Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Нужна ли теория для мирной революции?

20.01.2012

Николай Розов

Происходящие в стране быстрые и существенные политические изменения представляют и прекрасную «естественную лабораторию» для апробации теоретических идей для социальных исследователей, и захватывающую, вдохновляющую стихию для участников протестных движений. Причем разыгравшаяся революционная стихия, подобно природной буре, может кого-то вынести на поверхность, перенести на гребне волны в новые лучшие обстоятельства, а кого-то может и утопить, уничтожить. Поэтому вполне объяснимы как интерес к теоретическому осмыслению происходящего со стороны политологов, социологов, историков, так и глубокое их беспокойство относительно вероятных угроз.

Оба этих настроения ярко выражены в текстах Сергея Циреля. В последней статье, размещенной на сайте «Либеральной миссии» и озаглавленной «Русский интеллигент на митингах и после них», С.Цирель подвергает критике мое обращение к социальной и политической теории, ратует за определение ориентиров и траекторий действий, исходя не из «теоретических постулатов», а  из «актуальных проблем “среднего уровня”». Важны, мол, не столькотеории, сколько«примеры других стран и особенно российских исторических аналогий, указывающих на многие опасности, которые подстерегают нас на дороге к демократии».

Вряд ли кому-то нужно доказывать, что никакая практика или стратегия действий не может основываться только на «теоретических постулатах», а всегда должна задумываться и осуществляться с учетом сложившихся обстоятельств, прошлого опыта и вероятных угроз. Однако С.Цирель, будучи сам серьезным и оригинальным исследователем социальной и исторической динамики, поторопился противопоставить «глубокую теорию» опытным знаниям о наличных обстоятельствах и исторических аналогиях. Далее я постараюсь показать, что именно теория через абстрактные концепты и универсальные положения позволяет лучше распознать сущность и тенденции развития складывающихся обстоятельств, границы и возможности использования исторических аналогий, оптимальные стратегии действий. Материалом послужит вполне содержательный список вопросов и проблем, которые С.Цирель приводит в конце статьи и, видимо, считает, недоступными для применения теоретического мышления.

Начну с возражений по поводу моих идей относительно стратегий протестного движения.

С.Ц.: «Выдвинутые им предложения странным образом совмещают идеи делегитимации и ослабления власти, действий строго внутри правового поля, а также признание России полицейским государством,  “в котором практически любая реальная оппозиционная и протестная активность оказывается незаконной и может караться в соответствии с принятыми формальными правовыми нормами”».

По-видимому, простым и нестранным является либо полное подчинение сложившемуся режиму полицейского государства (который еще не без оснований называют воровским и загнивающим) и всем его законам, либо насильственное революционное свержение власти с полным разрушением режима и игнорированием всех имеющихся законов. Похоже, что ни С.Цирелю, ни кому-либо еще (кроме разве что Путина и Лимонова с их группами приспешников) такие полярные «нестранные» стратегии не по нраву. Срединная стратегия, о которой я писал в статье «Держать руль прямо», разумеется, должна быть сложной, гибкой, неоднозначной — «странной». Ведь, с одной стороны,  режим с его полицейщиной, коррупцией, воровством и насаждаемым страхом необходимо демонтировать, наталкиваясь постоянно на сплоченное и подкрепленное специально изобретенными законами сопротивление его защитников. А с другой стороны не соскользнуть при этом самим в правовой нигилизм и неправовое насилие. Это ли не странно?

Тем не менее, ориентиры предлагаемой стратегии, вызвавшие удивление С.Циреля, вполне логичны. Более того, они единственно возможные. Власть необходимо вначале делегитимировать и ослабить, а самим усилиться и увеличить собственную легитимность. Без этого никакие реальные переговоры, уступки и компромиссы не мыслимы.

Наше сегодняшнее государство является полицейским, поскольку принят комплекс законов и правил (особенно, в отношении выборов, мирных собраний граждан, публичной критики), по которым легальная оппозиционная борьба за смену правящей группы становится невозможной и вообще может трактоваться как «экстремизм». Но при этом есть множество необходимых действующих законов и правил, без которых государство вообще перестанет функционировать. «Странность» в том, что оставаясь в рамках правового поля, необходимо законы второго типа выполнять, а законы и правила первого типа иногда можно и нужно нарушать. Например, митинг не санкционирован, но его все равно созывать; издание запрещено, но его материалы распечатывать, партия не зарегистрирована, но региональные структуры ее создавать и т.д.

Как отличить  «полицейские» законы от «нормальных»? Вот здесь и оказывается необходимой достаточно глубокая и нетривиальная теория философии права об общеправовых принципах, которым принятые «позитивные» законы противоречат, а значит, правовыми не являются. Как видим, вопросы политического действия сугубо практические, а без теории тут не обойтись.

С.Цирель  критически высказывается и о моей классификации компонентов и типов легитимности.

С.Ц.: Наибольшее сомнение вызывает построение классификации. В ней одновременно присутствуют Конституционный суд и аппарат принуждения, являющиеся составными частями государства, непризнание которыми правящего режима фактически делает государственную власть неполноценной, что делегитимизирует ее в глазах населения страны и внешнего мира; духовные и моральные авторитеты, чье признание или непризнание режима лишь влияет на мнение населения, включая  военных и штатских государственных служащих, а начинается перечень с самого населения, на мнения которого влияют предыдущие акторы. На мой взгляд, все же существует некая основа легитимности, которая в модернизированном обществе формально заключается исключительно в демократическом выборе народа, но при этом должна хотя бы отчасти согласовываться с абстрактными либеральными принципами, не вытекающими из выбора народа. 

Наши расхождения в данном пункте не особенно принципиальны. С.Цирель  судит о легитимности с позиций философии политики и философии права, и здесь, конечно, согласно Конституции, главное — демократический выбор народа. Но мне для целей статьи нужна была политико-социологическая трактовка. А с этой точки зрения, важны главные  источники не легитимности как абстрактного принципа, а легитимности как «силы» — реального уровня признания, поддержки, защиты — той и другой стороны конфликтного противостояния. 

Увы, «демократическим выбором народа» здесь дело не ограничивается. Более того, в авторитарных системах (а Россия явно соскользнула в 2000‑х годах к авторитаризму) на первый план выступают именно силовые структуры. Определенное значение имеют и авторитетные инстанции (уж какие сейчас в России есть — Конституционный суд и РПЦ), а также ведущие мировые державы и международные организации. Разумеется, все они влияют друг на друга, кто бы спорил. Но если не «основой», то «коренной силой» путинского режима являются ФСБ, МВД, Внутренние войска, армия. Подозреваю, что все остальные источники, включая и значительную часть населения (порядка 30-40%), и РПЦ, и внешние державы и организации, лояльны режиму постольку, поскольку убеждены, что его будут защищать эти силовые структуры.

С.Цирель призывает не заморачиваться теориями, а обращаться к опыту. Но что получается при отсутствии теории? Возьмем манифест «Декабрьские тезисы» Андрея Илларионова. Он один из самых грамотных и знающих экономистов, а теперь быстро вырастает в проницательного политического аналитика. Но политико-социологического понимания легитимности у него нет. В результате его «Тезисы» буквально пестрят указаниями на полнейшую «нелегитимность» режима. В такой ситуации, казалось бы, ткни этот режим пальцем, и он развалится. Мой же анализ показал, что по всем компонентам и типам, кроме одного — общеправового — путинский режим намного более легитимен, чем оппозиция и протестное движение. И именно из этого, теоретически обоснованного анализа следуют направления делегитимации режима, которые ни из «непосредственного опыта» ни из «исторических аналогий» не почерпнуть.

Перехожу к вопросам, поставленным С.Цирелем.

С.Ц.: «За немногочисленными исключениями исторические российские демократизации и либерализации заканчивались провалами и реакцией. И если во время первых и даже вторых заморозков многие достижения сохранялись (что, например, произошло с реформами Александра II), то глобальная зима (в первую очередь, Октябрьский переворот) погребала все прежние достижения. Произошли ли в нынешней России такие изменения, которые указывают на необратимость начавшихся демократических перемен?

Упоминая о либеральных реформах в России, их обычных провалах и частой утере результатов, С.Цирель фактически говорит об общеизвестной циклической динамике российской истории. Эту тему я разбирал в деталях в книге «Колея и перевал: макросоциологические основания стратегий России в XXI веке» (М.: РОССПЭН, 2011). Затем ставится вопрос, который, между прочим, вообще не решается без априорного теоретического представления о том, какие изменения в результате реформ становятся необратимыми. В 3-й и 5-й главах той же книги представлены многоуровневый понятийный аппарат и универсальные принципы ментальной и социальной динамики. Могут ли они нам помочь?

Допустим, необратимыми становятся такие изменения в результате реформ, которые укоренились и относительно регулярно воспроизводятся с положительным подкреплением. То есть укоренились и воспроизводятся в основных ментальных структурах (фреймах, символах, идентичностях, стереотипах поведения), интерактивных ритуалах (эмоционально насыщенных коллективных действах – таких, как судебные заседания, переговоры и подписание контрактов, предвыборные дебаты) и социальных структурах (обеспечивающих сообществах, институтах, иерархиях, сетях и рынках). Об  этих теоретических конструктах я говорил и в докладе на Круглом столе Фонда «Либеральная миссия». Так вот, такая  схема сразу многократно усложняет вопрос. Становится ясно, что здесь речь должна идти об аспектах и континуумах, а не о принципе «все или ничего» (необратимо или обратимо). Тем не менее, теоретическая схема вооружает нас самым главным: способностью задавать дальнейшие хорошие вопросы и  программировать соответствующие социологические и политологические исследования.

Но даже без специальных исследований многие вещи проясняются. Явно среди представителей среднего класса столиц и крупных городов появились новые значимые символы («честные выборы», «обязательная сменяемость власти» и др.), новая идентичность («я – гражданин и вправе предъявлять требования к власти»), новые поведенческие практики и соответствующие ритуалы (массовые митинги и шествия). Складываются и новые организационные структуры: многофункциональные комитеты (например, «Гражданское движение») и сообщества (например «Лига активных избирателей»), которые при достижении устойчивых ресурсных источников могут быть преобразованы в обеспечивающие сообщества, новые институты и иерархии.

Смело можно предположить, что все это наложит необратимый отпечаток на личность людей, находящихся в эти недели и месяцы в гуще событий. Так, как это происходило с «шестидесятниками» времен «оттепели» или защитниками Белого дома в августе 1991-го. Все же остальное является пока лишь слабыми ростками. В зависимости от хода событий, прежде всего, от серий положительных или отрицательных подкреплений, они могут либо вызреть в устойчивые воспроизводимые ментальные и социальные структуры, либо смоются волнами разочарований, фрустраций и страхов.

С точки зрения моделей социальной динамики, длительность и успех протестного движения зависит от множества разнородных факторов. Главным же среди них является сплоченность, последовательность и эффективность реакции авторитарного режима. Яркими противоположными примерами  являются в данном отношении   прекращение «оттепели» конца 1950-х – начала 1960-х годов и прекращение «перестройки» в 1991-м.  Весьма успешный откат Л.Брежнева к неосталинизму подавил «оттепель»  и начал период относительно стабильного правления на протяжении почти двух десятилетий. ГКЧП же оказался провальным и продержался лишь три дня, а крах его привел к кардинальным институциональным переменам и распаду советской сверхдержавы.

Здесь нет возможности проводить сколько-нибудь развернутое сравнение факторов, но в силе остается вышеозначенный принцип: понятийный аппарат ментальной и социальной динамики (от символов и идентичностей к ритуалам, институтам, иерархиям и новым типам рынков) остается адекватным и полезным для постановки хороших вопросов в сравнительных исследованиях такого рода. Более того, общеметодологические научные принципы (точнее, традиция Венского Кружка, К.Поппера, К.Гемпеля, И.Лакатоса) позволяют с уверенностью судить о том, что такой сравнительно-исторический и теоретически нагруженный подход на порядок достовернее и эффективнее, чем любые «исторические аналогии», которые обычно не просто «хромают», но способны сильно дезориентировать.

Далее С.Цирель спрашивает: Что надо сделать, чтобы получить хоть слабые гарантии, что эта оттепель не повторит судьбы предыдущих?

Речь  опять идет о выходе из колеи циклов, т.е. о главной теме моей книги «Колея и перевал». Многое, о чем стали говорить только сейчас (нужен не вождь, а коллегиальность и институты, необходимость обновления Конституции, союз разных политических сил для установления «правил честной игры» и т. д.), ранее обсуждалось в Фонде «Либеральная миссия» (И.М.Клямкин) и в группе «Сигма» (А.А.Аузан). В книге эти идеи были собраны, теоретически осмыслены и представлены в едином ключе в контексте циклической динамики России.

Сам С.Цирель верно отмечает, что вопрос «что делать?» — конкретный. Делать нужно разное в зависимости от складывающихся обстоятельств.  Тем более это верно в кризисные периоды, когда обстоятельства меняются со стремительной быстротой. Чем же тут может помочь теория?

Если речь идет о необратимой демократизации, тогда следует говорить о переходе к новому аттрактору открытой и конституционалистской политики (с приоритетом формальных правил ротации по результатам публичных обсуждений и выборов над волей властителей) от прежнего, типичного для России аттрактора с закрытой и авторитарной политикой («вертикаль» назначений и принуждения). Конкретные траектории движения от одного аттрактора к другому бывают самые разные, но в идеально-типическом плане можно представить основные развилки на этом пути и условия успешного прохождения каждой. В рамках модели, совмещающей теорию демократии как коллегиального разделения власти (Р.Коллинз) и развернутую матрицу «качество политической конкуренции/открытость политики» (Р.Даль), можно выделить пять основных развилок. В каждой из этих развилок первая альтернатива (более легкая и привычная для российской политической традиции) возвращает к авторитарному аттрактору, а вторая (более трудная и непривычная) ведет к устойчивой демократии, уже реальной, а не имитационной, как сейчас:

1.      Политический кризис ведет либо к новому авторитарному откату и последующей стагнации, либо к расколу элит, появлению новых центров силы.

2.      В условиях полиархии (нескольких автономных центров силы) стороны либо пытаются подавить и уничтожить друг друга, либо идут на компромиссы и заключают пакт элит.

3.       Пакт элит либо становится закрытым и перерождается в авторитаризм, либо переходит к открытому доступу в политику новых лиц и сил, к ротации на основе выборов.

4.      Новая демократическая власть оказывается либо неуспешной, провальной (в том числе из-за внешнеэкономической конъюнктуры или иных факторов), либо успешной, получающей поддержку и признание.

5.      Успешные лидеры, правящие группы либо находят способ остаться у власти, имитируя демократические процедуры, либо соглашаются на честные выборы и ротацию, уходят из власти по результатам выборов.

Сейчас (зима 2011-2012 гг.) Россия находится лишь на подступах к первой развилке. Видно, что впереди путь долгий, трудный, чреватый новыми падениями в авторитаризм, но зато и перспектива становится более ясной. Более детально см. в книге «Колея и перевал» (гл.14-17).[1]

С.Ц.: Каким образом правый либеральный протест России больших городов должен взаимодействовать с левым протестом провинциальной России? Как примирить интересы? Есть ли точки соприкосновения?

Вопрос хороший, пожалуй, самый сложный и содержательный. Отчасти я ответил на него  статье «Приблизить Россию к Москве», где развернута мысль о том, что для провинции необходим бумажный еженедельник с материалами лучших оппозиционных сайтов.

Но это лишь средство просвещения тех, кто внутренне не чужд идеям демократии и прав человека. Значительная же часть провинциальной России (да и столичной тоже!) — сторонники сохранения режима, приверженцы этнонационализма (вкупе с имперством и великодержавным шовинизмом) и возврата к социализму.
Это люди которые голосуют за ЕдРо, ЛДПР и КПРФ, которым близки лозунги бывшей рогозинской «Родины», анпиловской «Трудовой России» и ДПНИ с «русскими маршами».

У меня есть такое подозрение, что никакие дебаты и благонамеренные проповеди с рациональными аргументами никак на эту часть наших соотечественников не повлияют. Любая идеологическая атака будет отбита.

Есть и теоретическое основание для такого вывода. Стойкость к критике, ригидность советско-имперско-националистического комплекса зиждется на прочной связке главных установок. Здесь сочетаются когнитивные установки (фреймы) и ценностные установки (символы) типа: «внешние силы Зла во главе с Америкой и их сообщники предатели-либералы  и оккупанты во власти хотят погубить Святую Советскую Русь». С ними крепко связаны идентичности - такие как: «государство мне должно за службу, но недодает», и позиции рентополучателей, когда платят не за напряженную, квалифицированную и эффективную работу, а за должность или статус (например, чиновника, офицера, доцента, учителя со стажем или пенсионера).

Теория социальной динамики указывает на путь не быстрой идеологической атаки, а медленной институциональной осады. Первостепенное значение обретает либерализация предпринимательства, а также новые практики московских деловых людей, которые теперь должны приезжать в провинцию не для того, чтобы присваивать прибыльные бизнесы, а чтобы создавать новые или учреждать филиалы своих московских. Это приведет к созданию новых рабочих мест в частном секторе, причем более доходных, чем бюджетная рента. Смена же институциональной позиции, как правило, приводит к изменению идентичности и мировоззрения (ключевых фреймов и символов).

Труднее обстоит дело с «бюджетниками», ведь каждое бюджетное место имеет в своей основе ренту за занимаемую позицию со всеми ментальными следствиями для получателя ренты. Непростой и небыстрый, но единственно эффективный ход видится в создании новых и «прочистке» старых карьерных лифтов в бюджетных сферах, причем на основе обратной связи от потребителей услуг работников каждой такой сферы. Это предполагает также существенную децентрализацию бюджета, движение к субсидиарности. Так, учитель должен иметь возможность служебного роста и большей оплаты труда в зависимости от того, как родители учеников оценивают лично его труд и труд учителей школы в целом. Участковый врач должен получить подобную перспективу роста как результат одобрения его работы пациентами и улучшения показателей социального здоровья на его участке. В той же логике чиновники могут делать карьеру не  благодаря лояльности начальству, а на основе отзывов об их работе со стороны потребителей их услуг, а также роста объективных показателей развития вверенной им «епархии».

Почему способ повышения своего статуса и дохода повлияет на менталитет? Когда человек получает деньги «от государства за службу», то он невольно склоняется к консерватизму, державничеству, патернализму и даже персонифицированию власти (ведь главный известный даритель – это Царь, Вождь или Президент). Если же человек получает статус и доход за качество своей работы, признаваемое местным сообществом, и доход этот поступает из местного бюджета, то уже благодаря этому большую часть пути к гражданской политической культуре следует считать пройденной.

Кардинальная децентрализация бюджета, обретение местным самоуправлением финансовой самостоятельности (что означает и резкий рост мотивации к развитию местного бизнеса), а также облегчение условий для мелкого и среднего предпринимательства на местах — вот искомые точки соприкосновения, примиряющие интересы столичных либералов и провинциального левого большинства.

Мирная институциональная революция — сложная совокупность конфликтных, разрушительных и творческих, созидательных процессов, которая будет идти по своей естественной непредсказуемой траектории. Однако определение общего вектора этой траектории (с условиями прохождения пяти развилок) и оптимальных ходов в каждой констелляции обстоятельств (с учетом наиболее значимых компонентов, факторов, закономерностей) требуют привлечения теоретических моделей и знаний в области социальной и ментальной динамики. Эффективное применение хорошей социальной теории — это, разумеется, не гарантия, но значимый фактор успеха мирной революции и действительной демократизации страны.

 



[1]Кратко по той же теме в открытом доступе: дайджест книги, манифест «Апрельские тезисы 2.0»,  стенограмма Круглого стола, а также актуальная публицистика последних месяцев и недель.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика