Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Политическая ситуация в России, осень 2012: потенциал и перспективы политической реакции

18.10.2012
Очередной анализ текущей политической ситуации в России, проведенный Фондом «Либеральная Миссия» 2 октября, ставит своей целью описать и зафиксировать изменения, произошедшие за последние полгода. Внезапный всплеск протестной активности зимой 2011–2012 гг. стал неожиданностью для большинства экспертов и заставил пересмотреть оценки краткосрочных и среднесрочных перспектив развития России, а также оценки прочности сформировавшегося в 2000-е гг. политического режима. Спустя полгода ситуация вновь изменилась: протестное движение идет на спад, прогрессистские элиты не сумели сформулировать свою платформу, а Кремль сделал ставку на политическую реакцию, подразумевающую усиление политического и идеологического контроля общественной жизни, расширение репрессивных практик, контрмодернизационные цели в экономической политике и имитацию политической реформы. Какова вероятность ослабления / усиления уличного протестного движения? Каковы позиции и стратегии элит в ситуации ослабления поддержки власти? Каковы перспективы и последствия «ужесточения» политического режима и его контрмодернизационной политики? Как могут повлиять на политический процесс региональные выборы 2012 – 2013 гг.? Что мешает консолидации оппозиции? Мнения по этим вопросам высказывают президент Центра стратегических разработок Михаил Дмитриев, директор Аналитического центра Юрия Левады Лев Гудков, вице-президент Фонда «Либеральная Миссия» Игорь Клямкин, независимый политолог Дмитрий Орешкин, президент Фонда «Индем» Георгий Сатаров, ведущий научный сотрудник Московского центра Карнеги Лилия Шевцова, президент Фонда «Либеральная Миссия» Евгений Ясин. Модератор дискуссии – ведущий научный сотрудник Института Гайдара Кирилл Рогов.

Кирилл Рогов:
Примерно полгода назад мы собрались для обсуждения политической ситуации, которая столь внезапно начала меняться после парламентских выборов декабря 2011 г. Сейчас самое время взглянуть, что произошло за это время и где мы, в результате, оказались. Насколько развитие событий соответствует нашим ожиданиям и высказанным прежде предположениям.

С одной стороны, мы видим, что фундаментальные тенденции, которые наблюдались с начала – середины прошлого года: снижение рейтинга Путина, снижение доверия к политической системе в целом, – эти тенденции сохраняются и сейчас. Лев Дмитриевич Гудков представит более подробную картину, но в целом какого-то разворота тенденций, отмеченных и на наших обсуждениях, и в докладах ЦСР, нет. С другой стороны, всплеск уличного протеста гаснет, это движение потеряло в большой мере свою внутреннюю энергию, размылась его повестка. Эта повестка была слишком привязана к итогам выборов, а выстроить некую систему промежуточных политических целей у уличной оппозиции не получилось.

Уличный протест зимой – весной прошлого года был важен в качестве «фитиля», который должен был инициировать перегруппировку политических сил, в частности – инициировать определенный этап консолидации умеренной, внутрисистемной оппозиции, консолидации политической повестки элит, заинтересованных в социальной модернизации и в более современной и конкурентной модели развития. Такая повестка, включающая требование постепенной, но реальной демократизации политической жизни, включающая те программные элементы, которые были сформулированы и под брендом медведевской «модернизации», и в составе других экспертных наработок (в частности, тех элементов, которые были прописаны в «Стратегии-2020»), могла бы стать опорной точкой достаточно широкого консенсуса. Но этого тоже не произошло, элиты не решились на самостоятельное политическое высказывание, на заявку своей политической субъектности. В результате мы имеем попытку консолидации совершенно противоположного рода, реакционной консолидации. Каков ее потенциал?

Вот, на мой взгляд, тот общий контур картины, детали которой хотелось бы здесь обсудить.

Лев Гудков:
«Устойчивость путинской системы объясняется не любовью к Путину, а скорее общим равнодушием, связанным, в свою очередь, с пониманием безальтернативности нынешнего положения вещей»
Ничего драматического за последние месяцы не происходит, сохраняются те же тенденции, что и были. Электоральные рейтинги остаются примерно на том же уровне,  болтаясь на протяжении года в диапазоне чуть больше, чем стандартные допуски измерения. В январе одобряли Путина 64%, в мае – 69% (эффект послевыборной или инагурационной накачки), потом был некоторый спад до 63%, сейчас – опять 68%.

Но электоральные рейтинги говорят лишь о том, что пропагандистская машина Кремля работает  и не имеет конкурентов. Она навязывает массовому сознанию представление о безальтернативности Путина, а также  поддерживает постоянные иллюзии относительно того, что  он выполнит то, что обещал. Поскольку важных выборов в ближайшее время не будет, то показатели готовности голосовать в глазах населения теряют актуальность, превращаясь в формальное, ритуальное «поддакивание».  

Тем не менее, доверие к власти продолжает медленно, но необратимо размываться. Причины этой эрозии разные, и проявляется она в разных средах по-разному. В зависимости от типа социального капитала можно выделить три сегмента российского общества. Наиболее оппозиционно и критически настроено население крупных городов, здесь разрыв с режимом произошел, и он уже необратим. По отношению к этой среде речь должна идти об устойчивом тренде – усиливающейся делегитимации режима. (Хотя, надо отметить, даже в Москве протестные настроения не являются доминирующими при  общей симпатии к оппозиции и пассивной или латентной ее поддержке).

Учитывая высокий уровень образования, способности к артикуляции своих взглядов, близости к коммуникационным каналам, можно с некоторой уверенностью утверждать, что мнения и представления этой среды будут с течением времени распространяться шире и шире, частично нейтрализуя влияние кремлевской пропаганды. Но это  – лишь в сегменте, характеризующемся самым высоким социальным капиталом, активностью, благосостоянием, уверенностью людей в себе и в своем будущем. Величину этого сегмента я бы оценил в 15–20%, максимум – в 25% всего населения.

С другой стороны, за это же время сильнее обозначилось и консервативное, антиреформистское, антимодернизационное относительное большинство – население в малых и средних городах, которое боится перемен, боится нового, поскольку эти люди ясно сознают, что они не конкурентны, как и предприятия или организации, в которых они заняты. Этот сегмент общества – примерно 45% населения. Для них риторика Путина о господдержке, о необходимости дотаций для тех, кто работает на госзаказ, о технической модернизации и социальной помощи бедным – бальзам на душу, поэтому там поддержка режима сохраняется и будет сохраняться.

Однако и там все сильнее ощущается напряжение, связанное с недостаточностью социальных расходов, неэффективностью  социальной политики. Это социальное недовольство велико, но оно носит диффузный характер и в ближайшее время едва ли может принять форму консолидированного протеста, консервативного по своей сути. Эти люди ориентируются на идеализированное прошлое. Это недовольство не затрагивает основы легитимности власти, напротив,  – укрепляет систему, поскольку  претензии к власти лежат в рамках самой идеологии власти, они направлены не на изменения режима, а лишь на выполнение им своих обещаний и обязательств. 

И, наконец, третья часть – это индифферентная, неотрадиционалистская,  провинциальная, поселковая, неполитическая Россия, включая этнические регионы. Эти люди замкнуты в своем жизненном пространстве и повседневности, отчуждены от того, что происходит в далекой Москве. В целом эта архаизирующаяся масса составляет около 25–30% населения. Сюда вообще не доходит ничего из того, что происходит в Москве и крупных городах.

На мой взгляд, небольшой рост поддержки Путина и общее успокоение, которые наблюдались в сентябре, есть результат (помимо сезонных колебаний) мощной пропагандистской кампании Кремля, которая была направлена на возбуждение консервативного большинства как такового. И она получила заметную поддержку. Скандалы, связанные  с PussyRiot, с наметившимся расколом в обществе,  тема русской идентичности,  неодобрительного отношения к Западу, к либеральным ценностям и правам человека – все это получает довольно значительный резонанс и поддержку, отражающуюся среди прочего и на символических фигурах, включая Путина.

Эта плоскость мифов не пересекается с тем, что происходит в горизонте прагматических оценок власти и результатов ее деятельности. Если посмотреть с этой точки зрения, то режим все сильнее  воспринимается как коррумпированный, воровской, а власть – как узурпированная бесконтрольным чиновничеством, озабоченным лишь собственным обогащением.

Лозунг «ЕР – партия жуликов» – разделяют сегодня уже 41% россиян (июнь) и даже 45% (август, полтора года назад таких было  31%), и это вещь необратимая. Но процесс делегитимации власти нейтрализуется ситуацией  политической безальтернативности, уничтожением каких-либо  возможностей политического участия, размыванием представлений о средствах изменения положения вещей. Поэтому распространение мнений о коррумпированности режима не меняет расстановки сил. Даже,  наоборот,  застойное раздражение против власти, против Путина, в силу безвыходности обращается на саму оппозицию как источник «бессмысленного» или «бесперспективного» массового побуждения. Поэтому в последний месяц, при явном одобрении протестного движения, (особенно в Москве – 55%, при среднем по стране – 36–38%) участвовать в акциях политического протеста – даже на декларативном уровне – готовы 17%, а реально будут – меньше процента. В Москве готовность выйти на улицу – впервые после начала протестов – была ниже, чем по стране в целом. 

Протестное движение пошло на спад, поскольку у его участников возникло ощущение пробуксовывания, отсутствия  видимых результатов.  Это видно из данных опроса на митинге 15 сентября. Распределение ответов на вопрос «В чем, на ваш взгляд,  слабые стороны протестного движения?» следующее: первый пункт – «отсутствие четкой программы действия» (49%), то есть на сегодня исчезла перспектива, нет понимания, что делать дальше. Поэтому и происходит отток наиболее либеральных, серьезных, образованных людей, составлявших ядро этих демонстраций. На втором месте: «отсутствие авторитетных и влиятельных фигур» – 23%, «разрыв между лидерами и протестующими» – 16%, «разобщенность движения, конфликт между лидерами» – 25%.

Протестное движение, не имея организации, начало слабеть, но это временная вещь, обычная для динамики массовых настроений. Такие колебания еще ничего не говорят об ослаблении потенциала недовольства или  исчезновении причин неприятия режима. Это фазовая вещь: проблема в слабости организации и отсутствии некоего провоцирующего повода, придающего ситуативный смысл действиям.

Москва успокоилась, хотя я пока не совсем понимаю, почему. Оценки экономического положения в Москве пошли вверх. Ситуация в стране и в семье, по последним данным, воспринимается как относительно стабильная. И ощущение, что та тревога, то беспокойство, которые мы фиксировали примерно в это время в прошлом году, страх перед политической неопределенностью, вызванной сменой власти и возвращением Путина, прошли. Периферийное население (а это и есть большинство) убедилось, что с воцарением Путина ничего страшного не происходит, репрессии против оппозиции их не затрагивают, жить можно. Одновременно несколько упали коррелирующие с этим миграционные настроения, что важно как индикатор общей ситуации.

В то же время протест, если посмотреть, как меняется удельный вес протестных настроений, сдвинулся из Москвы на периферию, в крупные и средние города. Но в последних эти настроения теряют политическую определенность,  становятся более аморфными и сливаются с хроническим недовольством бессильного и пассивного консервативного большинства.

Зато очень стало заметным влияние консервативной, фундаменталистской риторики, идущей от РПЦ  или спровоцированной ею  и кремлевской пропагандой, думскими депутатами, официозом. Раздувание угрозы потрясения основ нравственности, о которых любят говорить церковные иерархи, перенесение этой угрозы на основы государства получили очень сильный резонанс. Агрессивная реакция солидарности с «национальной властью» и «русской» церковью  распространилась на слои, которые я бы здесь раньше и не мог предположить, – условно, или по-старому говоря, на «интеллигенцию»: специалистов с высшим образованием, бюджетников, чиновничество и т.п. 

По-видимому, это реакция раздраженного, дезориентированного сознания. Когда отнимают  внешнюю опору и возможность спасения в коллективной «вере», а внутренних и личных моральных ценностей нет, то, как мне кажется, это фрустрированное, депрессивное и закомплексованное большинство привычно кидается за поддержкой к власти, зная только один способ решения сложных социальных проблем: усилить  жесткость наказания и оградить сообщество от возмутителей спокойствия. Это стремление к вытеснению возникающих проблем, и соответственно – обращение к государству как источнику репрессий. Это похоже на крики: «Караул!».

Мы получили массовое одобрение наказания PussyRiot (35%). Еще 43% считают, что  мало дали, надо было бы дать больше. И лишь 16% считают, что наказание чрезмерно или что такие действия вообще не должны  наказываться в уголовном порядке. Это симпотом, указывающий, что в ближайшем будущем  «национальная», «патриотическая», консервативная и антизападная, антилиберальная риторика будет иметь признание.

Явно, что нас ждет фаза реакции, вполне возможно, опирающаяся на поддержку  некоторой части населения, но, мне кажется, это будет не слишком длительным и устойчивым движением. Ситуация становится хуже, общество остается  деморализованным, дезориентированным, раздраженным на себя за то, что оно в какой-то момент поверило, что возможны перемены. Это закономерная реакция на отсутствие авторитетной в моральном плане элиты или общедемократической партии, которая могла бы сформулировать перспективы и ориентиры на будущее. Отсутствие перспективы ведет не только к деморализации, а к подъему, актуализации  того опыта или запаса агрессии, насилия, цинизма, который есть в исторической памяти.

Нельзя сказать, что Путина любят, наоборот, позитивные его оценки сокращаются при одновременном росте негативных (около трети населения относятся негативно к Путину сейчас). Но рост оппозиционных настроений вызывает консолидацию и другой стороны, социальной базы авторитарного режима. 

Если сравнить российский режим с режимом Лукашенко, то следует признать, что там другой по уровню жесткости режим: режим  капиллярного контроля (работы, потребления, возможности учебы и т. п.). Степени жесткости и репрессивности режима абсолютно другие, там нет возможностей для выражения массового общественного недовольства. У нас же при сильнейшей дискредитации властных институтов, всей политической системы, правоохранительных органов, депутатского корпуса есть некоторый люфт допустимого критического отношения к власти. Но и тактика, реакции российских властей на критику и раздражение общества более гибкие: они научились манипулировать общественным мнением, смещая вектор массовых установок или меняя интенсивность массовых реакций, в том числе – провоцируя выход самых темных и агрессивных настроений, как в свое время это было с выступлениями «охотнорядцев».

Евгений Ясин:
Как вы считаете, возникновение Изборского клуба, участие там министра, губернатора, акции в защиту православия возле Храма Христа Спасителя – насколько это организованные сверху акции или в этом есть и самостоятельная составляющая, отражающая определенные настроения и их рост? Мне кажется, что они в большей степени спровоцированы, в том смысле, что есть некоторая политическая группа, которая считает, что если она выступит и заявит, что надо сильнее наказать девушек из PussyRiot, с другими подобными инициативами, то это будет воспринято благожелательно. И они хотят, так сказать, поймать момент. Насколько, по вашим данным, эти настроения искусственно возбуждаются? Можно ли получить более ясные оценки?

Лев Гудков:
Конечно, эти реакции искусственно спровоцированы телевизионной пропагандой. Но если бы не было базы, уже сложившихся представлений и комплексов, такого массового эффекта достичь было бы нельзя. Поэтому в массовом сознании нельзя выделить однозначные отношения, все переплетается. Например, последовательная дискредитация оппозиции сопровождается усилением положительного отношения к церкви. 73% сейчас одобряют действия церкви, и 69% одобряют позицию патриарха. Это сентябрьские данные.

Людей, реально следящих за процессом против девушек, очень немного. Знающих обстоятельства дела, понимающих политический смысл их выступлений – 7–8%. А доля априорно готовых  поверить тому, что льется из «ящика» о PussyRiot, несравнимо шире, чем доля информированных. «Их выступление – это сознательная дискредитация церкви, оскорбление национальных традиций, подрыв национальных ценностей и т. п.». Так считают 47%, еще 41%  готовы согласиться с тем, что это намеренное «хулиганство».

При этом больше половины убеждены, что вполне можно, допустимо церковь критиковать, и патриарха тоже. И что такого рода критика вполне нормальна и законна. Но при этом альтернативная авторитетная позиция, которая могла бы дать другую и понятную интерпретацию происшедшего отсутствует. Это последствие контроля на СМИ. две трети населения сидят перед «ящиком», а там другой подачи информации нет.

Интернет пока не является достаточно серьезной альтернативой. К интернету подсоединены в принципе почти 70%, но регулярно им пользуется лишь около 40%, и это в основном крупные и средние города. Интернет не спускается в среду с населением меньше 300 тысяч. А политически ангажированная доля пользователей интернета еще меньше – где-то 12–13%, причем не стоит полагать, что интернет – синоним либеральной или демократической аудитории.   Интернет не в состоянии заменить другие институты и каналы воздействия на общественное мнение.

И какое  бы Путин ни вызывал раздражение своими полетами с журавлями, тиграми, дворцами и прочим, тем не менее, за него все равно держатся. Лозунги «Россия – без Путина», «Путин должен уйти» поддерживают 19% опрошенных, а 61% не поддерживают.

Кирилл Рогов:
Я позволю себе две ремарки. На самом деле, на консолидацию консервативного электората, о которой говорил Лев Дмитриевич и которая произвела на всех такое тяжелое впечатление, можно взглянуть с несколько иной точки зрения. Увидеть ее не как формирование новой базы массовой поддержки Путина, но скорее как эффект распада «путинского большинства». Раньше оно включало и консервативную часть, поддерживающую авторитарные ценности, и центр – новую буржуазию, новых потребителей с их ценностями нуворишей.  Теперь Путин консолидирует фундаменталистскую платформу потому, что ему не удается уже удерживать «центр».

Отвечая на вопрос Евгения Григорьевича, мне кажется, что этот механизм похож на процесс кристаллизации: есть некая среда, и вот посланный ей месседж, опущенный в нее каркас становится таким организующим, аккумулирующим элементом, приводит к кристализации определенных настроений, которые, на самом деле, не являются превалирующими, хотя и присутствуют в этой среде. Так происходит консолидация консервативной повестки при участии Мединского, Мамонтова, телевидения, других структур. Они дают сигнал людям с соответствующими взглядами – сигнал к активному проявлению, стимулируют их активность.

Проблема в другом полюсе: там нет в данный момент альтернативного месседжа, авторитетного суждения, как сказал Лев Дмитриевич, которое бы стимулировало активность другого крыла, мобилизовала бы группы поддержки. Нет элитных, обладающих значительным весом групп, которые обратились бы с таким политическим высказыванием к центристскому большинству. Те, у кого сильные антирежимные настроения, были отмобилизованы, а вот в более аморфной среде «большинства» этого не происходит. Нет пока лидеров, способных обратиться к этому большинству.

Лев Гудков:
Совершенно точно. Главное даже не в том, что мы имеем дело с мощной и охватывающей почти все население системой пропаганды, а в том, что пока нет более или менее серьезной, авторитетной оппозиции, которая давала бы – причем постоянно – другую точку зрения на происходящее, другую перспективу и понимание будущего. Потому что все это: и поддержка власти, и эти патриотические, православные настроения, они, хотя и широко распространены, не очень сильны в смысле своей интенсивности и устойчивости. Люди не будут за них так уж держаться, если появятся некие другие и ясные конструкции реальности. Поэтому общественное мнение будет меняться (а вместе с ним и вся ситуация) только тогда, когда появятся каналы влияния, когда будет возможность представить альтернативные взгляды.

Георгий Сатаров:
«Кремль играет на агрессивных настроениях, намеренно раздувая их, однако такой ветер может стать неуправляемым и смести не только нынешнюю оппозицию, но и саму власть»

Я буду говорить в терминах, которыми мы оперировали в наших сценарных прогнозах. Напомню, что последний краткосрочный прогноз выглядел примерно так. Треть высказывалась за вероятность сценария «Тяньаньмэнь» (сценарий жесткого подавления уличных протестов), как его определял Кирилл Рогов, и две трети – за сценарий «Вялая Россия». Если в этих терминах описать происходящее сейчас, то я думаю, что начинает сжиматься вероятность сценария «Вялая Россия» и увеличивается правдоподобие сценария «Охранная диктатура».  Имеет место попытка противопоставить протестующим агрессивную часть провинциального среднего класса и нижний класс. Тут существенно не их отношение к протесту, а мировоззренческие элементы, привлекательные для режима, и жесткая агрессивность.

У этой попытки есть аналогия, хоть и натянутая. Хочу напомнить, что когда Хасбулатов с Руцким сделали ставку на того же типа идеологию в 1993 г., то через некоторое время они уже выступали внутри Белого дома как некая ширма, а заправляли всем другие силы. При малейшей дестабилизации новая агрессивная среда подомнет тех, кто ее возбудил, они будут на фонаре вторыми, для меня это несомненно.

Теперь о протесте. Необходимо разделять лидеров протеста и массовку. О массовке я сужу по впечатлениям на митингах. Так вот, там доминируют два противоречивых чувства: с одной стороны, это остервенение гордости, желание прийти, «чтобы меня посчитали», а с другой, это ощущение растерянности. Растерянность связана с тем, что не получилось так быстро, как надеялись, что все гораздо хуже и непонятно, что делать.

Ситуация в оппозиционной элите отчасти отражает застарелую болезнь, которая формировалась в последние 12 лет: поиск мейнстрима. Важно быть в мейнстриме. Либо ты вообще игнорируешь любой мейнстрим и уходишь в некий эскапизм, либо ты ищешь мейнстрим. Что происходило с 5 декабря? У многих было ощущение нового мейнстрима, куда повалил народ. Ксения Собчак – явный представитель мейнстрима. Повалили туда валом и популярные журналисты, и шоумены и т. д. После президентских выборов – два митинговых провала… И где этот мейнстрим? В результате, опять метания.

Нет установки на формирование своего мейнстрима, на то, что надо дуть в паруса. В общественной сфере кто дует, тот и создает мейнстрим. Очень уважаемые люди в январе говорили про протест «мы», а сейчас говорят «они». Когда они теряют ощущение мейнстрима, который пытались найти в протесте три месяца назад, и когда они отказываются от него, они должны это обосновывать. Для них возникает ситуация необходимости снять когнитивный диссонанс. И они начинают говорить, что Путин – снова мейнстрим, что Путин всё поборол.

А вторая болезнь, тоже типичная для нашей оппозиции, – отсутствие понятия об игре в долгую. На какое-то время демонстрируется возможность совместных действий, внутренние дрязги стихают. Но как только появляется ощущение некой победы, ощущение, что есть некий ресурс, сразу начинается драка за этот ресурс. Ровно это было несколько лет назад с «Другой Россией». Там, конечно, не было такой массовой поддержки, как сейчас. Но возникло ощущение, что открылось некая жила, и тут же началась драка.

На самом деле, выборы в Координационный совет, которые затеяли оппозиционеры, – это уже дележка. И шансов, что она не закончится жутким раздраем, – один к девяти. Это сложное испытание, и я не уверен, что они достойно его пройдут. Но я считаю, что те, кто был на площади, должны участвовать в выборах.

Теперь – по поводу анти-протеста. В обществе всегда есть разные типажи со своими установками, фобиями, мечтами и т.д. Вопрос в том, как и куда в данный момент дует ветер и кто ощущает, что ветер дует в его паруса. И главный источник ветра – это, конечно же, власть. Когда власть показывает отчетливо с помощью СМИ и пропагандистов, что мейнстрим сейчас – вот это, вот то и это, общество сразу реагирует на подобные сигналы как на некий ветер. 

Уверен, что в сегодняшней администрации президента нет и на пятую долю замыслов того маразма, который сейчас идет из Думы, в законодательных инициативах разных уровней, из регионов, Власть в этом виновна, но не конкретными инициативами, а тем «ветром», который по неосторожности создала, думая, что он ее защитит. А дальше подняли паруса те, кто до этого таился, и – вперед.

Наверху, как обычно, наивно полагают, что могут этим управлять. Это чрезвычайно опасная вещь. Они своей бюрократией управлять не могут! И абсолютно нереально управлять той волной, которую они поднимают. Во власти, безусловно, есть люди, которым не нравится, что происходит. Но я не уверен, что они хоть как-то организованны и способны на самостоятельные действия, которые поменяли бы ситуацию. Их действия будут мгновенно восприняты как предательство со всеми вытекающими выводами.

Дмитрий Орешкин:
«Нынешняя ситуация опасна тем, что сверху она выглядит благополучной, в то время как внизу под лакированной поверхностью накапливается потенциал раздражения и презрения к власти» 

Обсуждение темы выборов начну с конкретного примера – выборов в Совет по правам человека. Формально я еще его член и имел возможность наблюдать за процессом. В рабочую группу по электоральным правам на мое место было выдвинуто четыре кандидата: А.Бузин, И. Шаблинский, юрист, бывший работник ЦИКа, хорошо известная  Л. Шибанова, руководитель «Голоса», и И. Борисов, человек менее известный в качестве правозащитника. Очевидно, что больше всего шансов было у Шибановой (не в обиду прочим), и с самого начала она уверенно лидировала, к концу срока имела более 3000 голосов. За ней с большим отрывом шел А. Бузин – около 1000.  И примерно столько же было у И. Борисова. Но за сутки-двое до контрольного срока у Борисова вдруг прибавляется порядка 2000-2500 голосов, он опережает Шибанову и выходит на первое место. Мы хорошо понимаем, что такое голосование по интернету и как оно делается. Примерно так же, как голосование на «Евровидении». Проконтролировать невозможно. Организаторы интернет-консультаций из Администрации президента, которые  навязали эту «демократичную» процедуру, прекрасно об этом знали.  Кто организует интернет-голосование, тот и наслаждается его результатами. 

Кто такой И. Борисов? Будучи членом Центризбиркома, он руководил его иностранной деятельностью, в его официальной биографии указано, что до ЦИКа он работал в вооруженных силах на офицерских должностях. Вид вооруженных сил скромно не указан. Но в Центризбиркоме никто  особенно не скрывал, что это были те же «силы», что дали Родине В.В Путина. Контора его продвинула;  Контора  бросила его на передовую линию борьбы с «электоральной агрессией Запада»  (в середине 2000-х Миссия международных наблюдателей ОБСЕ в Азербайджане, членом которой он был от России, дисквалифицировала его за отрицание официально принятых этой организацией стандартов оценки качества выборов – случай почти уникальный в истории этой весьма  гибкой организации);  Контора, всего вероятнее, пособила ему и с электронными голосами.  

Что теперь делать членам Совета по правам?  Интернет «демократически» выбрал г-на Борисова. Л. Шибанова отодвинута на второе место. Расклад великолепен: В. Чуров, которого  еще в бытность его в Петербурге депутаты Ленсовета уличили в качестве агента КГБ  (ссылаюсь на публикацию М. Салье),  считает голоса. И. Борисов, выдвинутый этой же достойной организацией, контролирует его подсчеты от имени президентского Совета  по правам человека.

При этом всё грамотно: по предварительному голосованию в другие рабочие группы Совета допущены  И. Хакамада,  Л. Парфенов. Понятно, что у Парфенова много своих важных дел, и погрузиться в дела Совета он вряд ли способен. Но его имя для декорации и утешения либеральной общественности очень даже подходит.  Короче говоря, Совет очень тонко и аккуратно развели с процедурой «управляемых выборов». Остается только посочувствовать его членам и руководству.

Теперь про региональные выборы. Сколько-нибудь независимые политики и партии пройти могут только в законодательные собрания, причем в весьма ограниченном числе регионов. С выборами губернаторов и мэров шансов в нынешней ситуации практически нет. Возьмем пять регионов, где избирают губернаторов. Два заранее известных победителя (О. Кожемяко в Амурской и Е. Савченко в Белгородской области), еще три – Брянск, Новгород, Рязань, – где есть хотя бы тень конкуренции.  Единственный реальный претендент был в Рязанской области – Юрий Морозов. Его поддерживала местная элита, у него были шансы. Поэтому его до выборов «купили»,  пообещали место в Совете Федерации. 

Там, где у губернаторов позиция слабенькая, например, в Новгородской области, пришлось налечь на административный ресурс. Здесь «Единая Россия» на думских выборах получила лишь 35%. Поэтому местный истеблишмент заранее устанавливает максимально высокий барьер «муниципального фильтра» –10% подписей. С его помощью отсеяны  представители двух самых опасных партий из системной оппозиции: «Справедливая Россия» набрала  в Новгородской области 28%,  КПРФ – 19%. Остались кандидаты от ручных ЛДПР и «Патриотов России»; ЛДПР набрала на выборах чуть более 10%, Патриоты России 1%. В итоге у губернатора С. Митина – ни одного реального соперника.

Напротив, О. Кожемяко, у которого твердые позиции, – молодой, популярный, идет всего на второй срок, может себе  позволить зарегистрировать кандидатов от всех партий, вплоть до ПАРНАСа. Амурская область – единственное место, где в губернаторских выборах участвуют  представители  и ПАРНАСа, и «Справедливой России», поскольку реальных шансов у них все равно нет. Демократия! В прочих регионах «Справедливую Россию»  отрезали  от губернаторских  выборов. Е. Савченко тоже мог себе позволить не заморачиваться ни с «муниципальным фильтром» (здесь его порог минимален – 5%) , ни с иными ограничениями. Он популярен, он уверенно держит в руках всю административную машину, силовиков, прессу  и  уверенно идет  уже на  шестой срок. Зачем ему мелочиться и кого-то там снимать.

В итоге, с одной стороны, ситуация в регионах разная, а с другой – полностью предсказуемая.  Вся работа сделана еще до голосования. Другой вопрос, насколько все эти кандидаты – «Единая Россия». Скорее, это партия местного номенклатурного класса.  Если им для сохранения власти потребуется надеть майку с другим именем, они это сделают, не моргнув глазом. Е. Савченко эксклюзивный хозяин территории, он согласен быть «Единой Россией»,  поскольку это облегчает ему сохранение власти, и московское  начальство не слишком вмешивается в его дела. То есть налицо баланс интересов между элитами Центра и региона. Этакий современный феодализм, где каждый князь выстраивает под себя региональную структуру, обеспечивает себе переизбрание, но при этом аккуратно соблюдает символическую преданность верховному руководству – покуда оно не вторгается сильно в зону его реальных политических и экономических интересов.

С мэрскими выборами примерно то же. Там, где более или менее честная ситуация с подсчетом голосов, например, в Калининграде  (там Путин набрал всего 47%,  что свидетельствует об ограниченной роли фальсификаций), там центр старается не ломать никого через коленку, оставляя городского главу, даже если у того застарелый конфликт с губернатором. Хотя формально оба представляют «Единую Россию».  Поэтому мэром останется Ярошук – молодой, эффективный, с правильно выстроенными отношениями со СМИ, отличными отношениями с местной элитой, пусть даже у него напряженные отношения с губернатором Цукановым. Цуканов в городские выборы не вмешивается, потому что из центра не велят. Та же ситуация постмодернистского феодального баланса: «вассал моего вассала не мой вассал».

Калининград - город достаточно самоуправляемый и достаточно независимый, со своей сплоченной элитой, которая себя и своего лидера губернатору в обиду не даст.  Центр этот баланс понимает и поддерживает. Что характерно, при полном консенсусе элит всех уровней относительно нулевых прав «тяглового люда»: если начальники договорились, народонаселение можно не спрашивать; проголосуют как надо, никуда не денутся.

Аналогичный случай в Химках, где, понятно, побеждает Шахов. Это человек Ротенберга, у него карт-бланш на строительство дороги из Москвы в Питер, уже 2  миллиарда долларов на строительство химкинского участка внесли, плюс будущая  плата за проезд, плюс сопровождающая бизнес-инфраструктура. Бизнес серьезный, поэтому подключен и популярный Шойгу, и весь административный ресурс. У Чириковой шансов на победу нет.  Тем не менее, она все делает правильно. Если бы она не пошла на выборы, ее (и всю несистемную оппозицию) обвинили бы в том, что она умеет только на митингах  голосить.  Второе-третье место – это максимум, на что можно рассчитывать. Против лома нет приема. Но участвовать необходимо, чтобы зафиксировать свою позицию в новом политическом раскладе, который начинает формироваться в относительно продвинутых столичных территориях России.

Остальные города – это локальные ситуации с локальными элитными договоренностями, партийность реальной роли не играет. Внутренние группы влияния, обладающие политическими ресурсами,  решают свои проблемы, ищут баланс интересов, подбирают сильного лидера, который способен контролировать локальный рынок, локальные СМИ, локальную администрацию и обеспечивать всем более-менее приемлемые условия существования. Этот лидер по определению не заинтересован в конфликте с центром. Поэтому он легко надевает майку «Единой России», использует ее риторику, и рассматривает это как приемлемую плату за ярлык на княжение, за допуск к лицам, принимающим решения в центре, для лоббирования своих интересов и интересов тех групп, которые делегировали его во власть.

Если там какие-то есть внутри конфликты, то они абсолютно не партийные и не идейные. Условно говоря, уличный рынок в каком-то городке конфликтует с торговой сетью, которая, допустим, пришла из Москвы. Они делят между собой бизнес и территорию,  используют лоббистские ресурсы, апеллируют к силовым структурам, к криминальным, к связям в Москве и в области, но до открытого конфликта предпочитают  не доходить. Не выносят сор из избы – это невыгодно всем. Такая примитивная форма демократии, основанной на конкуренции клановых интересов. Население используется исключительно в страдательном залоге, как объект манипуляций через местные СМИ и административные рычаги влияния.

Относительно законодательных собраний. Их много, они разные. Но радикальных перемен ждать неоткуда.  Система достаточно гибкая, она позволяет группам влияния «стричь» свою территорию, разбираясь внутри себя, у кого на нее больше прав. Центру важно проследить, чтобы самые влиятельные группы были согласны выступать от имени «Единой России».  Они согласны.  Значит, с точки зрения центра, все в порядке.

Проблема в том, что это равновесие элитных интересов все меньше удовлетворяет низы, которые достаточно быстро прогрессируют и предъявляют власти новый комплект требований.  По сложившимся правилам игры население должно молчать и есть, что дадут.  Но ему такие правила нравятся все меньше, и осознание неудовлетворенности нарастает – парадоксальным образом, по мере роста благосостояния и доступа к новым информационным ресурсам.  Граждане хотят от власти всё больше, а она не видит резона на эти растущие требования откликаться:  ты сначала покажи свои ресурсы и рычаги давления, а потом мы уже посмотрим, стоит ли к твоим требованиям прислушиваться.  Пока ресурсов  и рычагов нет – как-нибудь в сторонке перетопчешься.

Адаптивность системы достаточно высока, она довольна собой, никаких серьезных угроз не видит.  Электоральные скандалы неизбежно будут, но их быстро заткнут и спустят на тормозах, как было после федеральных выборов декабря и марта.  Ситуация опасна тем, что сверху она выглядит благополучной, в то время как внизу под лакированной поверхностью накапливается потенциал раздражения и презрения к власти.  Идет дискредитация института выборов, политических партий, закона, парламента, всего государственного механизма в целом. 

Раньше или позже случится прорыв. В условиях тотального недоверия к государственным институтам общественное мнение обречено искать новую «сильную личность», которая всю эту гнилую систему уничтожит и построит новую, честную и справедливую. До недавних пор образу этой «надполитической» сильной личности хорошо соответствовал В. Путин.  Но он в глазах общественного мнения неудержимо теряет свой «надполитический» статус, все очевиднее ассоциируясь с этой гниловатой политикой, которую, как всё больше людей думает, сам же и организовал.

А если не Путин, то кот! Это вызов, на который вертикаль ответить не может.  Новая личность по определению должна быть вне вертикали  – иначе  какая в ней новизна?! Путинская вертикаль ради укрепления позиций своего лидера закономерно уничтожает политические институты. И таким образом отрезает себе пути к легальному  отступлению, а обществу – к легальному обновлению власти. И таким образом создает предпосылки для  нелегального обновления. Ибо обновление раньше или позже все равно произойдет. В итоге нарастает угроза  наполовину стихийного переворота – скорее не «снизу», в виде революции, а «сверху», например со стороны силового блока.  Власть в лице Путина, вероятно, рассчитывает, что такой силовой переворот ей удастся осуществить самой, с тем же Путиным во главе. В идеале – в мягкой форме, путем постепенного завинчивания гаек и плавной лукашенизации России.

Проблема в том, что этот тренд осознается все большим числом рядовых граждан (а также части элит высшего, среднего и локального уровня), которых такой поворот событий не полностью устраивает. Или полностью не устраивает. Так что перспектива хаоса становится все актуальнее.

Теперь, если позволите, о том, что, как мне кажется, происходит на федеральным уровне. У одного из идеологов советского ренессанса, А.Г. Дугина, еще в 2002 году была опубликована программа политической партии «Евразийский Союз». Партия так и не состоялась, но дело ее живет и побеждает – по крайней мере, в кабинетах так называемого «силового крыла» путинских элит. У Дугина главная идея – идеократия. То есть власть, основанная на Идее. Эта великая центральная Идея, парализующая (они предпочитают термин «мобилизующая») социум и консолидирующая власть, одухотворяющая Государство и т.п.  Раз есть эта свыше (от Бога, от Истории, от «Национального Кода») Идея, должны быть люди, ее носящие, воплощающие и охраняющие. Они по определению выше народа (хотя, понятное дело, связаны с ним кровными узами и пр., и пр.).  Они лучше знают, что делать и куда идти. Только у них есть право толковать Идею и применять ее несокрушимые догматы к политической реальности. Народонаселение, с одной стороны, есть отечески опекаемое стадо, а с другой  – социальный ресурс для защиты и исполнения Исторической Функции.

Носителей и охранителей высшего знания (они, понятное дело, свободны от критики и неподотчетны населению) Дугин определяет как  Геостратегическую Администрацию. В советской системе ценностей функции Геостратегической Администрации, естественно, выполняла высшая партийно-чекистская номенклатура.  Поэтому путинская силовая элита, растущая из нее же и остро желающая легитимизировать свой несменяемый статус во веки веков, охотно прислушивается к этой пышной риторике. Ей очень хочется носить Идею, охранять ее освященные национальной традицией корни и т.п. Логика простая, как мычание: охранять – это единственное, чему нас учили. Дайте нам Идею, которая развяжет нам руки, а дальше уж мы сами как-нибудь справимся.  Жаль, конечно, что Идея светлого коммунистического будущего сдулась, но мы не гордые, готовы послужить какой-нибудь другой: православие?  геополитика? администрация? Ничего лучше и пожелать нельзя.

Отсюда возвращение двуполярной картины мира, «мы и они», клубящиеся вокруг сатанинские Силы Зла, которые в силу своих вечных геополитических интересов жаждут растоптать и уничтожить… Запад нас целеустремленно убивает своими идеями, в частности, таким страшным оружием, как «эпистемологический колониализм». Соответственно, от него надо защититься. Отсюда необходимость железного занавеса,  отсюда «пятая колонна»,  возрождение  таких терминов как «глумление», «кощунство», «нетленные святыни», «предательство» и пр. Бальзам на сердце профессиональных охранителей. Если нет Идеи, логика событий низводит их до статуса охранителя шлагбаума на платной автостоянке. Если Государственная Идея есть, то  они, естественно, оказываются первыми в очереди к федеральному бюджету, который им теперь сам бог (или Исторический Императив) велит охранять.

Лексика и логика Дугина со всей очевидностью проникает в словарь «коллективного Путина». Попытка развернуться от Запада к Востоку. Стремление построить Евразийский (правильнее было бы сказать Азиопский) Союз.  Необходимость сплотиться вокруг сильного лидера, в некотором смысле, помазанника Божьего (или, на худой конец, помазанника Геостратегического Императива). Неконтролируемый рост оборонных расходов. Поиск и разоблачение вражеских агентов, бесов, которые своей ядовитой слюной отравляют чистое тело  Народного Духа за деньги Госдепа, и все сопутствующие удовольствия. Особая прелесть в том, что данный процесс естественным образом подразумевает  дискредитацию любых электоральных механизмов, ибо они по умолчанию подразумевают периодическую отчетность Власти перед Народом. Что коренным образом противоречит базовому принципу Идеократии. Какие выборы?! Когда это стадо выбирало себе пастыря?! 

На мой взгляд, путинская власть последовательно и аккуратно  выводит страну на разработанную Дугиным диктаторскую (точнее, олигархическую – ибо речь о группе несменяемых властителей) траекторию.  Не открывая сразу все карты, а постепенно имплантируя эту стратегию и риторику в обиход как бы самоочевидных «народных» ценностей. Линия более чем устраивает нынешнюю номенклатуру, но в перспективе ведет к застою и деградации. Поскольку речь о вполне конкретных интересах группы товарищей, контролирующих базовые государственные ресурсы, включая силовые, финансовые и медийные,  противостоять ей чрезвычайно трудно.

Скорее всего, это надолго.  Не вижу причин, по которым эта игра может кончиться  прежде, чем товарищи проедят до конца все ресурсы и не окажутся опять с голым задом на холодном ветру  реального, а не выдуманного А.Г. Дугиным, исторического императива.  Бог бы с ними, но, как показал опыт советской Идеократии, с голым задом в результате их усилий оказывается не столько Администрация, сколько страна, государство и сплоченное вокруг него в едином  идейном порыве население.

Кирилл Рогов:
Спасибо. Я подумал, может быть, стоит ввести такое правило: за пессимистическую картину, за негативный прогноз его автор должен заплатить тысячу рублей. Негативный прогноз в России почти всегда звучит очень убедительно. Но если хочешь сохранить тысячу, придумай хоть какой-то свет в конце туннеля. А не можешь придумать – плати.

Дмитрий Орешкин:
Оптимизм в том, что власть рациональна, пессимизм в том, что власть цинична и с удовольствием манипулирует такими понятиями как «святыни», «народ», «национальный код» и т. п.  В этой ситуации я вижу несколько реально действующих жизненных стратегий гражданского общества. Условно: «утекай», «обтекай» или «оккупай». Общей стратегии коллективного поведения нет.  «Утекай» – понятно. Утекают люди, утекают деньги, утекают идеи. Стратегия «оккупай» –  жестко пресекается и пока кажется бесперспективной. Что толку оккупировать сквер или памятник, если все кончается ничем. «Обтекай»  – более сложная и интересная  стратегия, едва ли осознанная, но зато самая массовая.  Частные люди и целые социальные структуры приспосабливаются к действующей политической конфигурации, не вступая с ней в прямую конфронтацию, но обыгрывая ее на своем маленьком участке поля. 

Стихийно создаются альтернативные институты: дачный кооператив, не надеясь на защиту со стороны государства, формирует собственную систему охраны из волонтеров или с привлечением коммерческой охранной фирмы. По существу, налицо альтернативная (дополнительная)  система налогообложения и обеспечения за ее счет коллективной безопасности. По этой же стратегии выживает частный бизнес среднего и мелкого уровня. Адаптивность высока, но в перспективе эта стратегия все равно раньше или позже вступит в прямой конфликт с государством: зачем я плачу налог государству, если оно не может или не хочет обеспечить безопасность?  Впрочем, стратегия «обтекай» подразумевает и даже одобряет  минимизацию официальных налоговых  выплат любыми законными и незаконными методами.

Еще есть стратегия «уповай». Ее придерживается значительная часть путинского электората, ее рекламируют и продвигают официальные СМИ.  Но долгосрочного будущего для  нее я не вижу по той же самой причине: дураков нет. Точнее, есть, но со временем их становится все меньше. Разве это не повод для оптимизма?  

Георгий Сатаров:
Могу сказать, что самое оптимистичное – это непредсказуемость низового протеста. У меня нет аргументов за то, что он будет уменьшаться; он будет видоизменяться. И второе, неадекватность лидеров оппозиции заставит менять этот протест, заставит менять лидеров. Это единственная зона оптимизма, которую я вижу.

Лилия Шевцова (ведущий сотрудник Московского центра Карнеги):
«Все  более агрессивный механизм выживания системы вступает в конфликт с механизмом выживания элиты за счет личной интеграции в западные структуры жизни»

 

 

 

Мы все ощущаем определенные тенденции и согласны в их понимании. Коллеги в своих выступлениях  сумели  эти тенденции сформулировать и придать им осязаемость. Кроме согласия в этих оценках краткосрочных тенденций, мы все видим определенную длительную траекторию, и в определении этой траектории, судя по всему, мы тоже согласны. В то же время мы не знаем временной точки, когда эти тенденции пересекутся, и во что это пересечение может вылиться. Эта непредсказуемость касается, скорее всего, средней и ближайшей перспективы.

Я  бы добавила  в нашу копилку оптимизма (мне тоже тысячи рублей жалко) нашу коллективную уверенность в том, что система  в тупике. В этом есть определенный исторический оптимизм – уходят либо уже ушли иллюзии, связанные с этой системой.

Слушая коллег, я для себя отметила несколько контрольных слов и понятий, которые они использовали для очерчивания своей линии.  Вот одно из них: «Адаптивность». Мне кажется, система действительно демонстрирует адаптивность. Мы  в последнее время  видим немало доказательств того, что система пытается найти всё новые средства, инструменты, риторику для самосохранения.  Но давайте зададим себе вопрос: «адаптивность» по отношению  к чему? К вызовам прошлого, настоящего или будущего? Скорее всего, к  вызовам  прошлого.  И  что это тогда за «адаптивность»? Стоит ли нам ее рассматривать в качестве положительного качества?

Второе  понятие: «дискредитация всех институтов». Да, действительно, происходит дискредитация всех основных институтов системы, которые были созданы на протяжении последних двадцати лет. Фактически это были институты «имитационной демократии». Хоть и не люблю  этот термин.   В рамках имитационного режима, режима-гибрида,  власть эти институты холила и лелеяла. Миллионы долларов   тратились на поддержку репутации России и репутации  имитационных  «институтов» – выборов, парламента, суда, медиа и государства в целом. Правительство нанимало лучшие имиджевые компании для того, чтобы поддерживать имидж этих «институтов». Сегодня власть намерено дискредитирует свою «потемкинскую деревню».   Смотрите,  в какое шапито  превратилась Дума, что происходит с выборами и как деградировали суды!  Результат этой дискредитации может быть двоякий. С одной стороны,  общество избавится от пустых надежд, что на эти институты  можно положиться, что в  их деятельности можно участвовать и, участвуя, можно решить те или иные общественные  проблемы.

Но есть и другое последствие дискредитации институтов.  Исторический  опыт  свидетельствует: когда дискредитируются институты, возникает запрос на сильную диктаторскую личность. А это новый  тупик.  Причем уточню:  в такой ситуации в обществе формируется запрос на  вождя нового типа –  уже не путинского, но сталинского  типа.

Еще одно замечание относительно «контрольных слов». Кирилл  Юрьевич подметил, что «умеренной демократической консолидации»  в России так и  не получилось. Но давайте спросим себя: а возможна ли  вообще «умеренная демократическая консолидация»  при переходе от  одной системы к  другой?   При смене режима  такая консолидация на  основе принципа умеренности и постепенности, конечно, не исключена.  Но когда нужно строить новую систему, причем на  основе  новых ценностей, то начинает работать иной принцип – коренной и радикальной трансформации. Во всяком случае, об этом говорит практика...

А теперь  предложу  два  тезиса относительно сущности момента.  Я вижу возможность и даже неизбежность  двух конфликтов: один – внутри системы власти, а второй – внутри оппозиции. Эти  конфликты повлияют на будущее обеих этих «субстанций» и на их отношения друг с другом.

Что я имею в виду под конфликтом внутри властной системы? Неожиданный  для многих (в том числе и для самой системы) конфликт между механизмом выживания элиты и механизмом выживания системы. Мы имеем в России ресурсное бензиновое государство – Petrostate. Правящий класс в таком государстве – класс рантье – выживает за счет  ренты, продажи сырьевых ресурсов более развитым государствам и за счет личной и корпоративной интеграции в западную, более развитую цивилизацию.

Но в России  возникло  явление, которое отличает ее от других ресурсных государств. Речь идет об уникальном  механизме выживания системы российского самодержавия, механизме выживания «русской матрицы» за счет отторжения и сдерживания западной цивилизации, за счет конфронтации с Западом,  за счет поиска врага и нео-имперского синдрома.  И вот все более агрессивный механизм выживания системы вступает в конфликт с механизмом выживания элиты за счет  личной интеграции в Запад и западные структуры жизни.

Окончательного либо просто успешного механизма разрешения данного конфликта нет. Возможны два временных решения. Первый: может произойти  победа компрадорской части элиты (класса рантье), вытеснение путинского режима и смягчение отношений с Западом, отход от агрессивности и поиска врага. Но  такая «перезагрузка» неизбежно  будет временной. Если не изменить правила игры внутри «русской матрицы», то и компрадорская модель открытости  и интеграции элиты «в Запад» в какой-то момент вновь приведет к ситуации, которая существует сегодня. То есть к ситуации, когда для того, чтобы снять внутреннюю напряженность и недовольство, власть вновь обратиться к поискам врага, к  политике «осажденной крепости».

Сегодня мы видим поразительные парадоксы: в военной доктрине РФ Америка рассматривается в качестве врага и российские вооруженные силы ведут подготовку к ядерной войне с единственным противником – с США. Одновременно Кремль осуществляет «перезагрузку» отношений с  Америкой. Этакая конфронтация-партнерство!

Второй вариант временного разрешения конфликта между механизмом  существования системы и механизмом выживания элиты  – это изоляция страны и победа более жесткого авторитарного режима, готового к сокращению своего присутствия  в глобальном, и прежде всего в западном, сообществе. Мы фактически начали движение в этом направлении.  Имеет место движение системы (и режима) в  сторону  фундаменталистской, традиционалистской охранной диктатуры. Окончательное «вызревание» и становление которой, скорее всего, потребует и нового лидерства либо чистки правящей команды.

Остается вопрос: что будет  в этом случае делать компрадорская элита, которая охраняет «мост» между Россией и Западом и которая  ответственна за  вывод финансовых потоков за рубеж? Политические качества  компрадорской части правящего класса в России таковы, что вряд ли она сможет сопротивляться давлению либо  противостоять  натиску преторианского режима. Она, скорее всего, сдастся. 

То, как будет разрешаться сам конфликт между механизмом выживания  правящей элиты и существования системы, во многом будут зависеть и от того, как будет разрешен другой  конфликт – на сей раз внутри оппозиции. 

Сегодня  судьба оппозиции  зависит от того, как  она разрешит  конфликт  между системностью и несистемностью, антисистемностью. До недавнего времени имитационная природа режима позволяла не только недовольным,  но также  и  части оппозиции жить в «серой зоне». Можно было носить «две шляпы» – быть в том или ином качестве  внутри системы и быть вне системы.  Можно было состоять даже в правительстве и  при этом издавать полуоппозиционные  звуки. Можно было состоять в президентском совете и критиковать президента. Работать в официальных СМИ и писать на оппозиционном сайте.  Такая двойственность роли  не несла  особого репутационного ущерба. Но сейчас, когда  режим двинулся в сторону традиционализма и  охранительства,  возможность существовать в двух ипостасях сужается. Скоро она перестанет существовать. Нельзя будет работать на систему и быть вне системы.  Нужно будет выбирать. Сама власть, сделав ставку на репрессивный механизм, покончила с  «серой зоной»... Пока не все из тех, кто еще находится в том, что от нее осталось, видят  необходимость выбора. Пока есть те, кто еще  пытается играть на двух фортепиано. Но дальше эта игра будет нести огромные репутационные издержки. Особенно при дистанцировании передовой, модернистской  части общества от государства.

Дмитрий Борисович Орешкин красочно обрисовал ситуацию с  президентским советом по правам человека. Еще недавно можно было быть членом этого совета, не подвергая чрезмерному риску свою репутацию. Но сейчас нужно выбирать: либо в совете, но в роли охранителя и части декорации, либо вне его, но с чистой совестью и репутацией. На нынешнем этапе участие в подобных «советах»  является   поддержкой системы. Словом, сама власть не оставляет больше возможности для политического дуализма.

Но если с декоративными «советами» все ясно, то остаются другие  механизмы,  степень системности которых пока остается не всегда ясной. Один из таких механизмов – выборы. Как определиться с участием в них? Ведь выборы – это механизм самовоспроизведения  нынешней  системы,  который эта система полностью контролирует. Власть превратила выборы в  эффективный системный инструмент и участие в выборах - это работа не на альтернативу, а на легитимацию системы. 

Возникает вопрос: каким образом можно использовать системные механизмы, как это в свое время делал  Ленин, – в интересах создания альтернативы?  Очевидно,  наши оппозиционеры правы,  когда они сегодня идут на выборы. Таким образом они пытаются использовать легальные возможности (которые постоянно сокращаются) для  мобилизации электората. Но нужно  видеть пределы, за которыми выборы будут играть в пользу системы, легитимируя ее и продлевая ее жизнь.

Я полагаю, что в оценке и политической риторики, и каждого политического действия мы должны  руководствоваться одним критерием: способствуют ли это формированию новых, антисистемных правил игры либо затрудняют их формирование?

От  способности оппозиции  разрешить конфликт между системностью, которая работает на сохранение статус-кво, и несистемностью, которая позволяет строить новые правила игры, и зависит будущий вектор. Способность оппозиции к формированию новых правил игры  окажет решающее влияние и на то, как будет разрешен первый конфликт, о котором я упоминала: между выживанием элиты и самосохранением системы.  Консолидация оппозиции с собственной программой может позволить части правящего класса покинуть систему и присоединиться к оппозиции в рамках  «пакта», о котором многие из нас мечтают, но признаков которого пока не видно. Если  оппозиции  удастся сформировать антисистемное политическое и организационное поле, тогда и возникнут основания для консолидации прагматиков внутри элиты, им будет куда убегать. Пока раскол элиты вряд ли возможен. Потому что  процесс формирования  системной альтернативы по большому счету еще не начался.

Михаил Дмитриев (президент Центра стратегических разработок):
«Быстро растущие потребительские стандарты порождают массовый спрос на более современное социальное устройство»

Дорогие коллеги, мне очень неудобно создавать здесь диссонанс. Я в принципе согласен с тем, что мы наблюдаем на поверхности данного процесса: происходит некий разворот в реакционном направлении. Это проявляется не только в политических действиях, но и в экономических решениях. Я сейчас занимаюсь пенсионной реформой. Это типичный groundzero, где пытаются всё вернуть в советское время; причем, в социальном блоке даже нет полисимейкеров, которые думают иначе.

Но, по сути, эти поверхностные политические процессы плохо соотносятся с фундаментальными трендами, которые уже оформились в обществе. И я не вижу никаких оснований для того, чтобы эти тренды кардинально изменились в связи с тем, что предпринимается попытка выживать за счет усиления реакции. То, что мы видим в обществе, это процесс в самом прямом смысле отвечающий основным положениям теории модернизации. За последние 10 лет экономический рост необратимо изменил материальную основу жизни большинства населения. И я говорю не про средний класс, а про другие слои.

Нас подвигла к более глубокому изучению этого вопроса наша весенняя волна фокус-групп. Тогда мы никак не могли понять, откуда этот сдвиг  в сторону установок человеческого развития у людей, которых к среднему классу мы никак отнести не могли. Мы специально выбирали респондентов, не относящихся к среднему классу, и получили сближение их установок с установками среднего класса, которое не укладывалось у нас в сознании.

Чтобы разобраться в этой проблеме, мы за лето провели экспресс-исследование эволюции бедности в России за последние годы. Полученные результаты оказались довольно неожиданными. За последние 20 лет у нас бедными побывало большинство людей среднего класса. Сам состав бедных был неустойчив. В бедность входили и выходили люди, которые считаются средним классом. Среди бедных людей было много тех, кто по международным меркам относятся к разряду депривации. Это люди, которые жили на 2 доллара в день по ППС. Многие люди на протяжении 20 лет попадали по разным причинам в данную категорию (сложная жизненная ситуация, болезнь, смерть родственников, потеря квартиры и пр.). И человек, который оказался в таком положении, с высокой вероятностью принимает защитную стратегию личного экономического поведения, основанную на ценностях выживания, то есть стратегию на минимизацию рисков. Это подразумевает ориентацию на поиск защиты, культуру зависимости, установку на социальную помощь и бюджетные расходы, низкий приоритет личного развития и личного успеха.

Но в последнем качественном социологическом исследовании мы обнаружили странные сдвиги: такого рода установки стали менее распространенными среди людей, которые не относятся к среднему классу. Заходим в далекую глубинку, в города меньше 300 тысяч, у них совсем другие стереотипы. Там давно есть интернет. Они и про Навального знают, и про многое другое, что раньше занимало только крупные города.

Когда мы стали разбираться с бедностью, у нас возникла другая гипотеза, которую я и хочу кратко изложить. Если мы посмотрим на крайнюю бедность, когда люди живут меньше, чем на ,25 в день, таких людей в России было около 1% в 2000 году, но сейчас они вообще не наблюдаются в статистике. Доля группы с доходами ниже в день сократилась в 100 раз за последние 10 лет. В 2000 году это было 6%, сейчас – 0,05%. Это реально означает, что практически все статистически наблюдаемое население России относится по международным меркам к нижнему среднему классу или высшему. Нижний средний класс – это начиная с в день по ППС.

Мы посмотрели способность этих людей (нижний средний класс) удовлетворять свои не жизненно важные потребности – потреблять товары, которые не являются принципиально важными для выживания. По многим позициям происходило сближение со средним классом. Например, по компьютерам разрыв снизился с 3,3 раз до 1,5 раз всего за 5 лет. Два самых бедных «дециля» имеют столько же компьютеров, сколько и богатые, холодильник nofrost (это дорогой холодильник, который не надо размораживать) имеют 35% бедных и 46,5% – не бедных. Примерно такое же соотношение по плазменным телевизорам – 14,5% и 26,6%. По количеству отечественных автомобилей бедные семьи превосходят не бедные, но в целом разрыв по владению автомобилями незначителен – за 5 лет он снизился с 2,5 раз до 1,9 раза. Не бедные, безусловно, превосходят бедных по владению иномарками, но не столь принципиально (17,7% и 10,7% соответственно).

Мы использовали американский критерий расчета бедности с применением шкал эквивалентности: разный уровень бедности, в зависимости от количества человек в семье, потому что четыре человека могут пользоваться одним холодильником, и это получается дешевле, чем покупать холодильник на двух человек. Если эту шкалу применить к нам, то по американскому прожиточному минимуму у нас сейчас только 25% бедных семей. В Америке их 15%. При этом без шкалы эквивалентности у нас 65% населения было бедным по американскому критерию в 1999 году, а сейчас – лишь 30%.  Теперь Россия – совершенно другая страна.

Какой из этого может быть сделан вывод? Большое количество населения перебывало в бедности, существовала достаточно большая прослойка, даже в крупных городах, которая могла попасть в определенных обстоятельствах в категорию лишенцев, то есть людей, у которых не хватает даже на самые существенные потребности. Это было очень мощным стимулом для людей, что нужно избирать в жизни более консервативные стратегии поведения, менее экономически рискованные и, соответственно, менее ориентированные на успех и достижения для себя и для семьи.

Сегодня, когда абсолютная бедность практически исчезла и люди больше не видят вокруг себя таких примеров, они уже гораздо меньше боятся, что нечем будет заплатить за квартиру или за еду, если вдруг они окажутся без работы.. Естественно, на первый план выдвигаются другие приоритеты: как больше заработать и какими способами добиться экономического успеха. А это возможно за счет развития, обучения, сохранения здоровья, возможности отстоять законные права. И это нам говорят люди из глубинки, и там мы наблюдаем такую же стратегию поведения, как и у людей в Москве.

Изменившиеся условия потребления этому тоже способствуют. Например, потребительский кредит стал широко доступен как в Москве, так и в глубинке – 22% расходов в начале 2012 года финансировалось за счет потребительского кредита. Это значит, что бедным людям стало гораздо легче покупать дорогие предметы длительного пользования.

Форматы ритейла и развлечений унифицированы по всей стране благодаря развитию сетевых структур. Похожие процессы происходили в XIX веке в крупных европейских городах, когда появились первые универмаги (departmentstores). Благодаря универмагам стиль жизни верхнего среднего классов стал быстро проникать в более низкие слои, так как они тоже посещали универмаги и могли наблюдать за тем, что потребляет верхний средний класс. Благодаря сетевым форматам торговли и развлечений у нас происходит аналогичное распространение более современных потребительских стандартов от среднего класса к бедным, причем настолько быстро, что вначале на это не обратили внимания.

Мы попытались выяснить, какая часть российского населения в массовом порядке попадает в группу бедных по абсолютному критерию. Таковой являются… домашние кошки. Согласно социологическим данным, кошки в отличие от собак не едят то, что едят хозяева, для кошек покупают специализированный корм и наполнитель для кошачьего туалета. На них тратится примерно $ 1,75 в день, примерно столько же, сколько на кошек в Америке. Это самая бедная часть «населения».

Страна изменилась. Реакционная политика не укладывается в элементарные запросы, запросы в области правовой защиты, здравоохранения, ЖКХ, там идут сплошные провалы. Я не знаю, когда и как это все сработает в политическом плане, но понимаю, что сейчас население перестает позитивно воспринимать то, что может предложить власть, у них ожидания другие, и рано или поздно это проявится в политическом поведении. И речь не о том, что случится через 20 лет, а о том, как поведет себя в обозримом будущем нынешнее поколение.

Россия  в прошлом, 2011 году, по расходам выезжающих за границу туристов обошла Японию. Мы заняли 7 место в мире, а Япония переместилась на 9-е. Когда это стало известно в Японии, это было воспринято почти как национальная трагедия, а в самой России осталось незамеченным. Растет количество выезжающих за рубеж: с 2004 по 2010 год количество поездок в страны дальнего зарубежья выросло в 2 раза и достигло 25, 5 млн. Для России это означает поток людей, которые непрерывно сравнивают социальную среду здесь и за границей, а также заимствуют более современные модели потребления и социальных взаимодействий.

Все эти факторы работают в одном направлении: они порождают спрос на более современное социальное устройство, соответствующее новым социально-экономическим потребностям.

Евгений Ясин:
Я спросил своего водителя, который, естественно, является водителем собственного автомобиля: «Как ты считаешь, по сравнению с советским периодом поведение людей на дорогах изменилось или нет?» Он сказал: «Конечно, на улицах, те, кого я ругаю «водилами», ведут себя более интеллигентно, по сравнению с тем, что они делали в советское время. Сейчас русская улица не очень отличается от того, что мы можем увидеть в Европе, ну дорога хуже, есть свои ограничения, но мы стали культурнее». И когда я его спросил, почему, он так сказал: «Потому что сейчас можно все купить». И я понял, что он глубоко прав, и трансформация потребления происходит именно потому, что существует рыночная экономика. Определенные нормы складываются, и получается вполне нормальная жизнь.

Михаил Дмитриев:
Мы сегодня имеем другую социальную ситуацию, чем в начале предыдущего электорального цикла. Сейчас запрос на изменения уже обозначился, и он начнет реализовываться уже в этом электоральном цикле. Скорее всего, власти придется выдвигать новых политических лидеров, которые смогут возглавить процесс изменений в соответствии с общественными запросами. Лидеры старой формации больше не привлекают. Их преобладание в системе власти вызывает растущее раздражение. Почему Навальный стал интересен? Потому что он лидер новой формации и талантливый политический коммуникатор.

Речь не о Навальном персонально, а об изменении требований, предъявляемых к политическим лидерам нового поколения. Путин этим требованиям уже не соответствует.

Георгий Сатаров:
Если мы говорим в таких временных рамках, то никаких проблем, у меня тоже такое ощущение, что лет за десять все поменяется, просто мы вроде бы говорили о краткосрочной и среднесрочной перспективе.

Михаил Дмитриев:
Но в контексте даже среднесрочной перспективы то, о чем мы сегодня говорим, – это всего лишь временная пауза, время для политической перегруппировки, не более того. А дальше открывается окно для новых политических идей.

Дело еще и в том, что в России население находится под большим влиянием верхнего среднего класса, который имеет возможность распространять свои предпочтения и модели поведения в более широкие слои общества. У нас свыше 70% граждан, не относящихся к среднему классу, предпочитает просмотр телесериалов большинству других развлечений. А телесериалы – это в основном рассказ о том, какие модели поведения у более успешной части общества. В Белоруссии все гораздо сложнее. Там бедных, я думаю, тоже не много осталось, но там нет столь влиятельной социальной верхушки, которая вырабатывает более современные ценности и привносит новые стереотипы повеления.  

Евгений Ясин:
Можем ли мы сделать вывод по итогам выборов 4 декабря, что количество людей, которые голосовали против власти, увеличилось? И если да, то по каким основаниям?

Лев Гудков:
Трудно сказать, в частности потому, что не все, кто против режима, ходят на выборы, очень большая часть тех, для кого путинский режим неприемлем,  уходят в сторону и не участвуют в выборах, полагая, что все это профанация. Пропутинский электорат проще отмобилизовать, это понятно. Используется не только административный ресурс, там есть масса вещей, которые заставляют людей голосовать, шантаж, привычный оппортунизм, коллективное заложничество, желание быть как все и т.п. Поэтому социальная база Путина держится где-то на уровне 45–55%.  Оппозиция вся вместе может набрать пока не более четверти или – максимум возможного даже теоретически, если считать, что все несогласные придут голосовать против Путина, – трети.

Пока ситуация из-за кризиса или еще по каким-то причинам не ухудшится, не произойдет раскол консервативного большинства, путинской базы, мало что может меняться. Может произойти другое: оппозиция способна стать более консолидированной или менее консолидированной. Поэтому я не могу сказать, растет или не растет. Вообще говоря, выборы в условиях авторитарного режима  довольно сложная материя, я не хотел бы тут особенно пускаться в детали, у нас другая тема.

Евгений Ясин:
Хорошо, но откуда такая высокая активность на выборах, откуда столько наблюдателей, что произошло? Мы сталкиваемся с несколькими факторами, их совокупность показывает, что структура населения и его запросов поменялась.

Лилия Шевцова:
Это как раз фактор накопления социального капитала, который в какой-то момент перейдет в политику.

Лев Гудков:
Я не пессимист, но я не такой оптимист, как Михаил Эгонович Дмитриев. То, о чем он здесь говорил, я бы назвал  формированием «общества потребления» – явление совершенно новое для России, никогда ранее не бывшее. Все это есть, несомненно: новые модели потребления, потребительский гедонизм, демонстративное потребление, овладение вещами, которые 15 лет были предметом тихой зависти, повышение уровня жизни. Но это еще не означает формирование «среднего класса», для которого главное – определенный тип правового и политического сознания, структура идентичности, ценности, жизненные приоритеты.

Средний класс вырастает в условиях определенной институциональной системы, и весьма специфического чувства достоинства, самосознания, а эти вещи совершенно не симметричны обществу потребления. Мне кажется, средний класс не только чисто стратификационное понятие, здесь экономические показатели соединяются с характером идентичности, и присутствует соотнесение себя с современными институтами, которых нет в России и представления о которых, даже теоретического, нет в сознании самых продвинутых групп российского потребителя.

Я согласен, что за 10 лет произошло радикальное сокращение бедности. В 1999–2000 годах 49% относило себя к абсолютно бедным – тем, кому денег не хватало даже на продукты питания. Сегодня таких 7%. Сейчас денег на продукты питания и одежду хватает, а товары длительного пользования, как холодильник, вызывают проблему. Но это все-таки относительная бедность, то есть структура потребления  меняется, но не настолько. Вот, я приведу сентябрьские данные. У 27% россиян более 2/3 доходов уходит на питание.

В общем и целом, я принимаю ваши  выводы, хотя сомнения остаются. Можно ли переносить стандарты 2 доллара в день в качестве условных единиц бедности на российскую действительность? Остаются для меня под сомнением и данные об уровне дифференциации доходов, но это все для обсуждения не сейчас. Как известно, 55% работающего населения у нас получают зарплату от 15 тысяч рублей и ниже, хотя в среднем величина зарплаты у населения в два раза выше. Просто это означает крайне неравномерное распределение доходов.

Михаил Дмитриев:
Если мы возьмем данные Росстата, то неравенство очень незначительно. Если убрать олигархов и бомжей, то в России неравенство в доходах резко сократилось, это неравенство ниже, чем в США. Доходы у бедных подросли как минимум в 2 раза.

Дмитрий Орешкин:
То, что они подросли, спору нет. Но изменилась ли структура ценностей, и сколь существенно? Стратегия выживания все еще характерна для абсолютного большинства, включая российских предпринимателей. Они часто ведут себя именно как беднейшие массы – минимизация рисков, в случае неудачи – отказ от продолжения карьеры, уход в себя. Внутренняя или внешняя («утекай») эмиграция. Для других стран это скорее маргинальное явление, дауншифтинг. Мы легче впадаем в отчаяние – возможно, потому, что действительно сталкиваемся с непреодолимой стеной агрессивного неприятия частной инициативы со стороны бюрократического аппарата, который воспринимается как Государство. Социальный опыт  и изменения в системе ценностей  постепенно накапливаются, но улита едет – нескоро будет. Поэтому в среднесрочной перспективе 2-3 лет я радикальной смены настроений и декораций  не ожидаю.  Хотелось бы ошибиться.

Хотя на продвинутых столичных территориях налицо явные проявления активистской молодежной стратегии «оккупай», причем в конструктивном ключе: например, «оккупай» не Абая, а избирательные участки в качестве законных  наблюдателей.   Три года назад такое было немыслимо и невозможно.

Михаил Дмитриев:
Да, но то, что мы видим в российском населении, невозможно объяснить поведенческими сдвигами, мы не видели этого в провинции 5 лет назад. Мы уже видим, что население начинается меняться. Мы отошли от той ситуации, которая была на протяжении 10 лет, с начала 1990-х годов до середины 2000-х. Согласен, что стакан наполовину полон, наполовину пуст. Но это совсем уже другое население.

Кирилл Рогов:
У меня есть несколько вопросов к Михаилу Эгоновичу Дмитриеву. Те авторы, которые пользуются терминами «ценности выживания», терминами нео-модернизационной теории, также используют термин «ценности самовыражения», указывающий на тот новый стандарт ценностей, который ассоциируется с демократизацией, предсказывает ее. Ваши тезисы о том, что ценности выживания не являются уже платформой большинства, выглядят очень убедительно и правдоподобно. Вместе с тем нельзя не отметить, что тот набор приоритетов и установок, который подразумевается под ценностями самовыражения еще имеет весьма слабую поддержку в России.

И второй вопрос, который напрашивается: к каким эффектам будет вести такой тренд, связанный с ростом достатка, с изменением структуры потребления и запросов, в ситуации, когда в основе достатка лежит ресурсная экономика, перераспределяющая ренту? Может быть, эффекты богатства в этой ситуации отличаться от тех, которые предсказывает модернизационная теория?

Мы с женой и детьми несколько лет назад были в Турции, в отеле allinclusive, там было очень много русских, разумеется, – большинство. И жена моя сказала: посмотри, кто это – это люди, которым мы даем в России взятки. Действительно, это были примерно инспектора ДПС. По формальным признакам – это совершенный средний класс, но специфика рынка, на котором они применяют свои квалификации, препятствует очевидным образом формированию нового ценностного запроса или искажает его. Это объясняет, кстати, почему при росте достатка и формальной конвергенции стандартов потребления сохраняются антизападные настроения в русском среднем классе: это стремление поставить барьеры институциональной экспансии Запада, которая, на самом деле, приведет к изменению механизмов перераспределения богатства.

Михаил Дмитриев:
Так или иначе, но это люди, которые уже готовы взять на себя экономические риски, это другая культура, это еще не ценности самовыражения, но это уже и не культура зависимости от государства. А рискоориентированное поведение без институтов невозможно. Да, пока есть это различие, но эти люди все равно уже ориентированы на развитие. Это будет порождать конфликты в существующий системе, которая не позволяет развиваться. И, думаю, очень быстро, это породит непреодолимые препятствия.

Евгений Ясин:
Я согласен с Михаилом Дмитриевым. Мое ощущение, что именно население в средних городах будет генерировать недовольство системой, они не будут связаны непосредственно с экономическим положением. Экономическое положение из разряда социальных возбудителей ушло. А недовольство проблемами, не связанными с физическим выживанием, будут усиливаться.

Игорь Клямкин (вице-президент Фонда «Либеральная миссия»):
«Случись завтра политический кризис, никакой общей платформы, касающейся трансформации политической системы, у оппозиции не окажется»

Сначала несколько слов по поводу данных Михаила Дмитриева. Не уверен, что они позволяют судить о том, что будет через четыре года, когда состоятся очередные парламентские выборы, или через пять с лишним лет, когда состоятся выборы президентские. Если доходы будут расти и удовлетворяться  новые запросы, то это одна ситуация. Если будут падать – другая.  А если останутся на нынешнем уровне – третья. Мы не знаем, как это будет сказываться на политическом поведении различных групп населения. Тем более, что в сознании того же среднего класса, как заметил Лев Гудков, связь между повседневностью и политическим поведением не очень-то просматривается.

Я не вижу перспектив серьезных политических перемен без политического кризиса. Можно сколько угодно ругать власть, изощряясь в литературных приемах (по существу-то о ней все сказано), но прислушиваться к этой критике она не будет. Можно сколько угодно ругать оппозицию за то, что у нее не получается поддерживать тонус протеста, но что она должна делать, чтобы в сложившихся условиях добиться успеха? Ответов у критиков нет. А нет их потому, что ответы не вызрели в жизни. В отсутствие политического кризиса или хотя бы его очевидных симптомов политический успех оппозиции заведомо нереален, и обличать ее за его отсутствие не очень, по-моему, продуктивно.

В сегодняшних обстоятельствах правомерно говорить разве что о стратегическом измерении ее деятельности. О том, с чем подойдет она к прогнозируемому многими политическому кризису. Здесь отчетливо обозначились два направления. Представители первого говорят об опасности революционного взрыва  и необходимости налаживать  диалог с властью, причем не когда-то, а уже сейчас, ради чего соглашаются заседать в различных экспертных советах при властных структурах. Другие же полагают, что без революции страна из коррупционно-криминальной трясины не выберется, и именно на нее, революцию, делают свои стратегические политические ставки. Но у меня лично есть вопросы как к первым, так и ко вторым.

Сторонники диалога с властью склонны закрывать глаза на то, что в таком диалоге власть не нуждается, предпочитая двигаться в прямо противоположном направлении. Фактически в стране вводится чрезвычайное законодательство военного положения, официально не объявленного. Тем самым правовое поле оказывается полностью разрушенным, узаконенным произволом. Призывать в таких условиях к диалогу – значит вводить общество в заблуждение, порождая иллюзии насчет его сохраняющейся возможности.

Помимо демонтажа правового пространства, налицо и одновременное движение власти к идеологической легитимации произвола, что совпадает и с интересами руководства РПЦ.  На наших глазах происходит милитаризация православия и воспроизведение  старомилитаристского «культурного кода» с двух сторон – и со стороны Кремля, и со стороны церкви (достаточно вспомнить недавнюю апелляцию патриарха к речи Сталина 3 июля 1941 года, хотя и без ссылки на источник). Я вспоминаю, что между большевистским переворотом и окончательным оформлением советской идеологической доктрины в виде Краткого курса истории ВКП (б) прошло чуть больше 20 лет. Возможно, в этом отношении существует какая-то закономерность. Но как бы то ни было, упование при такой тенденции на диалог выглядит, в лучшем случае, самообманом относительно переживаемой исторической ситуации.

А что мы видим на другом оппозиционном фланге, где возможность диалога отрицается, его сторонники жестко критикуются, а ставка делается на революцию? Как представляют ее себе ее приверженцы? Насколько можно судить по публикациям, речь идет о ликвидации режима в результате мирного давления снизу, после чего на 6-8 месяцев устанавливается временное правление, причем одни говорят о нем как о диктаторском, а другие о его характере не говорят ничего. Предполагается, что эта временная переходная власть созовет Учредительное собрание или проведет референдум по Конституции и организует свободные выборы по новым законам. Но если это будет диктатура, то кто ее будет осуществлять, учитывая, что разнородные политические силы совместно диктаторствовать не могут? И где гарантия, что временная диктатура не будет вести себя в соответствии с описанной Карлом Шмиттом логикой, то есть не будет тяготеть к превращению себя из временной в постоянную? Ну, а если не диктатура, то как эта власть изначально будет легитимироваться и каким образом свою легитимность поддерживать? Ведь люди будут ждать от нее  каких-то конкретных шагов, сказывающихся на их повседневной жизни. Вспомним, с чем столкнулось Временное правительство в 1917-м (а оно, кстати, имело хоть какую-то легитимность от бывшей Государственной Думы), и чем оно кончило.

Тем не менее, политический кризис вполне прогнозируем, и он-то и выявит стратегическую состоятельность либо несостоятельность оппозиции. Дело в том, что к ситуации «после Путина» готовятся и во власти. Пока видимых симптомов этого не много, но они есть. Сошлюсь на проект новой Конституции, разработанный под патронажем Якунина – одного из ближайших друзей нынешнего президента. Это традиционалистский по своему пафосу документ, составленный в полном соответствии с «культурным кодом». Все, что происходило в стране в последние четверть века, объявляется отступлением от этого «кода», к которому необходимо вернуться. В основу такого возвращения закладывается перечень «высших ценностей», охраняемых специально созданной для этого структурой, которая призвана тестировать на соответствие им все законодательство.

А что сможет противопоставить этому оппозиция? Если судить по сегодняшнему ее состоянию, то, мягко говоря, не очень многое. Потому что никакой консолидации вокруг общего  проекта, альтернативного существующей политической системе, в оппозиции пока не наблюдается. Не наблюдается того, что было, скажем, в странах Восточной Европы в пору демонтажа в них коммунистических режимов.

В нашей оппозиции есть системная (думская) часть, причем неоднородная. Она пользуется поддержкой довольно значительных слоев населения, но каковы ее представления об альтернативном типе государственного устройства, мы толком не знаем. Да и вряд ли представления эти, если они наличествуют, у разных думских партий совпадают.

В оппозиции мы видим, далее, такие партии, как «Яблоко» и «Парнас», сделавшие основную ставку на участие в выборах, то есть тоже на интеграцию в систему, но какой видится им будущая политическая система, мы опять-таки не знаем. А если судить по документам, исходящим от «Круглого стола 12 декабря», в заседания которого представители обеих партий принимают участие, то на первое место они выдвигают перевыборы парламента и президента, проводимые по новым законам и правилам.  Конституционную же реформу, которая как раз и призвана определить правовые контуры будущей политической системы, предлагается оставить на рассмотрение этих вновь избранных властей. Но фактически это означает отказ от требования такой реформы и согласие сохранить вождистскую политическую систему при других ее персонификаторах. Откуда, однако, известно, что они, получив ее в свое распоряжение, от нее откажутся? А если не откажутся, то почему она  при них будет работать иначе, чем при нынешних начальниках? Ведь никаких институциональных гарантий иного ее использования при этом не обеспечивается.

Наконец, выборы в Координационный совет оппозиции впервые призваны консолидировать лидеров и активистов разных политических цветов, объединенных неприятием сложившегося в стране политического режима и стремлением его преобразовать. Однако общего представления о конституционной альтернативе ему среди претендентов на членство в совете тоже нет. У некоторых из них есть намерение ее разработать, но что из этого получится и получится ли вообще, пока не ясно. К тому же, напомню, представители «Яблока» и «Парнаса» (за исключением Немцова), как и ряда других оппозиционных партий, баллотироваться в Координационный совет отказались, а его собственный политический потенциал (в том числе, и в организации протестных акций) остается величиной неизвестной. Смущает при этом, что в политическую оппозиционную структуру баллотируются и люди, открыто декларирующие свое нежелание заниматься политикой, а то и вообще именоваться оппозиционерами.

То, что я говорю, – это не столько критика, сколько попытка охарактеризовать реальное положение вещей. Я не вижу ничего плохого в том, что оппозиционные партии и лидеры участвуют в выборах. Победить им не дадут, но такое участие – это обогащение политического опыта, это возможность контакта с населением, прямого к нему обращения.  Ничего плохого не вижу я и в идее Координационного совета, призванного организационно объединить политических активистов разных политических течений, опробовав при этом процедуру электронного голосования.

Я хочу сказать лишь о том, что, случись завтра политический кризис, у разных оппозиционных групп никакой общей платформы, касающейся трансформации политической системы и ее конституционного оформления, не окажется. И тогда власть достанется тем группам нынешнего правящего класса, которые уже сегодня готовы привести политическую систему и ее конституционную конструкцию в соответствие с «культурным кодом». Учитывая распространенность в обществе доправового, морально-репрессивного, запретительного типа сознания, о чем нам напомнил Лев Дмитриевич Гудков, без поддержки такой проект не окажется.

Ну, а если политический кризис примет обвальный характер, то страну, вполне возможно, и в самом деле ждет диктатура. Но осуществлять ее будут не те, кто выступает сегодня за революцию во имя торжества свободы и права. Ее опять-таки будут осуществлять приверженцы «культурного кода», но не обязательно  выходцы из путинской властной структуры. Это может быть и кто-то из сегодняшних радикальных маргиналов, выброшенных наверх бунташной стихией. Так что разным крыльям оппозиции, системным и несистемным, катастрофического развития событий желающим избежать, лучше бы заранее совместно озаботиться стратегическими вопросами, то есть вопросами о приемлемой для всех модели государственного устройства, альтернативного существующему. С тем, чтобы заранее консолидировать вокруг такого проекта те слои общества, на поддержку которых оппозиция может сегодня рассчитывать.

Кирилл Рогов:
Не претендуя на обобщения, я бы кратко в качестве заключения перечислил те основные темы и констатации, которые здесь звучали.

Итак, после неожиданного напора протеста прошлой зимой Кремль перешел в контрнаступление. Формулируется повестка реакции, которую должна поддержать консолидация наиболее консервативно, фундаменталистски настроенной части общества. Здесь есть попытка формирования нового тренда. Георгий Александрович обратил внимание на то, что такая повестка, такой искусственно созданный сверхконсервативный тренд может выйти из-под контроля его создателей,

При этом протестная среда находится в состоянии растерянности, а ее организационный потенциал пока очень низок. Вместе с тем, было высказано не раз мнение, что наступление реакции и растерянность противоположного лагеря –это фазовая вещь.

Ситуация эта возможна, в частности, потому, что в элитах отсутствуют авторитетные спикеры с другой точкой зрения. Прогрессистские элиты полностью отдали пока идеологическую поляну реакционерам. С другой стороны, ни у умеренных, ни у радикалов при различии тактических установок не сформулирован, как отметил Игорь Моисеевич, полноценный альтернативный идеологический проект.

Лилия Федоровна обратила внимание на два конфликта, которые порождает реакционный тренд, две проблемы для элит. Одна проблема: как совместить этот тренд с фактической интеграцией компрадорских элит в западный мир. Вторая проблема: тренд реакции ставит экспертную и интеллектуальную элиту перед неудобным выбором – интегрироваться или дистанцироваться, переходить на антисистемные позиции или отказываться от характерной для него либеральной ценностной парадигмы.

Дмитрий Борисович Орешкин обозначил еще одну матрицу противоречий. Наверху – разработка некоторой модели идеократической государственности, что-то среднее между военной хунтой, в роли которой должны выступить спецслужбы, и иранской теократией. О том, что планомерная работа по подготовке интеллектуального обеспечения и даже проработке институционального проекта (подготовка проекта Конституции) такого рода ведется, упоминали многие. Вместе с тем Дмитрий Борисович обрисовал нам, что на уровне регионального управления ставка делается совершенно другого рода – ставка на феодализацию, на прагматический союз с региональными элитами, основанный на меркантилизме и перераспределении ренты. Интересная комбинация.

Михаил Эгонович обратил наше внимание на то, что события и тенденции  2011 – 2012 гг. стали результатом фундаментальных изменений в экономическом укладе и системе социальных запросов населения. Этот тренд и формируемый им новый спрос никуда не делись, а потому неизбежно проявит себя. В этом смысле реакционный проект выглядит неубедительным и недолговечным. Но в ходе дискуссии было отмечено, что хотя тенденции, обозначенные Михаилом Дмитриевым, безусловно, имеют место, вопрос о том, где находятся пороговые значения, при которых эти «накапливающиеся» изменения в политическом спросе становятся фактором политической динамики, приводят к значимым изменениям, – это вопрос остается открытым.

Вот примерно такова в самых общих чертах карта противоречий, задающая координаты или коридор неопределенности политического будущего.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика