно попытка давать простые ответы на сложные вопросы. Поэтому я считаю, что в политической системе вполне могла бы оказаться ниша и для новых левых популистов, и для правых популистов. На замену, соответственно, ЛДПР и «Справедливой России». Но думаю, что это как раз будет по итогам 2019 года. Если будет понятно, что в 2019 году попытки просто «поменять что-то в консерватории», чуть поправить технологический механизм, не работают, тогда вероятность актуализации упомянутых сценариев резко возрастет. Но в ближайший год будут пытаться поправить ситуацию, ничего не меняя.

Мы пригласили высказаться по нашему докладу известных политологов Бориса Игоревича Макаренко и Андрея Михайловича Колядина. Пожалуйста, Борис Игоревич!

 

Борис МАКАРЕНКО (председатель правления Центра политических технологий):

«Главное, чего не хватает нашей партийной системе, чтобы быть работающей и настоящей, это реальной автономии и независимости от власти»

Спасибо, коллеги, всё очень интересно, комплексно, панорамно, стереоскопически. Можно и другие хорошие слова сказать, и с очень многим я согласен. Согласен я, в частности, с тем, что Александр Владимирович обозначил. А именно, что пенсионная реформа не причина протестного голосования, она триггер, усилитель трендов, среди которых рост запроса на, как сейчас говорят, справедливость. Не совсем справедливость, на мой взгляд, это скорее рост запроса на хорошую жизнь и усталость от плохой жизни.

Мы получили российский вариант популизма. В одном, главном, популистские  настроения у нас и на Западе не схожи. На Западе популизм выступает против многопартийного истеблишмента, против левоцентристов и правоцентристов, условно христианских демократов, социал-демократов. У нас популизм выступает против почти неразделенного властного истеблишмента, куда иногда рикошетом попадают, а иногда не попадают другие системные партии. У нас восстановился феномен, который в 90-е мы хорошо знали, а теперь забыли, феномен двух большинств – разные результаты президентских и парламентских выборов по причине разной мотивации голосующих. Президент – это серьезно, и за него голосуют с большей рациональностью. Это хозяин страны, это человек, который определяет курс, это гарант стабильности. И мы видели это голосование всего полгода назад за президента Путина. Там сработала главная функция любых выборов – ритуальная принадлежность к единой политической  нации. А вот за партии голосуют с меньшей рациональностью, но с большей эмоцией. Партии власти избиратель и так бы, наверное, сказал много нехороших слов, но пенсионная реформа это всё усугубила и прибавила.

Второе. Говорилось, по-моему, всеми содокладчиками, и я это полностью поддерживаю, что сентябрь 2018 года показал явную неадекватность партийной системы, причем, я бы сказал, в двух смыслах. Это неадекватность оппозиции и неадекватность партии власти. Партия власти перестала быть функцией от президента. Она стала, обращаясь к моему любимому произведению Стивенсона, мистером Хайдом. Власть – это доктор Джекилл, в котором есть и хорошее и плохое, и есть за что его ценить. А «партия власти» – мистер Хайд, «злая сторона» доктора Джекилла. Такой она была в 2011 году, когда 40 процентов россиян, по опросу Левада-Центра, называли «Единую Россию» партией жуликов и воров. Сложнее с так называемой системной оппозицией. По-моему, все трое выступавших употребили это понятие. А что это такое? Андрей Николаевич Максимов говорит, что системная партия та, которая не выходит за флажки. Если бы у нас флажки стояли все время в одном месте! Флажки-то все время перемещаются, причем непредсказуемо. Партии уже сами не знают, где эти флажки стоят, и власть не знает, куда эти флажки передвинуть. И после 8 сентября мы увидели, что понимания, где стоят флажки, на самом деле нет. Уж КПРФ, ЛДПР, сами вы приводили примеры, в поддавки играли, кандидатов выдвигали, не выдвигали, все равно не получается. Системная партия может набрать много голосов. А может она набрать на один пункт больше, чем «Единая Россия»? А вывести своего кандидата во второй тур? Вопросы риторические, на них никто не ответит, ни партия власти, ни оппозиция. Понятие системной партии, которое я всегда ненавидел из-за его полной бессмысленности, сейчас доказало эту бессмысленность окончательно, и с этим действительно надо что-то делать.

Почему еще проиграла оппозиция? Налицо «кризис жанра» у оппозиционных партий? Это не КПРФ, не ЛДПР, не их кандидаты победили. Им достались антисистемные, антиистеблишментские голоса, потому что просто больше доставаться было некому. Каждый из 4 проигравших выбора губернаторов вел отвратительную, с точки зрения политтехнологий, кампанию. Ошибки были, и вот работа над такими ошибками партией власти, возможно, будет делаться.

А теперь о будущем. Партийная система любой страны, азы напоминаю, основывается на устойчивых общественно-политических размежеваниях. Не только в России, во всех посткоммунистических государствах, включая такие вроде бы «образцы демократии» как Словения, Чехия, Словакия, эти общественно-политические размежевания не работают. В России не работают еще в большей степени, чем во многих других странах, где есть хотя бы формально многопартийные системы. В России, по большому счету, работает одно размежевание – «власть» и «не власть». Что такое власть, всем понятно, что на бытовом уровне, что на политологическом. А что такое «не власть»? А всё, что в понятие «власть» не входит. Слово «оппозиция» здесь не годится, потому что ну какая «Справедливая Россия» оппозиция? Они не оппозиция, они «не власть». Именно на том, что они «не власть», они получили свою долю голосов, и справедливо замечание Александра Владимировича, что полтора процента за «Коммунистов России» это случайность; есть доказательства, что избиратели просто перепутали КПРФ и «Коммунистов России», например, в 2016 году. А сейчас это уже не так. КПРФ – это партия корпоративистской системы, слишком близкая к власти, а потому избиратель ищет альтернативы ей в поле «не власти».

Исходя из этого, что следует? Первое: о сценариях, которые Андрей Николаевич обозначал. Двухпартийность партии власти исключена, думаю, категорически по двум причинам. Во-первых, поскольку партия власти есть партия бюрократическая, а бюрократия играть на двух регистрах не умеет. Во-вторых, двухпартийность подразумевает, что партии друг от друга чем-то должны отличаться. В России никакие понятия – либерализм, популизм, левые, правые, социализм, – не работают. Главный месседж партии власти – это «Мы  власть, часто хорошая, местами не очень», и именно за это и голосуют. А попытки выстроить левую или правую патриотическую  социалистическую партию и вообще попытки искусственно создать такую партию  в любом сегменте политического поля обречены на провал. Будут политтехнологические ходы по коррекции партийной системы, они здесь перечислялись. Только надо понимать, что эффективность этих ходов будет плюс-минус 5–10 пунктов. Там, где губернаторам не хватило несколько пунктов до победы, всё можно списать на просчеты, ошибки политтехнологов, самих кандидатов в губернаторы. И такие ошибки можно подправлять, но эффект будет ограничен. Сейчас подается как ноу-хау, что Кожемяко хочет идти как самовыдвиженец, Господи, да знают все, что он от власти. И любой кандидат в губернаторы, который скажет, что «я не от «Единой России», никого, кроме собственной команды, в заблуждение не введет. Губернатор – это «власть», и это единственное размежевание, которое работает.

Почему у меня не просто скепсис, а глубочайший ступор по поводу перспектив партийной системы? Потому что реформировать корпоративистские управляемые партии не получится. Потому что передвигать флажки, за которые партиям нельзя заходить, становится все труднее и труднее. А чтобы создавать систему с настоящими партиями, надо согласиться с одной простейшей вещью, с которой, собственно, в любом учебнике политологии начинается глава про партии: партия – это  автономное объединение граждан. Это объединение сегмента элиты, автономное от других сегментов, и в том числе от власти. Кто у нас сейчас из партий автономен? Начинайте с «Единой России». Это главное качество, которого нашей партийной системе не хватает, чтобы быть работающей и настоящей. Как это качество обрести?!? Извините, я не должен был на этом заканчивать, но по-другому не могу. Спасибо за внимание.

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо, Борис Игоревич. Следующий Андрей Михайлович Колядин. Он человек очень компетентный, работал и в региональных администрациях, и в администрации президента, был заместителем полпреда в Уральском федеральном округе.  Пожалуйста!

 

Андрей КОЛЯДИН (член правления Российской ассоциации политических консультантов):

«Если внутренняя политика не вернется в нашу жизнь с помощью кардинальных реформ, власть будет принуждена вернуть ее под напором снизу»

Сегодня мне позвонили журналисты и задали интересные вопросы. Первый был такой: «Сложился запрос общества на создание двухпартийной системы, народ этого требует, а вы как к этому относитесь?». Второй вопрос был  следующий: «Что вы думаете о планируемой в ближайшее время отмене избрания губернаторов?». Я, честно говоря, был обоими вопросами удивлен. По поводу первого я сказал: «С чего вы взяли, что общество вообще нуждается в изменении партийной системы, что оно думает о партиях, как, впрочем, и о депутатском корпусе?» Дейтвительно, если Госдуму закрыть и не рассказывать об этом полгода, никто об этом не узнает и не забеспокоится. То же самое примерно с партиями. То есть партии, которые объединяют народ, защищают его, дают социальные лифты, борются за власть, через которые можно прийти к каким-то собственным достижениям, – конечно же, эти партии интересуют народ, и люди готовы в них активно участвовать. Партии, которые по сути своей являются единым образованием (это ЕР, КПРФ, ЛДПР и СР) и выполняют функцию легитимизации действий исполнительной власти, а исполнительная власть придумывает некие решения, выдает их партиям, те хлопают в ладоши и говорят, как это правильно было придумано, – так вот, эти партии народ не интересуют.

Партии должны играть совершенно другую роль. В каждом уставе написано, что задача партии «борьба за политическую власть». И когда партии заявляют, что они не будут участвовать в политической борьбе, чтобы не обострять политическую ситуации, я впадаю в некий ступор, потому что тогда, наверное, нужно выращивать капусту, как это делали мудрые цезари в некоторых случаях.

Почему у меня большие сомнения относительно того, что при действующей власти с партийной системой будут какие-то изменения? Потому что власть абсолютно устраивает роль современных партий в той политической системе, которая сложилась. Это, повторяю, роль легитимизации действий исполнительной власти, всяческая поддержка ее с разных сторон. Я думаю, что те партии, которые попытаются вспомнить о том, что в первом пункте их устава написано о борьбе за политическую власть, будут испытывать определенные сложности. Как «Партия Дела», например, которая пытается сейчас пройти на муниципальные выборы, а ее раз за разом останавливают. Хотя мне кажется, что это провластная партия с неким националистическим уклоном. Руководитель ее и идейный вдохновитель Константин Бабкин, предприниматель, глава Ростсельмаша. Кто, казалось бы, больше за Россию, за экономику и за все остальное? Бабкин даже в свое время выступал против вхождения России в ВТО. Поэтому я думаю, что если будут происходить какие-то изменения в партийном строительстве, то ЛДПР объединят со «Справедливой Россией», чтобы процесс какой-то происходил. Еще кого-нибудь с кем-нибудь объединят, КПРФ с кем-нибудь могут слить, создать демократическую партию, чтобы не мешалась под ногами. Но функции она будет выполнять те же самые. То есть ей будут ставиться сверху задачи, а она будет с готовностью их выполнять.

Я не думаю, что в обозримом будущем произойдут изменения в партийной системе, те, о которых здесь говорилось. То есть не будет партии как автономного объединения людей, с борьбой за власть, предоставлением возможности каждой из партий в случае выигрыша выдвигать своих кандидатов в правительство, создавать коалиционное правительство.

По поводу назначения губернаторов. Думаю, что это теоретически может случиться, как это ни странно звучит. Я это слышу периодически, бывая в разных кабинетах. Мне говорят, зачем тратить такие деньги, зачем тратить силы, все равно президент поцелует в лоб очередного молодого технократа и в 90 процентах эти молодые технократы становятся руководителями. Тем не менее, я думаю, что если это случится, это будет одна из главных ошибок, которую власть совершит на данном этапе. Почему? Потому что демократические принципы – это способ разделения ответственности между властью и народом. Не будем сейчас говорить о муниципальных фильтрах, межэлитных договоренностях. Если тот политический процесс, вернее, политический протест, который сейчас формируется в обществе, тот запрос на обновление, который перед выборами президента набирал уже за 50 процентов, а сейчас ближе к 70, не канализировать через выборы в какой-то механизм выдвижения нормальных людей, которые начнут занимать места в муниципалитетах, среди мэров, губернаторов, то через некоторое время сложится ситуация, когда за все ответственен президент. И она уже сложилась объективно. Когда президент выступает на прямой линии, поступают миллионы звонков. Ему жалуются на плохие двери, на разбитые дороги и на все остальное, и никто не говорит о том, что есть мэры, губернаторы и они имеют какое-то отношение к власти. Если не будет выборов, если не будет разделения власти между федеральным центром и муниципалитетами, мэрами, губернаторами, то через некоторое время это приведет к печальным результатам для нашей политической системы.

Я согласен во многом с предыдущими докладчиками и считаю, что если сейчас не убрать барьеры для свободных выборов, для того, чтобы могли выдвигаться харизматики, чтобы люди могли сами выбирать, кто им нужен в качестве руководителя, то через некоторое время образуется политический тупик. Потому что когда есть много еды, есть деньги на гулянья, на путешествия в Египет и так далее, народ еще может согласиться с тем, что вокруг происходят некие политические преобразования без него. Но в настоящий момент мы видим, что многие люди не участвуют просто ни в каких предвыборных процессах и резко сокращается  количество граждан доверяющих власти, желающих голосовать. Соответственно мне кажется, что нужно сподвигать власть на то, чтобы она об этом помнила и пыталась что-то изменить. Потому что последние годы, если вы обратили внимание, например, у президента ни в обращениях к Федеральному Собранию, ни в прямых линиях и даже в его предвыборной речи никакого политического блока нет вообще, это отсутствовало как данность.

То есть президента эта тема не интересовала. Либо ему просто не представляли эту тему. Мы много узнали о ракетах, которые летают со сверхзвуковой скоростью. Мы много узнали о международном мире, об экономике, о цифровой экономике, но абсолютно ничего не было о той политической надстройке, которая является важной для развития любого государства. Поэтому если внутренняя политика не вернется сейчас в нашу жизнь с помощью определенных реформ, причем довольно кардинальных, власть будет принуждена ее вернуть иным способом, под напором снизу.

Год назад я работал в довольно крупном учреждении при власти и в одном интервью сказал, что партия «Единая Россия» политический труп, но на ее реанимации можно неплохо заработать. После этого меня пригласили в высокие кабинеты и спросили: «Почему ты это сказал?». Я ответил, что это правда. Мне возразили: «А кто тебе разрешил говорить правду?». После чего отправили в свободное плавание. Это я к тому, что действительно внутреннее устремление власти – сохранить всё как есть, и это печально. Потому что нужно менять политику, время пришло. Если сейчас не начать менять внутриполитические процессы, потом можно не успеть.

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо, Андрей Михайлович. Уважаемые коллеги, просьба задавать вопросы, высказываться. Давайте исходить из пяти минут на выступление. Пока есть два желающих выступить. Первый Омар Фаризов, второй Дмитрий Катаев. Пожалуйста!

 

Омар ФАРИЗОВ:

«Изъяны российской партийной системы во многом объясняются тем, что гражданское общество в нашей стране, начиная с 1991 года, формировалось сверху»

Добрый вечер, коллеги и друзья! Я заместитель председателя правления регионального отделения организации «За честные выборы» и член совета ассоциации «Гражданский контроль». Хочу поблагодарить Евгения Григорьевича за приглашение участвовать в этой замечательной дискуссии. Она носит не только практический, но и научный, исследовательский характер. И хотел бы поблагодарить всех, кто внес вклад в развитие системы выборов в нашей стране.

Безусловно, все, о чем здесь сегодня говорилось докладчиками, актуально для нашей политической жизни. С моей точки зрения, стоило бы сделать особый акцент на то, что в нашей стране после 1991 года построение гражданского общества все-таки шло сверху. Хотя, конечно, как мы сами понимаем, в классическом варианте гражданское общество строится снизу. Соответственно все дальнейшие выводы о том, что касается той партийной системы, которую мы сегодня имеем, не могут не учитывать то обстоятельство, что гражданское общество у нас по определению строится сверху. Тем не менее, активные процессы в этом направлении идут, и мы видим, что люди стараются участвовать в управлении страной и построении гражданского общества.

Хотелось бы обратить внимание на экономическую составляющую доклада. Мы понимаем, что системные партии, которые представлены сегодня в Государственной Думе, это, безусловно, инструмент управления страной, который оказывает влияние и на те вызовы, с которыми мы встречаемся на международной арене. К сожалению, этот фактор не был здесь отражен. Мы живем не в безвоздушном пространстве, и наша избирательная система и партийная система так или иначе влияют на всё, что происходит с нами при реакции на нашу деятельность извне. Если говорить об экономической составляющей, то, в частности, в докладе прозвучала мысль, что «Единая Россия», КПРФ, ЛДПР это, по сути, одно. Но почему же такие результаты, которые были сегодня представлены, получили эти партии, и, в частности, «Единая Россия»? Мне не хватило такого анализа.

С моей точки зрения, в докладе хорошо было бы коснуться тех законов, которые были приняты Госдумой за исследуемый период, в том числе закона о пенсионной реформе. Как говорится, по делам их судите их. Я уже не говорю о законе об иностранных инвестициях. Собственно говоря, это законы, которые укладываются в терминологию либеральной экономики, а не плановой. Тем более было бы полезно их разобрать. Спасибо за внимание.

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо. Следующий Дмитрий Иванович Катаев. Просьба укладываться в регламент.

 

Дмитрий КАТАЕВ:

«Многое в политической ситуации зависит от того, будет ли власть раскалываться, а оппозиция консолидироваться»

Спасибо. Данные, которые привел Аркадий Ефимович, хорошо сочетаются с тезисом Бориса Макаренко, что у нас в России сейчас две партии – власть и не власть. Я полностью с этим согласен. Сказать, что есть власть и оппозиция, было бы, наверное, не точно.Теперь все зависит от того, будет ли власть раскалываться и будет ли оппозиция консолидироваться. Это не обязательно уличные акции в их традиционном виде, которые пока вряд ли будут возможны. Есть и другие формы выражения общественного мнения, типа «Белого кольца», символических наклеек на одежде и стенах и т. д. Но все это возможно только при активном участии интеллигенции. Это настоящая элита общества, хотя власти она, к сожалению, не имеет.

Так вот, если сообща нам удастся заставить власть пойти по тому пути, на который надеется Аркадий Ефимович, и вынудить ее на некие политические послабления, то что, прежде всего, важно? Московские выборы! Они могут оказаться в этом случае судьбоносными. Сейчас основные препятствия для успеха оппозиции – большое количество необходимых подписей для регистрации кандидатов и традиционный произвол при обработке этих подписей. Но с этим не так уж трудно справиться, если есть желание, конечно. Я бы подчеркнул одну вещь, которую пока не замечают. Выборы в одномандатных округах  могут быть для оппозиции успешными, только если они двухтуровые. Добиваться двухтуровых выборов – такая же первоочередная задача оппозиции, как добиваться нормальной регистрации кандидатов через сбор подписей. На прошлых выборах в Мосгордуму, если бы были двухтуровые, они прошли бы в 28 округах из 45, и у 19 кандидатов, занявших первое место в первом туре, были приличные шансы победить во втором. То есть Московская городская дума была бы совсем другой по составу, чем сейчас. Хотя большинство мандатов и осталось бы у «Единой России». Сейчас ситуация в этом смысле пока благоприятная, поскольку есть время для упреждающих действий оппозиции.

Если это все не получится, если не сумеют консолидироваться оппозиция и интеллигенция, центр активности переместится из Москвы в регионы. Просто потому, что в Москве политическая жизнь будет плотнее заглушена, а где-нибудь в регионах обязательно прорвется. К этому тоже надо заранее готовиться и поддерживать общими усилиями; это второе направление ближайшей работы. Спасибо.

Александр КЫНЕВ:

Кто еще просит слова?

 

Игорь ЧУБАЙС:

В выступлениях было много любопытных наблюдений, тем не менее большинство ораторов, казалось бы, подходили к адекватной постановке проблемы, но так и не подошли. На мой взгляд, главный вопрос состоит в том, можем ли мы, а если можем, то когда и каким образом, перейти к нормальным, честным, открытым, демократическим выборам под международным контролем. Только это приведет к изменению ныне существующей, деградировавшей и тупиковой политической системы. Если этот вопрос не обсуждается, то все остальное, по-моему, просто теряет смысл. Что толочь воду в ступе, видя, как все проваливается каждый день?

Второй вопрос. У нас 20 миллионов человек уехали из страны. Кто остался? А поскольку в выборах участвуют примерно половина избирателей, то насколько вообще репрезентативны те, кто голосует? Они представляют избирателей или это какие-то полумаргинальные группы? Мне лично кажется, что люди с образованием просто не участвуют в выборах. Как соотносятся структура избирателей и те, кто реально приходит на выборы?

 

Александр КЫНЕВ:

Пожалуйста, следующий вопрос. Мы ответим на них в заключение дискуссии.

 

Сергей КРАСАВЧЕНКО:

«Избирательная система в России меняется в зависимости от того, как меняют условия “игры в выборы” те, кто хочет сохранить ситуацию неизменной по сути»

У меня тоже   несколько вопросов. Первый. Мы выслушали  три сообщения в рамках, как выяснилось, одного доклада.  Какова цель этого доклада? В традициях обсуждений, устраиваемых «Либеральной миссией», дискуссии, направленные на решение задач общества, страны  и ее граждан. При всем уважении к сегодняшним содокладчикам, мне кажется, что за исключением первого выступления, когда Александр Владимирович прекрасно осветил ситуацию и раскрыл шансы на изменение партийной и избирательной систем, сообщения его коллег свелись к  обоснованию и формулировке  рекомендаций  субъектам действующей ныне власти. А именно, что надо сделать, чтобы они остались у власти. Может быть, просто регламент не позволил раскрыть ситуацию полнее? Но факт: глубоких размышлений и серьезных предложений, учитывающих интересы общества и граждан, мы не услышали.

И в связи с этим у меня второй вопрос к уважаемым экспертам. Учитывают ли они при определении перспектив развития избирательной, общественно-политической и партийной систем современное социально-экономическое состояние страны, находящейся, как многие признают, в кризисе? Как можно тратить время на рассмотрение перспектив слияния компартии, «Справедливой России» или ЛДПР еще с кем-то, если мы не знаем, что будет через три года с доходной частью бюджета? Мы не знаем, каким будет общественное мнение. И справедливо здесь прозвучали опасения, не перейдет ли тогда инициатива к неуправляемым силам.

И третий вопрос. С 2004–2005 годов избирательная система в России неоднократно менялась в зависимости от того, как меняли условия «игры в выборы» те, кто хотел сохранить ситуацию неизменной по сути. Просчитали высокие электоральные шансы партии «Единая Россия» – отменяют мажоритарные округа. Меняется ситуация, падает рейтинг «Единой России», что делает Государственная Дума под руководством администрации президента для того, чтобы выиграть очередные выборы? Сужают пропорциональную систему, вводят мажоритарные округа. Появляется Навальный с его, увы, так и не состоявшейся партией – бьются за то, чтобы вернуть графу «Против всех», надеясь, что она станет спойлером у определенной общественно-политической силы.

Итак, кто  же определяет перспективы избирательной системы? По-прежнему ли она будет подчиняться тем же фокусникам, которые  решают одну задачу: не как улучшить избирательную и в целом общественно-политическую систему, а как опять всех обмануть? Мол, не получается с «Единой Россией», давайте по-другому назовем. Пусть будет Общенародный фронт. И собираются разные форумы, на которых всерьез обсуждают, как  в очередной раз заставить избирателя проголосовать нужным образом. 

И последний вопрос к Александру Владимировичу. Вы сказали, что КПРФ, особенно в регионах, сильно помолодела. Тридцатилетние кандидаты в Хабаровском крае…

 

Александр КЫНЕВ:

В Хакасии почти везде.

 

Сергей КРАСАВЧЕНКО:

Еще совсем недавно, мы помним, Зюганов с трудом находил хоть одно молодое лицо, чтобы поставить этого человека рядом с собой и пожилыми соратниками, давал ему высокую должность в партии или фракции. Как после 25 лет рыночных отношений и демократической власти у нас вдруг  произошел такой резкий приток молодых в КПРФ? Либо это карьеристы, которые приходят туда, зная, что это системная партия и через нее быстрее можно занять какую-то высокую позицию на региональном или федеральном уровне. Либо более серьезная вещь. А именно, появился целый пласт молодых людей, которые начинают искренне разделять левые взгляды, причем в идеологии КПРФ, и декларировать левый популизм. Так  что же, надо быть готовыми к тому, что вскоре мы столкнемся с новым старым «марксистско-ленинским» движением? Спасибо.

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо. Пожалуйста, кто еще хочет взять слово?

 

Елена ГУСЕВА:

В докладе не была затронута проблема аффилированности практически всех средств массовой информации, и федеральных, и региональных, с властью. Если эта практика не поменяется, вряд ли мы получим изменения партийной системы – при полной зависимости СМИ от власти.

Еще. Мне кажется, что объединять КПРФ и ЛДПР странно, потому что КПРФ – это все-таки левая идеология, а ЛДПР – это личность Жириновского. То есть надо учитывать субъектность прогнозируемых процессов.

Третье. Мы все в курсе статьи Зорькина, да? Он как бы там говорит, что Владимир Владимирович не сможет пойти на пост президента в 2024 году. И, в принципе, речь идет о том, что смещение функций власти может произойти в сторону парламента. А Путин может занять пост его главы. Может быть, тогда и партийная система начнет меняться?

Теперь по поводу муниципальных фильтров. С моей точки зрения, это, по сути, двухступенчатые выборы, отнюдь не прямые, поэтому надо оспаривать, мне кажется, в судебном порядке вообще наличие этого самого сильного сейчас барьера на всех выборах. И последнее. Мы вообще здесь рассматриваем только внутренние факторы, а существуют еще внешние. Мы их вообще не касаемся. Я имею в виду, что будет со страной с учетом изменения внешнеполитических реалий.

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо. Есть еще реплики, вопросы?

 

Андрей НЕЧАЕВ:

Мы помним, что выборы 2011 года с сильным протестным эффектом, вызванным неудовлетворенностью их результатами, закончились недолгим, но все-таки явным потеплением и послаблением – и электорального законодательства, и законодательства о создании партий и так далее. Чем закончится в итоге, на ваш взгляд, нынешнее протестное голосование? Неким потеплением или, напротив, закручиванием гаек?

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо. Еще вопросы?

 

Арсений ТОМИЛИН:

Я студент факультета права Высшей школы экономики. Здесь упоминали об избирательных блоках. В прошлом году Владимиру Владимировичу задавали вопрос о блоках, а в 2012 году в послании Федеральному Собранию он сам о них говорил, что нужно подумать, взвесить за и против и решить, стоит ли их вводить опять. Насколько реальной вам видится перспектива возвращения этого института и какие изменения это может повлечь? И второй вопрос касается Избирательного кодекса. Если я правильно услышал, то на него существует запрос. Какие качественные изменения могут быть представлены в этом кодексе, если мы говорим не просто о кодификации? Спасибо.

 

Александр КЫНЕВ:

«Любая кампания давления со стороны власти на системную или несистемную оппозицию может привести к тому, что прагматики будут вымываться, а доля радикалов возрастет»

Если желающих выступить больше нет, несколько слов в заключение, в том порядке, как мы выступали.

Сначала уточню, что это за доклад, который мы представили здесь.               Аркадий Ефимович, Андрей Николаевич и я последние шесть лет каждый год публиковали подробные мониторинговые отчеты в рамках проекта Комитета гражданских инициатив. На основе наших докладов выходили книжки, они доступны в электронном виде, а некоторые есть и в печатном. В этом году проект перешел под эгиду «Либеральной миссии», и сам мониторинг, и итоговый продукт, который его завершает. Все наши доклады есть на сайте фонда. Отчасти мы, конечно, делаем эту работу для истории, потому что время проходит быстро, а если ты не успел все это зафиксировать, проанализировать, записать, то потом восстановить всё тяжело, почти невозможно. Аудитория нашего проекта – это общество, это и власть, то есть все те, кому это интересно. И надо понимать, что всегда это большая дилемма для эксперта: советовать что-то в итоге или не советовать? Мы анализируем процесс, видим в нем какие-то закономерности, пытаемся делать свои выводы, ставить какой-то диагноз. Кому и что мы можем советовать в данной  ситуации? Естественно, мы пытаемся прогнозировать, что в этой ситуации может делать власть, это понятно и разумно. Мы пытаемся подсказывать, может быть, те решения, которые нам кажутся правильными, и убедить власть в том числе, что эти решения могут быть ей тоже выгодны. Мы пытаемся найти некую сбалансированную точку, которая была бы полезна и обществу, и стране, и в то же время стараемся, чтобы власть могла на это как-то согласиться. Ищем для этого аргументы, приводим плюсы и минусы и так далее.

Ждать от экспертов, что они будут выступать в качестве «Свободы на баррикадах», бесконечно клеймить и ничего не предлагать, наверное, не стоит; все-таки у экспертов другая функция. Поэтому я считаю, что мы выполняем ту работу, которую эксперт должен выполнять. И главная задача эксперта – это анализ, выводы, а что касается рекомендаций, то важна попытка предложить то, что реально. У меня тоже есть свои мечты и представления о том, какой должна быть идеальная избирательная система в России. Но я убежден, что эти представления малореальны в ближайшей перспективе. Да, мы можем какие-то вещи улучшать, но добиться явных сдвигов, каких я бы очень хотел, точно не получится.

Теперь к вопросам. Спрашивали по поводу КПРФ. Знаете, в этой партии люди очень разные. Почему то, что происходит сейчас, не происходило раньше? Этот процесс идет постепенно. Надо сказать, что за последние 15 лет по многим регионам уже прошла не одна волна замены менеджмента руководства организаций КПРФ. Сейчас это резко усилилось и ускорилось. Ну, во-первых, есть сугубо поколенческая вещь, практически все старое руководство компартии, которое было  в конце 90-х годов, просто выбывает по возрасту, а многие уже уходят из жизни. Во-вторых, с 2000 года мы живем в эпоху нынешней политической реальности. Это время достаточное для прихода в политику нового поколения. Кто эти люди? Среди них много преподавателей, много представителей интеллигенции, представлен малый бизнес, средний бизнес, много юристов, кстати, специалистов по электоральным вопросам, есть журналисты. Людей высокого статуса там почти нет. Часть из них прагматики, часть нацелены на карьеру. Но есть и идеалисты. И могу сказать, что доля идеалистов достаточно большая. Вот, на мой взгляд, кстати, Коновалов, который в Хакасии вышел во второй тур, в большой степени идеалист. Ищенко, который в Приморском крае едва не выиграл выборы губернатора, притом что он бизнесмен и довольно прагматичен, тоже во многом идеалист. То есть не все в этом так однозначно.

Если внимательно посмотреть, что такие кандидаты говорят и что они думают, можно отметить, что они похожи на современных европейских леваков. Там что-то есть от «Подемоса» испанского, что-то от других молодых левых популистов. И в этом смысле Россия часть общего мирового процесса. И было бы странно ожидать, что она окажется в стороне. Что из этого получится, я не знаю, но могу сказать только одно. Сейчас очевидно, что власти будут пытаться давить на КПРФ, опасаясь ее чрезмерного усиления. Давить по-разному – устраивать информационные войны, кого-то запугивать, кого-то подкупать, как у нас любят и как умеют.

На практике, на мой взгляд, это будет вести к тому, что любая кампания подобного давления, как мы уже видели, скажем, с несистемной оппозицией и системной, может привести к тому, что прагматики будут вымываться, а как раз доля радикалов будет расти. Поэтому я думаю, что чем сильнее власть будет давить на коммунистов, тем сильнее будет радикализация внутри и тем больше будет усиливаться роль молодого поколения, потому что одно дело это старое руководство, которое привыкло сидеть в удобных кабинетах, получать госфинансирование и делиться портфелями. Им проще и комфортнее пойти на планерку в администрацию президента и там все решить. Да, чем тратить время и силы, их у некоторых уже нет, на реальную борьбу, ходить на митинги, собирать подписи или что-то еще делать.

Поколение молодое совсем другое, в том числе и по причине своего бэкграунда, и по энергетике. У них есть амбиции, у них есть желание что-то делать, и договариваться с ними будет намного тяжелее, чем со старой номенклатурой, которой уже ничего не надо и у которой все в жизни хорошо. И чем дальше, тем договариваться будет тяжелее, на мой взгляд. И, кстати, это мои субъективные оценки, но то, что я вижу на местах, общаясь с теми же молодыми коммунистами или с молодыми навальнистами, на мой взгляд, тот же процесс. То есть это примерно одна и та же страта, один и тот же запрос, примерно те же представления о справедливости, о будущем и так далее.

Я не вижу радикальной разницы между той молодежью, которая идет сейчас в КПРФ в регионах, и той молодежью, которая идет в штабы Навального. Во многих регионах они спокойно взаимодействуют и общаются, организуют совместные акции, и эта смычка присутствует, так что это единый процесс вызревания некого нового сообщества. Причем, что интересно, старые политические элиты и вот эти новые часто совершенно не взаимодействуют. Скажем, приезжаю в регион, встречаюсь там с уважаемыми экспертами, которых знаю многие годы. Спрашиваешь, как ситуация в регионе. Обсуждается все что угодно, обстановка в администрации, кто с кем конфликтует, какие отношения у губернатора с мэром, какие технологи на кого работали. А что там с молодыми, с навальнистами, с коммунистами? Да, говорят, не знаю, какие-то молодые люди иногда собираются, даже не знают, как их зовут. То есть традиционная элита и традиционная ее обслуга и это новое поколение почти не пересекаются.

Это тоже интересный момент, и могу сказать, что нечто похожее происходит и в науке. Скажем, есть старая профессура, а есть молодое поколение исследователей, и здесь тоже пересечений мало. Я думаю, это социокультурный тренд, не знаю, к чему он приведет. Вспоминается Франция 60-х годов ХХ века, много что может вспоминаться, но, на мой взгляд, то, что контакта между старыми элитами и этим новым поколением нет пока, для меня очевидно. Теперь пусть мои коллеги скажут о том, что им ближе. Спасибо.

 

Аркадий ЛЮБАРЕВ:

Был вопрос о явке, мы это сейчас не отразили. Безусловно, явка была низкая, и уже это не вполне репрезентативно. Я хотел обратить внимание на другое. То, что мы видели в Иркутской области во втором туре, произошло еще в трех регионах в этом году. Когда явка во втором туре возрастает, и возрастает в первую очередь за счет крупных городов, это значит, что люди, которые не пошли голосовать в первом туре, потому что они не верили в то, что их голос что-то значит, увидев, что на самом деле голос что-то значит, затем идут. И результат для действующей власти оказывается плачевным. То есть если действительно это послужит уроком и люди будут уже в первых турах, тем более на тех выборах, где нет второго тура, сразу идти голосовать, то результат будет, наверное, и более репрезентативным, и более оппозиционным.

Теперь что касается перспектив партийной системы. Вот что я еще подумал и вспомнил, когда слушал выступления. Все-таки влияние избирательной системы, избирательного законодательства на партии достаточно велико, но оно известно, об этом уже есть много работ. И потому, наверное, действительно нужно думать, в первую очередь, об избирательном законодательстве, и если оздоровится избирательное законодательство, то и партии, по-видимому, начнут меняться.

Был вопрос по поводу Избирательного кодекса. Тут ситуация не совсем стандартная. Есть официально заказанная Московскому университету работа над Избирательным кодексом. Но от людей, которые этот заказ выполняют, я слышу разговоры, что мы ничего принципиально менять не будем. То есть это задача чистой кодификации, чисто юридическая задача, которая почему-то, да нет, понятно почему, поручена факультету политологии. Но параллельно, во всяком случае, как Элла Александровна обещала, будет запущено обсуждение проблем в рабочей группе при администрации президента, и здесь уже речь пойдет именно о политических вопросах, о том, что действительно можно изменить.

У нас еще в 2011 году был подготовлен собственный проект Избирательного кодекса, и о тех предложениях, которые там есть, мы готовы и сейчас говорить, но это действительно идеал, который, наверное, недостижим. По крайней мере, можно хотя бы пытаться о нем напомнить, чтобы в дальнейшем достичь какого-то компромисса.

Нужны ли власти изменения? Об этом говорил Андрей Михайлович Колядин. Вижу, что у власти есть запрос на перемены, именно потому, что, как когда-то говорили классики, «верхи не могут управлять по-старому». Единственный вопрос: насколько это там все осознано, если учесть, что Андрея Михайловича, как он нам сказал, оттуда убрали. И, тем не менее, есть надежда, по крайней мере, с какой-то частью представителей власти, эти вопросы обсуждать и доказывать, что это в их интересах сейчас – внести некоторую либерализацию, чтобы потом не произошло обвала. Это к вопросу Андрея Нечаева. Спасибо.

 

Андрей МАКСИМОВ:

Я так понимаю, что основные вопросы уже нашли ответ, поэтому скажу несколько фраз, которые объединяют и смысл нашей работы, и то, что мы хотим по-крупному предложить, и то, на чем нам хотелось бы сделать акцент. Смысл, по большому счету, состоит в том, чтобы переломить ту тенденцию, когда у нас выборы и партии являются инструментами трансляции установок, отчасти легализации результата, который кем-то спланирован, и превратить их, прежде всего, в инструменты обратной связи. Нам представляется, что в нынешних условиях система уже не может работать по-прежнему. Она требует кардинального обновления, и смысл этого обновления состоит в том, чтобы дать возможность, прежде всего, проявиться тому гражданскому обществу, которое у нас сегодня формируется. Было высказано мнение, что у нас гражданское общество, так же как и партии, сформировано сверху. Я бы с этим поспорил. У нас…

 

Реплика: 

Так было, но сейчас другая тенденция…

 

Андрей МАКСИМОВ:

Сейчас тенденция совсем другая. Ее не было несколько лет назад, десять-то уж точно. Мы, когда говорили о гражданском обществе, вели речь о каких-то крупных организациях, которые тоже в нескольких сетях были сформированы на основе грантовой поддержки, либо известных фондов, либо государства, и так далее. На протяжении последних трех, пяти, семи лет мы фиксируем иную тенденцию. Идет всплеск локальной самоорганизации, не только в городах, но и в селах, активно растут институты жилищного самоуправления, самоорганизации, ТОСы, инициативные группы, потом из них рождаются неполитические организации. С нашей точки зрения, именно рост этой низовой активности, прежде всего все-таки в городах, сегодня формирует некий фундамент для того, чтобы снизу менять эту партийно-политическую систему. То есть, конечно, у нас нет сегодня никаких сетей, на основе которых могли бы сформироваться нормальные политические партии. У нас их нет, нет даже неких организационных структур, они уже разрушены. Еще в 90-х годах были, во всяком случае, независимые группы политических активистов. Я не имею в виду в данном случае навальнистов и не имею в виду молодых политиков, а имею в виду то, что были структуры, которые формировались в одних партиях, например. Затем партия себя исчерпывала, часто очень быстро, но эта организационная структура себя воспроизводила по соседству в какой-то другой, например, политической партии и находила себя.

Сегодня, кроме команд политтехнологов и кроме, пожалуй, четырех организационных структур, очень слабых, в значительной степени ослабевших за эти годы, в четырех парламентских политических партиях, у нас таких ресурсов практически не осталось. Нет той клетчатки, из которой можно сформировать организационные партийные структуры. Но именно в гражданском обществе эта клетчатка сформирована. Причем она не жестко политизирована, новые активисты весьма конструктивны, они могут решать вопросы на местном уровне и готовы брать на себя ответственность. Вот если мы, грубо говоря, не будем увлекаться созданием каких-то верхушечных партийных или политических конфигураций, а дадим возможность на локальном и затем на региональном уровне сделать выборы, о чем говорил Андрей Михайлович Колядин, позволим сформироваться новому корпусу конструктивных политиков через выборные механизмы, только на этой основе может проводиться конструктивная политика на федеральном уровне. То есть если мы вернем прямые выборы мэров, у нас появятся люди, которые вполне могут затем стать губернаторами. Если мы снимем или ослабим муниципальный фильтр, то, может быть, в каком-то регионе, условно говоря, появится политик, который не лоялен, руководитель, который не слушает установок федерального центра. Зато мы, по большому счету, на гребень вытащим тех политиков, которые в достаточной степени созрели. Которые не являются ни техническими кандидатами, ни кандидатами, которые вышли в лидеры только потому, что они смогли оказаться в КПРФ или в ЛДПР случайно в это время, в этом месте, будучи совершенно не готовыми к управлению регионами.

То есть если мы выстроим механизмы конкуренции управленцев и политиков, прежде всего, именно на местном региональном уровне, это позволит сформировать новую конфигурацию для новой политической системы. Иначе просто быть не может, потому что на федеральном уровне у нас, кроме полностью управляемой, жестко централизованной конструкции, не осталось ничего.

 

Александр КЫНЕВ:

Спасибо, Андрей Николаевич. Мы не ответили на вопрос по поводу блоков. Он важный, но не принципиальный, на мой взгляд. Гораздо важнее проблема допуска кандидатов и партий на выборы. То есть если будет возможность снизить процент по подписям, то проблема блоков не так существенна. Важно, чтобы кандидаты, у которых есть шансы, могли зарегистрироваться. Форму они найдут, по партийным спискам, самовыдвиженцами, как-то еще, главное, чтобы они могли оказаться в бюллетене. Поэтому, конечно, блоки полезны, но это не панацея. И был вопрос по поводу внешней политики. Поясню, что я политолог, Аркадий Ефимович юрист, Андрей Николаевич занимается проблемами местного самоуправления. Поэтому экономика и внешняя политика это не к нам, для этого есть другие эксперты. А мы анализируем институты. Это наша специализация, в том контексте, в каком эти институты работают.

Уважаемые коллеги, большое вам всем спасибо за участие в обсуждении. Все желающие, повторю, могут посмотреть материалы мониторинга, они есть на сайте «Либеральной миссии». Я думаю, что в декабре выйдет отдельная книжка а этими материалами, как это было в прошлые годы. Спасибо всем еще раз!

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика