Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Куда ведет кризис культуры?

06.04.2011

Cеминар восьмой

На восьмом семинаре «Куда ведет кризис культуры?» обсуждался доклад Натальи Тихоновой «Особенности нормативно-ценностной системы российского общества». На предыдущих семинарах обсуждались доклады М.Афанасьева, А.Пелипенко, Э.Паина, В.Межуева, А.Кара-Мурзы и  И.Яковенко и И.Клямкина. В дискуссии по докладу Н.Тихоновой участвовали Михаил Афанасьев, Алексей Давыдов, Игорь Клямкин, Эмиль Паин, Игорь Яковенко и Евгений Ясин. Вел семинар вице-президент «Либеральной миссии» Игорь Клямкин.

Игорь Клямкин:
Уважаемые коллеги, сегодня у нас есть возможность представить себе кризис культуры в России в количественном измерении. Или, говоря иначе, увидеть его глазами социолога. Доклад Натальи Евгеньевны Тихоновой «Особенности нормативно-ценностной системы российского общества», который нам предстоит рассмотреть, содержит обширную информацию, позволяющую судить о природе этого кризиса, его глубине и перспективах его преодоления. Мы уже не раз говорили о роли и месте традиции в современной российской культуре. При этом согласовать позиции участникам семинара так до сих пор и не удалось. Алексей Давыдов и Игорь Яковенко остаются при своем мнении о доминировании в этой культуре традиционалистского начала, а Эмиль Паин продолжает стоять на том, что ее традиционность уже разрушена и почти никак и ни в чем не проявляется. У Натальи Евгеньевны на этот счет своя точка зрения, которую она обосновывает, в том числе, и данными регулярно проводимых при ее непосредственном участии социологических опросов.

Докладчик показывает, что в современной России идет процесс разрушения традиционной культуры, ее норм, ценностей и установок при одновременном формировании культуры  модерна. Однако в самом этом модерне, по мнению Натальи Евгеньевны, сохраняется преемственная связь с традицией. Связь, которая не позволит, как полагает докладчик, утвердиться в России модерну западного типа и обусловит формирование в ней культуры модерна «альтернативного».

Такова концепция доклада, который нам предстоит обсудить.

 

Наталья Тихонова,

заведующая кафедрой социально-экономических исследований Высшей школы экономики

 

ОСОБЕННОСТИ НОРМАТИВНО-ЦЕННОСТНОЙ СИСТЕМЫ

РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

Благодаря исследованиям последних лет (Н.Лапина и Л.Беляевой, Н.Лебедевой и А.Татарко, В.Магуна и М.Руднева, Н.Тихоновой и М.Горшкова, В.Ядова и Е.Даниловой и других), в российской науке уже достаточно прочно утвердилась точка зрения, что в нашей стране происходит разложение модели культуры, характерной для обществ традиционного, доиндустриального типа, хотя само превращение России из крестьянской страны в развитую индустриальную державу совершилось более полувека назад. Однако вопрос о том, чем именно заменяется эта модель, включая характерные для нее нормативно-ценностные системы, являющиеся ядром любой культуры, нуждается в отдельном исследовании. Актуальность его обусловлена, прежде всего, необходимостью понимания потенциального места России в условиях нового мирового порядка. Ведь то место, которое сможет занять наша страна в глобальной экономике и, следовательно, и в мировой политике, напрямую связано с перспективами и итогами завершения в ней социокультурной модернизации (1 – все сноски см. в конце стенограммы семинара).

Предметом данного доклада являются, однако, отнюдь не все аспекты социокультурной модернизации. Речь пойдет в нем лишь об особенностях нормативно-ценностных систем российского общества, которые касаются  взаимоотношений человека, общества и государства, характера их изменения в последние 15 лет, а также оценки основных типов (моделей) мировоззрения, существующих сегодня в России. Причем то, что эти нормы могут далеко не всегда соблюдаться на практике, не имеет для нашего анализа никакого значения. Нашей задачей является понять, как в российской культуре меняется представление о должном - в частности, об оптимальном для России типе социума и принципах его функционирования. Понять, как в этой культуре появляются новые черты и грани, а старые приобретают новый смысл. Ведь именно изменение старых смыслов и появление новых во взаимодействии культуры и изменяющейся реальности и составляет суть культурных изменений. Анализ же того, как согласуются эти представления о должном с реальностью,  совсем другая исследовательская задача.

Векторы культурной эволюции 

Начну с того, что еще раз (2) зафиксирую: господствующая в России нормативно-ценностная система выступает, на мой взгляд, разновидностью систем, характерных для этакратических обществ, вступивших уже в эпоху своего разложения - «неоэтакратических»(3) или «позднеэтакратических». С точки зрения доминирующих в ней норм, отражающих представления о должном, интересы общности - прежде всего, общества в целом, народа, страны –  превыше интересов и прав отдельных людей. Государство в рамках этой системы норм - инструмент реализации интересов макрообщности, и именно ее интересами как целого и должно оно руководствоваться в своей деятельности, как, впрочем, и любой человек или социальная группа.

В глазах россиян  не те или иные группы индивидов должны в борьбе друг с другом уметь отстаивать свои интересы, а государство, как выразитель общих интересов, должно, принимая во внимание интересы различных субъектов, на базе общественного консенсуса проводить политику, направленную на благо народа как единой общности. Не случайно в 2010 г. большинство  взрослого населения страны (76% ответивших на данный вопрос при 24% не согласных с предложенным респондентам суждением) считали, что государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности(4). Именно в силу права и долга государства  представлять интересы этой общности, граждане должны проявлять к нему максимальную лояльность и признавать его право вмешиваться в их жизнь, даже если это означает нарушение их гражданских прав. Во всяком случае,  доля согласных с тем, что правительство должно иметь возможность прямого влияния на правосудие, если того требуют интересы государства, в России уже много лет больше, чем с этим не согласных. В 2010 г. их было 39% при 34% не согласных и 27% не сумевших определиться в этом вопросе с собственной позицией.

В то же время динамика распространенности подобных взглядов свидетельствует о быстром размывании основ легитимности идеи всевластия государства и приоритетности его интересов (рис. 1). Особенно  заметно это в том, что касается свободы слова. По отношению к необходимости ее ограничивать, если она нарушает интересы государства, россияне сейчас делятся на три практически равные части, хотя еще 10-12 лет назад отчетливо доминировала позиция признания за государством права на реализацию своих интересов и в этой области. Сейчас же в данном отношении наибольшей (36%) является доля тех, кто не признает за государством права ограничивать свободу прессы, даже если она нарушает его интересы.

Согласны с тем, что:

Рис. 1. Динамика взглядов россиян по некоторым вопросам в 1998/2010 гг. (% от россиян до 65 лет)

Кроме того, поскольку прежняя система норм вступила уже в фазу своего разложения, то в ней не допускается жестко тоталитарная или авторитарная модель действий государства. Скорее, это «смягченный» вариант такой модели, предполагающий право людей не просто свободно высказывать свое мнение и отстаивать его вопреки позиции большинства, но даже отстаивать свои интересы с помощью забастовок и демонстраций. Естественна в этом контексте и делегитимизация права государства ограничивать свободу прессы. Одновременно активнорастет запрос на Закон («писаное право») как новый социальный регулятор, приходящий в обществахмодерна на смену Традиции, выступавшей ранее в этом качестве.В познеэтакратических обществах одной из таких традиций выступает и соблюдение так называемого «телефонного права», отражавшего разницу социальных статусов во властной иерархии и, как правило, вступавшего в противоречие с правом «писаным».

О росте этого запроса свидетельствует не только резкое падение за последние годы толерантности россиян к возможности влияния государства на правосудие, но и растущее в их среде понимание, что законы надо соблюдать в любом случае, каковы бы они ни были (рис. 2). Не случайно именно равенство всех перед законом (лозунг, знаменующий собой важнейший этап социальной модернизации) выступает в сознании россиян ключевой проблемой реализации поставленной Президентом России задачи модернизации страны, обгоняя в этой роли и технологическую перестройку экономики, и даже реализацию принципа социальной справедливости. Равенство всех перед законом уже много лет россияне называют и важнейшим признаком демократии.

Рис. 2. Согласие с суждениями, отражающими особенности отношения россиян к закону в 1995/2010 гг. (в % от сумевших определить свою позицию в данных вопросах)(5).

Учитывая, что речь идет о сравнительно коротком временном периоде, такой ростсвидетельствует о достаточно быстрой перестройке общественного сознания ипостепенном преодолении россиянами правового нигилизма. И хотя группа считающих, что не так важно, соответствует что-либо закону или нет, и отдающих приоритет  справедливости, по-прежнему очень многочисленная, все же впервые за время наблюдений она стала составлять в 2010 г. менее 50%, сократившись за 15 лет примерно на четверть в относительном выражении. Сократилась и доля увязывающих необходимость соблюдать закон с тем, насколько законопослушны представители органов власти. Зато вырос процент людей,  полагающих, что всегда и во всем следует соблюдать букву закона, даже если он уже устарел или не вполне соответствует сегодняшним реальностям.

Тем не менее, несмотря на все эти изменения, отражающие ярко выраженный запрос на то, чтобы закон как социальный регулятор, наконец, заработал,наши сограждане ив настоящее время остаются в массе своей сторонниками «консенсусной» модели законопослушания.Модели,  предполагающей, во-первых, что  закон надо соблюдать только  в том случае, если он соблюдается властями, а во-вторых, если он прошел моральную легитимизацию, т.е. соответствует  представлениям респондентов о социальной  справедливости.

Ярким свидетельством в пользу такой интерпретации полученных данных выступает отношение к необходимости выполнять распоряжения руководителей независимо от того, убежден ты в их правоте или нет. Хотя доля убежденных в том, что руководителям нужно подчиняться, даже если ты не согласен с их требованиями,  за последние 15 лет выросла, свыше двух третей работающих по-прежнему к этому не готовы. Это означает, что саботаж распоряжений «начальства», еще со времен крепостного права являющийся в России основным способом борьбы за свои интересы, имеет определенную и четко артикулированную подоплеку – убеждение, что делать надо только то, с чем ты согласен. Причем это убеждение являетсяобщей социокультурной нормой, поскольку его разделяют (в среднем примерно в двух третях случаев) даже предприниматели, имеющие наемных работников, и руководители разных уровней. Вряд ли можно в таких условиях ожидать укрепления технологической дисциплины, столь важной для модернизации российской экономики и развития высокотехнологичных отраслей.

Эти представления не зависят от того,  где прошла первичная социализация людей, где они живут в настоящее время, а также их пол, образование, профессиональная принадлежность, общая оценка своей ситуации на работе, стиля руководства на ней и т.д. Даже в армии, правоохранительных и других силовых структурах лишь половина респондентов считает, что распоряжения руководства надо выполнять в любом случае. Остальные же сотрудники силовых структур убеждены, что надо выполнять лишь те распоряжения, с которыми они согласны.

Однако постепенно в России все же формируются предпосылки для того, чтобы наместо «вольницы», где каждый делает лишь то, с чем  согласен, пришли нормы и модели поведения современных обществ с их уважением к закону, эффективно работающей судебной системой и умением отстаивать свои групповые интересы в рамках предложенных институциональных форм. Об этом свидетельствует не только уже упоминавшийся запрос россиян на активизацию закона как социального регулятора, но и динамика традиционно свойственного им восприятия  свободы как полностью бесконтрольного и ничем не ограниченного поведения (не случайно анархизм как учение так пышно расцвел более ста лет назад именно на российской почве). Процесс вытеснения понимания свободы как «воли», анархического восприятия ее как «свободы от…» (общества, начальства, многочисленных долженствований, вытекающих из различных социальных ролей) характерным для обществ модерна ее пониманием как «свободы для…», т.е. возможности защищать свои интересы в рамках предусмотренных законом прав и свобод, пусть очень медленно, но все-таки идет. Так, если 15 и даже 10 лет назад в двух альтернативных определениях свободы («свобода – это возможность быть самому себе хозяином» и «свобода человека реализуется в его политических правах и свободах») соотношение сторонников  первой и второй позиции составляло 65:35, то сейчас – 60:40.

Однако, поскольку свобода для россиян – это все еще, прежде всего, «свобода от», то и многие инструментальные ценности демократии для них сравнительно неважны. Ключевые признаки демократии в их глазах –  равенство всех граждан перед законом (53%), независимость суда (43%), свобода печати (43%), свободные выборы власти (40%) и возможность свободно высказывать свои политические взгляды (36%). Что касается  многопартийности, наличия оппозиции и других инструментов демократии, как ее основных признаков, то в 2010 г. их назвали  менее 20% опрошенных. Вспомним в данной связи также и понимание ими задач оппозиции, которая, как особая политическая сила, призвана в их глазах не конкурировать в борьбе за власть, а контролировать правильность поведения «власти» в отношении соблюдения ею общественных интересов и помогать ей в этом главном для всех деле.

Это, конечно, принципиально иная система норм, регулирующих взаимоотношения личности, общества и государства, нежели существующая в западной культуре, где государство не просто заботится об абстрактном “благе народа”, а выступает гарантом интересов и прав человека в его взаимоотношениях с обществом. К сожалению, и та модель развития рыночной экономики, которая органично вытекает из ключевой роли государства в жизни общества и представляется россиянам оптимальной для России, имеет мало общего с современными высокоэффективными  моделями такой экономики. Данные исследований  позволяют говорить об устойчивом тяготении граждан России  к смешанной экономике с доминирующей ролью государства и государственной собственности. По их мнению, все стратегические отрасли экономики и отрасли социальной сферы, гарантирующие здоровье и благополучие нации, должны находиться под безусловным контролем государства.

В то же время и в этом вопросе можно увидеть признаки постепенного разложения норм, служащих основанием для легитимации позднеэтакратической модели развития, а число сторонников более современной организации экономики России постепенно растет (рис. 3).

Рис. 3. Каким должен быть, по мнению населения, экономический строй в России (1998/2010 гг., в % от численности россиян до 65 лет)

Тем не менее, восприятие государства как ключевого экономического агента свытекающим отсюда  запросом на усиление его роли в экономике и расширение сферы  государственной собственности остается ключевым отличием россиян от населения стран западной культуры (рис. 4).

Рис. 4. Отношение к целесообразности расширения государственного и частного секторов у граждан разных стран мира (в % от ответивших) (6).

Совсем иной, чем для представителей западной культуры, смысл имеет для россиян и институт частного предпринимательства. Предпринимателей они воспринимают весьма толерантно, и в глазах большинства из них частный бизнес имеет право не только на существование, но и на защиту со стороны государства в условиях России. Однако такое восприятие распространяется лишь на законопослушноый и экономически эффективный малый и средний бизнес. Что же касается  бизнеса крупного, то ему места в  нормативной модели наших сограждан практически нет. Кроме того, в системе смыслов российской культуры именно государство является реальным (а желательно  и рачительным) «хозяином» всего национального богатства, частью которого оно временно дает «попользоваться» при определенных условиях их формальным собственникам. При этом главный персонаж российского экономического мышления не столько «собственник», сколько именно «хозяин» («хозяин – барин»). В данном контексте понятно, почему, несмотря на рост толерантности к частному бизнесу, основная масса россиян убеждена, что предприятия, которые наносят ущерб интересам государства, следует без всякой компенсации национализировать.

Легитимность гипертрофированной роли государства в экономической сфере – и в целом, и по отношению к частной собственности - связана отчасти и с таким специфическим аспектом понимания института частной собственности в российской культуре, как право собственника бесконтрольно и без всяких ограничений распоряжаться соответствующим объектом(7). Это вытекает из уже упоминавшейся специфики российского понимания свободы, как «свободы от». Учитывая такое понимание свободы, в том числе и экономической, можно выделить три группы видов собственности, по отношению к хозяевам которых права государства в представлении россиян существенно различаются. Причем в данном вопросе у них существует практически полное единодушие, вытекающее из представлений о роли соответствующего объекта в жизни сообщества и возможных последствиях бесконтрольного распоряжения им.

Первая группа включает в себя собственность, используемую в частной жизни граждан - жилье, крупные суммы денег, земельные участки и т.п. В распоряжении этими видами собственности их «хозяева», кто бы они ни были, по мнению подавляющего большинства респондентов, должны быть полностью свободны. Вторая группа включает в себя земли для производства сельхозпродукции на продажу, акции предприятий и сами предприятия. По отношению к этим объектам допускается собственность на них и частных лиц, и коллективов, и государства, но контроль за их использованием по отдельным, наиболее важным для жизни сообщества параметрам должно осуществлять государство. Что же касается всех видов природных богатств, а также транспортных коммуникаций и энергетики, то именно государство выступает в сознании россиян подлинным владельцем («хозяином») соответствующих объектов независимо от того, кто в тот или иной момент является их формальным собственником.

И все же  и в этой области нормативных представленийнаших сограждан наблюдается очень интенсивная динамика (рис. 4), отражающая принятие ими новых норм по отношению к экономической основе развития российского социума.

Согласие с тем, что государство имеет право ограничивать права собственников:

 

Рис. 5. Динамика представлений россиян о том, применительно к каким видам собственности государство может ограничивать права их собственников, в 2005/2010 гг. (в % от числа ответивших)

Существенно при этом, что  россияне выступают сторонниками абсолютной легитимности только такой собственности, в основе которой изначально лежит труд самого собственника или тех, от кого он получил ее по наследству. В тех же случаях, когда связь собственности и лежащего в ее основе труда размыта и ускользает от непосредственного восприятия, россияне не склонны уважать ее формально-правовой статус. Тот, чье право на соответствующее имущество основано лишь на традиции и морально-этических основаниях, у большинства населения России вызовет большую поддержку, чем тот, кто является собственником «по документам», но без моральной легитимации своего права.

Одним из проблемных, с точки зрения успешного экономического развития в условиях глобализирующейся экономики, аспектов понимания собственности в российской культуре и норм, регулирующих отношение к ней, выступает восприятие  россиянами  права «чужих» (иностранных компаний или граждан) иметь собственность на территории России. Если речь идет об отдельных людях, то определенная часть (хотя и меньшинство) наших сограждан не против наличия у них в собственности квартиры, используемого ими для собственных нужд земельного участка и даже акций предприятий. Однако превращения граждан других государств в хозяев земель сельхозназначения или промышленных предприятий россияне скорее не хотят, чем это приветствуют. В еще большей степени это относится к инофирмам, хотя в данном вопросе наблюдается очень интенсивная динамика, позволяющая даже говорить о переломе тенденций (рис. 6). Видимо, отчаявшись в поисках «эффективных собственников» внутри России, ее население начинает  все лучше  относиться к проявляющим интерес к отечественным предприятиям зарубежным компаниям. 

Рис. 6. Динамика отношения россиян к существованию предприятий, принадлежащих иностранным фирмам, в 2005/2010 гг. (в % от числа ответивших)

Но против чего  россияне категорически протестуют, так это против  передачи в собственность гражданам или фирмам из других стран природных богатств страны, в особенности – ее недр. Исключительно последовательно россияне настаивают и на том, что государство должно быть собственником не только природных ресурсов, но и природных комплексов и объектов природы. Единственное исключение, которое они делают из этого правила – земли сельскохозяйственного назначения. Закономерность в этом вопросе прослеживается следующая: если люди могут хотя бы теоретически сами что-то получить от наличия такого рода собственности в частных руках, то они в большей степени, чем другие,  приветствуют частную собственность на сельскохозяйственные земли. Если же этот вопрос носит для них абстрактный характер, то они руководствуются идеологическими соображениями. Не удивительно поэтому, что основными противниками частной собственности на землю выступают представители старших возрастов и «социальные аутсайдеры». Та же тенденция фиксируется в отношении частной собственности на акции предприятий и на сами предприятия.

В связи с характеристикой экономической составляющей нормативных представлений россиян нельзя не упомянуть и о феномене патернализма. Именно в этом вопросе ярче всего видно, что существующая в российской культуре модель «должного» социума, которая обеспечивает устойчивость существующей в России модели общества и отторжение всех институтов, которые пытаются в него «имплантировать»,  вступила в фазу своего разложения.Характерная для российской культуры нормативная модель взаимоотношений личности, общества и государства в ее современном варианте уже не предполагает безусловной и безоговорочной жертвенности со стороны рядовых членов общности. Она носит консенсусный характер и предполагает, что каждая из сторон выполняет свои обязательства только в том случае, если их выполняет и другая сторона. Поскольку же, с точки зрения россиян, в последние два десятилетия принципы функционирования данной модели постоянно нарушаются, то и сами они не собираются их соблюдать. Более того, такое поведение государства ведет не только к увеличению разрыва между «должным» и «сущим» в восприятии россиян и, тем самым, к  делигитимизации государства, но и к постепенному изменению тех норм, на которых основана легитимность самого существования этакратических обществ для их членов.

Такая динамика связана с тем, что к числу главных функций государства в рамках существующей в российской культуре нормативной модели относится не только адекватное выражение текущих и стратегических интересов макрообщности, но и забота о минимальных текущих нуждах членов этой общности, для чего, собственно, государству и нужно занимать «ключевые высоты» в экономике.Последовательная реализация этих функций – основа легитимности власти государства и встречной готовности граждан выполнять требования власти, их «послушания». Таким образом, мы имеем здесь делоне просто с патерналистскими ожиданиями,а с распространенностью среди населения норм, отражающих так называемые патрон-клиентские отношения. Отношения,  при которых государство получает от населения мандат легитимности на практически необъятные властные и имущественные права одновременно с делегированием ему ответственности за положение его граждан и принятие решений, касающихся страны в целом. И если оно не выполняет своих обязательств, то граждане предъявляют ему претензию за недостаточное к ним внимание (рис. 7), а со временем – и отказывают ему в легитимности его власти.

Рис. 7. Распространенность патерналистских настроений у граждан разных стран мира  (в % от числа ответивших)

Как видим, позиции россиян и в этом вопросе, как и в вопросе о роли государства в экономике, принципиально отличаются от позиций представителей западной культуры. В то же время по другим компонентам их экономических воззрений (убежденности в том, что конкуренция – это хорошо, т.к. стимулирует людей напряженно работать, что благосостояние каждого может увеличиваться за счет роста благосостояния всего общества, а не за счет ухудшения положения других людей и т.д.) население нашей страны мало чем отличается от жителей «старой Европы».

При этом динамика взглядов россиян в тех двух принципиальных моментах, которые отличают их «экономический менталитет» от взглядов на базовые принципы развития экономики жителей «старой Европы» и США (т.е. в распространенности патерналистских ожиданий и представлениях о ведущей роли государства в экономике) говорит о разной природе  этих моментов. В отличие от практически не меняющегося отношения к роли государства, распространенность патерналистских ожиданий – это реакция на ситуацию, когда большинство населения мало что может сделать для улучшения своего положения из-за реальных структурных ограничений. А также на то, что в преддверии российских рыночных реформ доминировала норма, согласно которой  ответственность за собственное самообеспечение в большей степени должны нести сами люди(8).

Решающую роль в этом переломе сыграли 1990-е годы. Именно тогда произошел не просто фактический уход государства от обязательств перед своими гражданами, но и смена политической риторики с провозглашением государством, по сути дела, лозунга «спасение утопающих - дело рук самих утопающих». И хотя с изменением политической риторики, а отчасти и реальной внутренней политики в 2000-х годах произошла некоторая реанимация старых норм, скепсис в отношении «заботы» государства о своих гражданах продолжает доминировать в массовом сознании. Он усиливается тем больше, чем больше  реальный жизненный опыт убеждает людей в том, что в предлагаемой государством системе «правил игры» подавляющее их большинство не способно самостоятельно справиться со своими проблемами, т.к. решающую роль в ней играют не столько личные усилия, сколько связи и везение.

Показателен в данном отношении качественный разрыв  между представителями самой активной в трудовом отношении возрастной когорты 31-40 лет (или работающими в целом), которые на собственном опыте видят, чем определяется в современной России занятие благоприятных структурных позиций, и пожилыми людьми, чьи суждения в этом вопросе определяются чисто нормативно, из усвоенной когда-то и не скорректированной сегодняшним опытом системы взглядов. наблюдается качественный разрыв (рис.8). Это - выразительное свидетельство того, что причины  распространенности  в России патерналистских ожиданий надо искать не столько «не в тех нормах», сколько «не в той реальности». Убеждение респондентов, что они смогут сами обеспечить себя и свою семью, и поэтому не нуждаются в материальной по­мощи со стороны государства, доминирует только в одной возрастной группе – до 25 лет включительно. В группе 26-30 лет доля сторонников как этой точки зрения, так и убеждения, что без материальной поддержки со стороны государства им и их семьям выжить сложно, практически выравнивается. А после 30 лет перевес в пользу второго из этих альтернативных суждений становится очень значителен (14% и более).

Рис. 8. Оценки россиянами факторов, влияющих на их возможности с помощью собственных трудовых усилий улучшить свою жизнь (в % от числа ответивших)

Не удивительна в этих условиях и динамика приоритетов интересов макро- и микрообщностей в сознании россиян за последние 20 лет. Так, в 2000 году 87% респондентов говорили о том, что, принимая важные для себя решения, они руководствовались бы частными (своей семьи или личными) интересами, и лишь 13% декларировали, что исходили бы  из интересов государства или своего производственного коллектива. Затем, под влиянием надежд на изменение ситуации со сменой власти в стране, картина несколько сдвинулась в сторону приоритетности интересов государства и коллектива. Однако в 2010 г. подавляющее большинство россиян вновь поставили на первые строчки своих приоритетов интересы семьи (60%) или собственные интересы (20%), и лишь 20% продекларировали готовность  руководствоваться в серьезных для них вопросахинтересами государства (4%) или коллектива (16%).

При этом среди занятых в государственном и муниципальном управлении ни один (!) респондент не сказал, что он руководствовался бы в этом случае интересами государства и лишь 6% руководствовались бы интересами коллектива, а в так называемой бюджетной сфере эти показатели составили 1 и 14% соответственно. В  промышленности и энергетике они составляли 4 и 15%, в сельском и лесном хозяйстве – 3 и 18%, в финансовой сфере – 4 и 18%.   Это ли не наглядное подтверждение того, что существовавшая ранее нормативная модель,основанная на идее «служения» государству/державе, потерпела уже полное фиаско?Постепенное размывание ее легитимности в нормативно-ценностной системе населения России лишь отражает уже совершившийся факт полного исчезновения соответствующих норм из сознания ключевой для успешной реализации этой модели группы – государственных служащих.

Таким образом, главным следствием фактического «ухода» государства в 1990-х годах не только из экономической, но и из социальной сферы, отражающим изменения, произошедшие в этот период в сознании работников самого государственного аппарата (9), стало то, что характерная для российской культуры нормативная модель взаимоотношений личности, общества и государства в итоге делегитимизировалась в глазах населения. В самом деле - зачем делегировать государству столько прав, если оно  не выполняет своих базовых обязанностей? Да, учет в последнее десятилетие властью хотя бы на уровне деклараций ожиданий населения, в отличие от  эпохи Б.Ельцина, способствовал временному расширению делегирования ей права действовать от лица и в интересах общества. Однако это право, во-первых, уже не столь бесспорно и сакрально, как раньше. Во-вторых, многие конкретные нормы, на которых строится характерная для России нормативная модель взаимоотношений человека, общества и государства, начали терять в последние 15 лет свою популярность или ослабевать. В-третьих, легитимизация в последние годы права государства защищать интересы общности даже в ущерб интересам и правам отдельного человека диктуется в ряде случаев уже утилитарными и прагматическими соображениями, утрачивая характер культурной нормы.

Все вышесказанное позволяет сделать три основных вывода.

Первый из них заключается в том, что процессы социокультурной модернизации вобласти норм и смыслов, определяющих отношение россиян к себе, обществу и государству, еще не завершены. Свидетельства тому – их специфическое отношение к природным ресурсам, четкое деление на «своих» и «чужих» с соответствующим ограничением допуска «чужих» к собственности на значимые условия существования сообщества. Свидетельством может служить и  ряд специфических особенностей восприятия частной собственности и прав частного бизнеса - в частности, значимость их морально-этической легитимации и относительная незначимость юридически закрепленных прав собственности. Впрочем, все эти особенности характеризуют в период социокультурной трансформации любую страну, совершающую модернизационный переход.

Второй вывод, связанный со спецификой уже российской культуры, ее нормативно-ценностной составляющей, состоит в том, что легитимность всевластия государства и егоособой роли в экономике свидетельствует о том, что  этакратизм с характерной для него сращенностьювласти и собственности по-прежнему остается в России нормой для общественногосознания. Право государства на ограничение прав частных собственников вплоть до прямого изъятия их собственности, статус государства как основного собственника и субъекта экономического развития, патрон-клиентские отношения между ним и населением  – лишь некоторые проявления этого.

Третий вывод в том, что,  несмотря на сохранение доминирующего положения этих норм, в отношении базовых прав и свобод, затрагивающих интересы рядовых граждан, поитогам последних 15 лет можно зафиксировать интенсивную динамику, связанную с размыванием легитимности всевластия государства в данной области. На протекании этого процесса сказываются несколько факторов.

Во-первых, как уже отмечалось выше, на него влияют действия самой власти, которая, в отличие от населения, долго не понимала, а часть ее представителей и сейчас не понимает, в какой «системе координат» и как именно ей надо действовать, чтобы сохранить свою легитимность.

Во-вторых, в поколениях, социализирующихся в новых условиях, все же несколько больше процент людей, отрицающих нормы традиционной для российской культуры модели взаимоотношений личности, общества и государства, включая априорную сращенность власти и собственности, чем среди тех, кому «за 50».

В-третьих, начинает сказываться хотя и затормозившийся в последние два десятилетия, но успевший набрать некую критическую массу еще в советское время процесс концентрации населения в крупных городах и одновременного увеличения в составе их жителей доли лиц с высшим образованием.

Все это ведет к постепенному распространению ценностей, слабо совместимых с традиционной для России системой норм взаимоотношений личности, общества и государства, и формированию на этой основе новой нормативной системы.

Нормы и ценности 

Ключевым  в этих условиях становится вопрос о том, куда и как  эволюция нормативно-ценностных систем в России пойдет дальше. Общий вектор эволюции нормативной составляющей этих систем отчасти был намечен выше. Однако нормы неразрывно связаны с ценностями (10) людей, их стремлениями и установками, также претерпевающими в последние десятилетия серьезные изменения. С точки зрения ценностей, как и с точки зрения норм, национальная культура, обеспечивавшая длительное и устойчивое существование этакратического и позднеэтакратического социума, неизбежно должна была относиться к типу коллективистских. Притом, что  сами россияне, как свидетельствуют их психологические особенности (11), включая упоминавшуюся роль для них свободы («воли») и  понимание этой свободы в духе анархизма,  в массе своей ярко выраженные индивидуалисты.

Именно поэтому в России исторически нужен был особенно жесткий «пресс» норм иценностей, вырабатывавших способность к подчинению  личных интересов коллективным. И, соответственно, неизбежно формировавших  в первую очередь не ценности успеха и преуспеяния, а ценности хороших отношений, душевной гармонии и, особенно, чистой совести как свидетельства соблюдения данным индивидом в его собственных глазах интериоризированных норм культуры. Этот «пресс» веками сдерживал центробежный индивидуалистический порыв россиян, позволяя не только сохраниться определенному типу социума, но и обеспечить в нем приемлемые условия для совместного существования, не доводя его до «войны всех против всех», опасность которой особенно велика в условиях отсутствия эффективно действующей правовой системы. Сейчас этот «пресс» после  разрушения в 1990-х годах многих существовавших в советское время механизмов ретрансляции норм культуры, а также возникновения объективного противоречия между этими нормами и критериями селекции, обеспечивающими восходящую мобильность в новых рыночных условиях, в значительной степени уже исчез. Естественно поэтому, что максимальный рост в последние годы продемонстрировали именно теценности, которые связаны с индивидуальным успехом и самоутверждением в ущерб ценностям, присущим культурам коллективистского типа (12).

Более того, при этом пострадала и распространенность ценностей, обычно относимых не к ценностям модерна, а к ценностям постмодерна - например, возможность самореализации. Как видно из таблицы 1, ценности, связанные с душевной гармонией, хорошими отношениями с близкими людьми и с самореализацией, заметно потеряли за последние 15 лет в популярности. И хотя интересная работа до сих пор входит в терминальные ценности большинства россиян, однако в условиях, когда, как было отмечено выше, упорный труд не рассматривается как причина успеха большинством работающих, а успех становится все более значим, такая самореализация вряд ли долго сохранится как значимая ценность для большинства населения. И вряд ли можно ожидать в таких условиях серьезного положительного эффекта от роста в российском обществе достижительных ценностей.

Таблица 1

Динамика выбора россиян в альтернативных парах ценностных суждений в 1995-2010 гг. (в % от числа ответивших) 

 

Альтернативные ценностные суждения

 

1995

 

2000

 

2010

 

В своей жизни человек должен стремиться к тому,
чтобы у него была спокойная совесть и душевная гармония

––––––

В своей жизни человек должен стремиться к тому, чтобы у него были доступ к власти, возможность оказывать влияние на других

 

 

93

 

 

7

 

 

94

 

 

6

 

 

80

 

 

20

 

В жизни главное – хорошие семейные и дружеские отношения

––––––

В жизни главное – общественное признание и успех

 

91

 

9

 

92

 

8

 

82

 

18

 

Только на интересную работу можно потратить значительную часть жизни

––––––

Главное в работе – это сколько за нее платят

 

 

63

 

37

 

 

58

 

42

 

 

54

 

46


Ряд полученных различными  исследовательскими группами (в том числе, и нашей) результатов позволяет  высказать и еще одно предположение. А именно,  что в России для перехода оттрадиционалистских систем ценностей к ценностям эпохи модерна решающую роль играют, видимо, утилитарные, прагматические мотивы роста индивидуального благополучия, повышения собственного статуса и самоутверждения даже .При этом население России в значительной части уже ушло от традиционалистской системы ценностей, но еще не пришло к характерным для обществ модерна ценностным системам.  Возможно, оно  и вообще к ним не придет.

Насколько уникальна такая ситуация? Как показывают данные сравнительных общемировых исследований Р.Инглхардта, исследований ценностей по методике Ш.Шварца  и других,  ценностные системы россиян отнюдь не являются чем-то из ряда вон выходящим, хотя они достаточно своеобразны. Не останавливаясь подробно на этом вопросе, который освещен в литературе значительно лучше, чем вопрос о нормативной составляющей мировоззрения россиян, приведу лишь данные о месте России на условной ментальной карте мира (рис. 9), построенной с использованием методики измерения культурных характеристик Г.Хофстеда. Эта методика, уже около 50 лет успешно применяемая в десятках стран мира и впервые использованная в общероссийском масштабе в ходе уже не раз упоминавшегося выше исследования 2010 года, основана на расчете таких показателей как:

толерантность к неравномерному, иерархизированному распределению в обществе власти («дистанция власти»);

доминирование  «мужских» (достижение, успех и т.п.) или «женских»  (теплые личные отношения, взаимопомощь и т.п.) ценностей  («маскулинность»);

высокая значимость личных интересов («индивидуализм»);

стремление к ясности и четкости правил, в соответствии с которыми организован внешний мир, сведению к минимуму «эффекта неопределенности» («избегание неопределенности»).

Рис. 9. Место России на условной ментальной карте мира(13)

Как видим, на правой части рисунка четко сгруппировались страны с европейскими культурными корнями, включая Канаду и США. В левой части сгруппированы в основном страны неевропейских культур, в которых процессы социальной и социокультурной модернизации еще, как правило, не завершены. При этом Россия, как, впрочем, и многие другие страны, оказалась за рамками и условного «Запада», и условного «Востока», а ее ближайшим соседом стал Израиль. И хотя она тяготеет скорее к «Западу», чем к «Востоку», однако своеобразное, а в ряде случаев даже парадоксальное сочетание в ней различных культурных характеристик  не позволяет рассматривать ее как периферию западной культуры.

Все вышесказанное дает основания утверждать, что Россия пока по-прежнему сохраняет специфичность характерной для нее системы ценностей и норм, и в этом отношении она в мире далеко не одинока. Однако она достаточно далеко продвинулась за последние полтора десятилетия по пути социокультурной модернизации. При этом часть норм и ценностей в ходе такой модернизации заменяется для россиян другими, зачастую альтернативными, а часть меняет свой смысл. Так, ценность свободы, например, остается, но смысловое наполнение ее становится постепенно иным. То же относится к пониманию института частной собственности.

В то же время в России пока еще сохраняется закрепление в системе норм национальной культуры определенной модели развития социума, который можно охарактеризовать как позднеэтакратический. Наиболее характерными его особенностями выступают особая рольгосударства в жизни общества и в экономике, сращенность власти и собственности. Соответственно, «ядерным» и наиболее устойчивым элементом системы неформальных норм, обуславливающих невосприимчивость этого социума к «имплантированию» в него многих институтов, характерных для развитых стран, выступает та часть этих норм, которая относится к экономической сфере.  Прежде всего – к пониманию места государства в экономике, отношению к собственности на природные ресурсы и представлениям о сути собственности, связанным с историческими особенностями развития России.

Само по себе признание рыночных начал в экономике вполне совместимо с этой системой норм и не ведет к ускорению социокультурной модернизации. И хотя темпы изменений в нормативно-ценностных системах россиян довольно высоки, они могут оказаться недостаточными для занятия нашей страной стратегически удачного места на мировой арене, даже если отвлечься от проблемы неэффективности и коррумпированности российских элит, – этого не позволит слабая  восприимчивость населения к той институциональной матрице, которая обеспечивает наиболее эффективное экономическое развитие. А это, в свою очередь, будет означать не только консервацию нынешней экономической модели развития страны, но и отсутствие предпосылок для ускоренного завершения социальной и социокультурной модернизации, без которых невозможно радикально изменить ее место на мировой арене.

Однако при оценке вероятности этого сценария развития нельзя сбрасывать со счетов два обстоятельства.

Во-первых, в последние десятилетия Россия начала активно включаться во все ускоряющиеся процессы глобализации, а появление Интернета придало этим процессам новый импульс. Это кардинально поменяло условия эволюции менее развитых в экономическомотношении стран мира и поставило крест на анклавных моделях развития, которые до последнего времени реализовывала и Россия. Процессы модернизации -  в том числе, и социокультурной модернизации в них -  стали накладываться на процессы, «запущенные» переходом к постиндустриальному этапу развития глобальной, мировой экономики. В этих условиях в рамках одной страны уже невозможно сохранять даже относительную гомогенность культуры, и, соответственно, в фокус внимания попадает вопрос о соотношении в рамках каждой национальной культуры носителей разных типов нормативно-ценностных систем. Превращение  же субкультур меньшинства в культуру большинства может придать серьезный импульс ускорению экономического роста в той или иной стране и утверждению в ней демократических норм.

Во-вторых, нельзя забывать о том, что разные социальные группы играют различнуюроль в определении вектора развития любой страны. А как было показано выше, в последние годы  фиксируется все большая гетерогенность российского социума с точки зрения специфических для него нормативно-ценностных систем. Фактически по всем вопросам, связанным с представлениями россиян о нормах и ценностях, в нем нет единства, а  доля «нормативно-ценностных меньшинств» в составе населения страны имеет тенденцию к росту. Вот почему в условиях нарастания гетерогенности представлений россиян о «должном» неизбежно встают вопросы о сути тех различающихся, а во многом  и альтернативных, моделей мировоззрения, которые основаны на разных нормативно-ценностных системах и характеризуют разные группы российского населения.

Мировоззренческие модели

В литературе существует несколько традиций выделения и изучения таких групп. Так, например, Н. Лапин и Л. Беляева уже около 20 лет осуществляют мониторинг ценностей россиян на базе проходящих раз в несколько лет общероссийских опросов. Они рассматривают меняющуюся и усложняющуюся картину ценностей российского населения через призму сочетания в его нормативно-ценностной системе интегрирующих, дифференцирующих и конфликтогенных ценностей, методику измерения которых они разработали самостоятельно. Этой исследовательской группой получены очень интересные результаты - в частности, сделан вывод о растущей значимости утилитарных, прагматических мотивов в эволюции ценностных систем населения нашей страны.

Группа Н.Лебедевой и А.Татарко уже много лет работает с массивами данных, в которых используется разработанный Ш.Шварцем инструментарий измерения ценностей, эмоционально значимых лично для индивида и проявляющихся прежде всего в системе межличностных отношений. В последнее время, впрочем, они начали работать и с материалами «Всемирного исследования  ценностей» (WVS), используя методику Р.Инглхардта, а также комбинируя данные, полученные с использованием обеих упомянутых методик. Полученные результаты позволили им утверждать, что за ростом индивидуалистических ценностей, по сути, стоит рост ценностей выживания, а не самоутверждения. В обеих этих группах, хотя акцент делается на получении общей по России картины, рассматривается и специфика мировоззрения отдельных социальных групп.

Группа В.Магуна и М.Руднева работает на массивах данных международного опроса «Европейское социальное исследование» (ESS), используя при этом как оригинальную методику Ш.Шварца, так и собственные методики обработки данных. Ключевое в их результатах – анализ внутренней неоднородности ценностных систем россиян, показавший, что главным, что зависит в ценностных системах населения именно от межстрановых различий культуры, а не от социально-демографической структуры населения разных стран, выступает отношение к двум альтернативным блокам ценностей. В рамках данной методики эти блоки идентифицируются как блок «Самоутверждение», отражающий ориентацию на успех и благополучие, и блок «Выход за пределы собственного Я», включающий ценности толерантности, сохранения природы, благополучия других людей и т.п. Проведенная представителями этой исследовательской группы работа показала, что в России достаточно высокая по отношению к другим странам доля нетипичных для страны в целом ценностей, и ни один из выделенных ими кластеров не составляет большинства населения(14).

Однако минус методики Шварца, при массе ее несомненных плюсов, в том, что она ориентирована на измерение лишь значимых для индивида в процессе межличностных отношений установок, и не затрагивает норм макромира, которые считаются автоматически следующими из ценностей микромира. Частично этот недостаток пыталась преодолеть группа, работающая под руководством автора данного доклада и М.Горшкова. Эмпирической базой ее деятельности  выступают общероссийские опросы, а методологической – нормативистский подход, учитывающий специфику ценностей и норм, традиционно описываемых в литературе как характерных для «Modern Man». Этой группой были разработаны такие идеальные конструкты как «классический традиционалист» и «классический модернист» (по аналогии, например, с «идеальным газом»), ключевые признаки которых были операционализированы и затем на основе их комбинаций были построены многомерные индексы, позволяющие выделять носителей определенного типа сознания. Значимость результатов, полученных в рамках данного направления исследований, связана не только с тем, что  был сформулирован ряд выводов о динамике численности и зоне локализации «модернистов» и «традиционалистов» в тех или иных социальных группах. Важно и то,  что особый акцент при этом делается на нормы, отражающие механизм регуляции взаимоотношений личности, общества и государства, которыми никто другой из углубленно работающих с этой проблематикой исследователей в России систематически не занимается.

Однако постулат о применимости для России концепции, отождествляющей прогрессивное развитие с движением от домодерна к классическому (т.е., по сути, западному) модерну, сам по себе не очевиден. Поэтому автором данного доклада была предпринята попытка выделить сначала объективно существующие в Россиитипы нормативно-ценностных систем, и лишь затем обратиться к анализу их носителей. При этом особый акцент делался в первую очередь именно на взглядах россиян, касающихся  принципов взаимоотношений в системе «личность – общество – государство».

Для реализации этой более чем непростой задачи сначала из общего массива данных были выделены 65 переменных, характеризующих различные аспекты представлений населения о должном, желаемом или эмоционально значимом во взаимоотношениях личности, общества и государства. Вопросы, связанные с нормативно-ценностными аспектами взаимодействий в семейных, соседских, родственных, дружеских, производственных отношениях при этом не рассматривались. Затем эти 65 переменных были запущены на кластеризацию для выделения относительно гомогенных по своему составу групп респондентов, что позволило «отбраковать» ряд переменных, не значимых для деления на кластеры(15). Факторный анализ, примененный к оставшимся 40 переменным, выделил 12 факторов(16), которые, комбинируясь в разных вариациях, формируют многообразие реальных представлений россиян.

Часть этих мировоззренческих блоков интерпретировалась достаточно легко. С учетом содержательного наполнения, они были названы мной «Модернистские установки», «Толерантность к «не-Мы»», «Уверенность в возможности себя обеспечить», «Постмодернистские установки», «Индивидуалистические установки», «Либеральные установки», «Нормы этакратических обществ», «Гражданская пассивность по убеждению», «Постсоциалистические установки». Другая часть потребовала большой дополнительной работы для их более точной интерпретации. В числе блоков, потребовавших такой работы, были три, получившие в итоге названия: «Правовые основы взаимоотношений в системе “личность – общество – государство”», «Позитивное отношение к жизни в условиях плюрализма, риска и конкуренции» и «Российская модель демократии».

Чтобы было яснее, что стоит, например, за совокупностью переменных, объединившихся в фактор «Российская модель демократии», опишу, отталкиваясь от них,  внутреннюю логику, которой руководствуются сторонники данной модели. Согласно этой логике,  интересы и взгляды у людей очень разные, а значит заведомо невозможно сделать так, чтобы все были довольны. В таких  условиях государство должно принять на себя миссию согласования интересов и действий в интересах большинства, а   политическая оппозиция должна помогать государству в решении этой сложной задачи. Учитывая специфику данной модели и ее отличие от западных моделей взаимоотношений государства и его граждан, понятно, что характерные для этих моделей индивидуализм, либерализм и западная демократия для России не годятся, и для нее важны чувство общности, коллективизм и жестко управляемое государство. Учитывая же, как сложно организовать эффективную работу такой модели взаимоотношений государства и его граждан, все и всегда должны соблюдать букву закона, иначе наступит общий хаос. Лучше всего, принимая во внимание  характерную для сторонников этих взглядов убежденность в том, что демократия в России  должна все-таки быть, хотя и в заметно отличающейся от ее классических канонов форме, этот мировоззренческий блок, на наш взгляд, как раз и отражает название «Российская модель демократии».

Фактор, названный мной «Правовые основы взаимоотношений в системе “личность – общество – государство”», включал, в первую очередь, согласие респондента со следующими суждениями: «Не так важно, соответствует что-либо закону или нет - главное, чтобы это было справедливо»; «каждый человек должен иметь право отстаивать свое мнение да­же в том случае, если большинство придерживается иного мне­ния»; «законы, конечно, надо соблюдать даже если они устарели, но только если это делают и сами представители органов власти»; «правительство должно иметь возможность прямого влияния на правосудие если этого требуют интересы государства»; «каждый гражданин в любой ситуации имеет право отстаивать свои интересы при помощи забастовок и демонстраций»; «государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности»; «если пресса нарушает интересы государства, ее свободу следует ограничить»; «всегда и во всем следует соблюдать букву закона, даже если закон уже устарел или не вполне соответствует сегодняшним реальностям».

Конечно, эти нормы – отнюдь не нормы общества классического модерна, для которого не характерно ни пренебрежение законом во имя справедливости, ни допущение давления на правосудие или прессу со стороны правительства, ни убеждение в том, что государство призвано отстаивать интересы народа, а не права человека. Эти нормы являются своего рода «родимыми пятнами» нормативной системы этакратических обществ. Однако они соседствуют внутри данного блока взглядов с убеждением в необходимости равенства перед законом представителей власти и рядовых граждан, признанием за каждым человеком права отстаивать свое мнение в противовес большинству и права отстаивать свои интересы при помощи забастовок и демонстраций. То есть соседствуют с тем, что  в классическую модель нормативной системы этакратических обществ не вписываются.

Вошедший в этот фактор набор норм свидетельствует не только о разложении характерных для позднеэтакратических обществ нормативных систем, отражающих существующие на микроуровне представления об основах «общественного договора» между рядовыми гражданами и властью. Он свидетельствует  и о разной степени прочности, укорененности в общественном сознании тех или иных норм, представляя одновременно наиболее типичные для данного общества нормы. Их внутренняя неоднозначность  – свидетельство переходного характера этой системы воззрений. Они уже не свидетельствуют о  легитимности и почти сакральности власти государства, имеющего права требовать бесспорной жертвенности со стороны своих граждан (подданных), и фиксируют постепенный переход к консенсусной модели взаимоотношений с ним. Но они все еще сохраняют за государством - при условии и в рамках соблюдения этого консенсуса, т.е. своего рода негласного «общественного договора» -  право действовать вне правового поля во имя «общих интересов». Исходя из этих соображений, я очень условно и не вполне удачно и назвала данный фактор  «Правовые основы взаимоотношений в системе “личность – общество – государство”».

Наконец, фактор «Позитивное отношение к жизни в условиях плюрализма, риска и конкуренции» включает, в первую очередь, положительное отношение респондента к таким понятиям, как модернизация, глобализация, различия, индивидуализм, демократия, риск, конкуренция и Евросоюз. А  также уверенность в том, что успех в жизни – результат упорного труда, а не просто везения и связей.

В целом по результатам анализа выделенных факторов («мировоззренческих блоков») просматривается следующая картина. Индивидуалистические установки оказываются связанысегодня в России не столько с формированием установок модернистских, сколько с отрицанием норм этакратических обществ. Распространение индивидуализма, видимо, первый шаг к преодолению этих норм. Модернистские установки связаны с блоком «Правовые основывзаимоотношений личности, общества и государства», и они таковы, какими я их только что описала, т.е не освободившиеся полностью от традиционалистских представлений. Видимо, эти типичные для России представления разлагаются только под влиянием определенных, характерных именно для сознания модерна поведенческих установок (нонконформизм, ориентация на перемены, инициативность, готовность к борьбе за свои интересы, толерантность к конкуренции). Апостмодернистские установки связаны в России с отрицаниемлиберальных установок, которые, судя по полученным результатам, ассоциируются, прежде всего, с идеей о   необходимости минимизации социальной роли государства.

Таким образом, анализ факторного распределения применительно к ключевым компонентам норм, ценностей и установок, которые составляют своего рода «каркас» мировоззрения россиян, позволил не только понять внутреннюю взаимосвязь многих из них. Он позволил  и интерпретировать смыслы, которые стоят за соответствующими взглядами в российской культуре и достаточно сильно отличаются от приверженности, на первый взгляд, тем же нормам в культуре западноевропейской.

Подводя же не только методологические, но и содержательные итоги анализа основных факторов (блоков), из которых складывается сознание россиян, отметим следующее. Такие факторы, как «правовые основы взаимоотношений в системе “личность – общество – государство”» и «российская модель демократии» очень ярко отражают переходность, промежуточность нынешнего этапа эволюции нормативно-ценностных систем россиян в движении по пути от нормативно-ценностных систем этакратической разновидности обществ традиционного типа к обществам модерна. Однако не менее, а может быть, и более важно то, что одновременно онидемонстрируют специфику этих систем в России. Поскольку соотношение входящих в них компонентов мировоззрения у россиян в целом достаточно устойчиво (по крайней мере, на протяжении последних 15 лет),  ожидать быстрых сдвигов в этой области нет никаких видимых оснований. Притом, что  некоторая динамика в ней, как я постаралась показать в первой части доклада, все же прослеживается.

Характер  объединения этих блоков с другими факторами (блоками) свидетельствует  о том, что  «правовые основы взаимоотношений в системе “личность - общество – государство”» прямо связаны со все более широким принятием многих ценностей модерна на микроуровне.  Следовательно, этот блок будет и дальше развиваться относительно динамично по мере распространения соответствующих ценностей и установок. Что касается блока  «Российская модель демократии», то он существует в сознании населения достаточно изолированно и, видимо, будет характеризоваться в силу этого относительно большей устойчивостью. 

Типы нормативно-ценностных систем в российском обществе (количественные и качественные характеристики)

Лучше понять ситуацию с гетерогенностью нормативно-ценностных систем россиян позволяет анализ того многообразия комбинаций, подчас весьма причудливых, которые входящие в эти блоки элементы составляют в сознании отдельных людей, а также степени распространенности этих комбинаций в обществе. Конечно, «сколько людей – столько и мнений», и в этом смысле каждый человек уникален. Тем не менее, можно попытаться выделить некоторые достаточно широко распространенные кластеры сочетаний, позволяющие получить интересующую нас картину гетерогенности нормативно-ценностных систем россиян и ее специфики по отношению к неким классическим представлениям о переходе от сознания домодерновых обществ к нормативно-ценностным системам обществ модерна. В качестве метода анализа этих комбинаций нами был избран кластерный анализ(17). По его результатам были выделены 7 кластеров, некоторые особенности взглядов которых по конкретным переменным, вошедшим в анализ, приведены  в Приложении.

Если попытаться выстроить кластеры по мере движения от сознания традиционалистского типа к сознанию модерна, и подобрать, с учетом  их характерных особенностей, названия для каждого из полученных кластеров, то мы увидим следующую линейку:

  • «Последовательные традиционалисты»
  • «Традиционалисты-этакраты»
  • «Разочаровавшиеся традиционалисты» 
  • «Немодернисты»
  • «Протомодернисты»
  • «Российские постмодернисты(18)»
  • «Российские модернисты»

Использование в двух последних случаях прилагательного «российские» призвано подчеркнуть специфику этих групп, оттенив тот факт, что сознание их представителей во многих отношениях довольно далеко и от классического модерна, и от классического постмодерна.

Если учесть как характерные особенности кластеров в целом, так и их ядер (19), то портреты этих кластеров будут выглядеть следующим образом.

 

Традиционалистски ориентированные кластеры

Последовательные традиционалисты. Наиболее характерными особенностями этого кластера на фоне остальных выступают убеждения, что конкуренция вредна, что все перемены ведут к худшему и нужно приспосабливаться к реальности, а не бороться за свои права. Здесь  доминирует негативное отношение к демократии, модернизации, различиям, риску, последовательная приверженность уравнительности и т.п. Не удивительно при таких взглядах и  максимальное на фоне всех других кластеров  согласие с суждением, что западный путь развития России не подходит. При этом кластер характеризуется довольно толерантным отношением к соблюдению закона.

Традиционалисты-этакраты. Это кластер во многом близок к «последовательным традиционалистам». Для него также (и в отличие от всех остальных кластеров) характерно безоговорочное согласие с тем, что западный путь развития России не подходит, что государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности, негативное отношение к Евросоюзу и индивидуализму. Как и «последовательные традиционалисты», члены данного кластера - убежденные сторонники необходимости доминирования в России плановых, а не рыночных начал (97% ядра и 73% кластера в целом). И они в массе своей тоже хотели бы жить в обществе социального равенства, а не индивидуальной свободы (96% в ядре и 78% в кластере в целом). При этом к демократическим нормам жизни и кластер в целом, и в еще большей степени представители его ядра настроены скептичнее, чем «пследовательные традиционалисты». Так, они в большинстве своем не считают необходимой оппозицию, не согласны с тем, что каждый гражданин имеет право отстаивать свои интересы при помощи демонстраций и забастовок. Ядро отличается от кластера еще большей готовностью признать за государством право влиять на правосудие и ограничивать свободу прессы. При этом, в отличие от «пследовательных традиционалистов», кластер характеризует позитивное отношение к конкуренции, переменам и модернизации, а также очень противоречивое и неоднозначное отношение к закону.

Разочаровавшиеся традиционалисты. Этот кластер, как и предыдущий, также демонстрирует сложность и неоднозначность протекания процессов разложения ранее характерной для России модели сознания. Однако в нем это разложение начинается как бы «с другого конца» - не с развития на микроуровне толерантности к конкуренции и модернизации с одновременным сохранением лояльности к нормам, на которых строится этакратическая модель развития, а с разрушения, в первую очередь, именно этих норм. При этом, вследствие разочарования в традиционной модели взаимоотношений общества, личности и государства, разложение этих норм происходит у членов данного кластера без одновременного формирования альтернативных им представлений, характерных для обществ модерна, что ведет к развитию в нем массовой аномии. Именно члены этого кластера чаще всего оказываются просто не способны определить свою позицию, выбрав из  предлагавшихся им вариантов ответов (как правило, альтернативных) тот, с которым они были бы согласны.

Однако  в сознании «разочаровавшихся традиционалистов» остается очень много черт, характерных для сознания традиционалистского типа – от ориентации на воспроизводство привычных образцов до отрицания права личности защищать свои мнения и интересы в противовес мнению большинства. Характерно для них и тяготение к плановой модели хозяйствования. Отличия во взглядах  ядра кластера от взглядов кластера в целом еще ярче демонстрируют, что это  традиционалистский по своей природе кластер.

Промежуточные кластеры

Немодернисты. Этот кластер находится как бы «на перепутье» - нельзя сказать, что он настроен безусловно традиционалистки, но никакого отношения к сознанию модерна, по крайней мере в его классическом виде, его члены также не имеют. В целом для них характерно пребывание в начале пути разложения традиционалистской модели сознания в вопросах поведения личности и, одновременно, довольно далеко зашедшее размывание норм этакратической модели развития общества. Однако на место этих норм приходит не аномия, как в кластере «Разочаровавшихся традиционалистов», а достаточно четкая альтернативная система ценностей, где у человека есть право заявить о себе и своих проблемах, хотя и не в тех формах, как в западных моделях демократии.

Так, «немодернисты»  убеждены, что государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности, и что не так важно при этом, соответствует ли что-то закону или нет, – главное, чтобы это было справедливо. Одновременно в кластере очень велика доля тех, кто считает, что каждый гражданин в любой ситуации вправе отстаивать свои интересы при помощи забастовок и демонстраций, и что каждый человек должен иметь право защищать свое мнение, даже если большинство придерживается иного мнения. К этому стоит добавить, что, хотя это характерно не только для данного кластера, большинство в нем склонно ограничивать всевластие государства – почти 60% кластера и еще большая доля его ядра не готовы признать безусловное право правительства влиять на правосудие, а также ограничивать свободу прессы, даже если того требуют интересы государства.

Все это довольно мирно сосуществуют в кластере с толерантностью к «Западу вообще» и, одновременно, отрицанием необходимости демократии, эффективно работающей в ее рамках оппозиции, конкурентной среды. При этом члены данного кластера не уверены в своих силах и ждут помощи в решении своих проблем от государства.

Протомодернисты. К числу наиболее ярких особенностей этого кластера относится, прежде всего, последовательная прагматическая ориентация. Она проявляется в том,  что материальному благополучию отдается предпочтение перед  свободой, а зарплате – перед «интересностью» работы, а также в убеждении, что чего-то добиться можно, только действуя сообща. Характерны для «протомодернистов» также негативное отношение к индивидуализму, убеждение, что следование традициям важнее инициативности и поиска нового, что хорошие руководители для России важнее хороших законов. Яркой особенностью кластера выступает и отсутствие  в нем толерантности к «не-Мы» - возможно, в силу очень ярко выраженной уверенности, что согласовать интересы разных групп общества невозможно.

Однако, в отличие от всех рассмотренных выше кластеров, «протомодернисты»  в массе своей признают пользу конкуренции, являются сторонниками общества равных возможностей, а не равенства доходов, положительно относятся к модернизации и демократии. Они убеждены в праве человека отстаивать свое мнение, даже если большинство придерживается другого мнения, и не согласны с признанием права государства влиять на правосудие и ограничивать свободу прессы. Ядро этого кластера еще толерантнее относится к неравенству, при этом в нем ярче выражено убеждение, что успех – результат упорного труда, а не простого везения. Все это позволяет отнести «протомодернистов» к промежуточным кластерам, характеризующимся весьма противоречивым сознанием.

Сравнивая между собой два промежуточных кластера, нужно, прежде всего, отметить, что во многом они похожи. Я имею в виду признание необходимости главенства традиций, установку на конформизм, неуверенность в своих силах, отсутствие толерантности к «не-Мы», согласие с тем, что каждый человек должен иметь право отстаивать свое мнение независимо от позиции большинства и т.д.  Однако при этом «протомодернисты», в отличие от «немодернистов», настроены скорее на доминирование в российской экономике рыночных начал, среди них заметно меньше распространены уравнительные настроения и больше – убеждение в необходимости активности «снизу» как факторе перемен в обществе. Характерно для них и гораздо меньшая роль, которая отводится государству в обществе вообще и в экономике в частности, а также признание необходимости оппозиции.

Вместе с тем, у «протомодернистов» нет характерной для «немодернистов» убежденности в праве человека отстаивать свои интересы при помощи забастовок и демонстраций безотносительно к ситуации. Возможно, это связано с четко выраженным у них  априорным признанием невозможности согласовать интересы разных групп так, чтобы это устроило всех. Равно как  и с ориентацией на приоритетность групповых интересов, которые не должны страдать в результате проявлений интересов индивидуальных – ведь, в отличие от «немодернистов», этот кластер характеризуется ярко выраженным негативным отношением к индивидуализму, готовностью к групповой солидарности и  признанием важности законов как социальных регуляторов.

Модернистски ориентированные кластеры

Российские постмодернисты. Это самый большой по численности (20% всех россиян) и очень своеобразный кластер, имеющий достаточно яркие отличия от всех вышеописанных кластеров, с одной стороны, и от «российских модернистов» - с другой. К числу наиболее характерных особенностей его членов относятся: ярко выраженный нонконформизм, выбор в пользу общества индивидуальной свободы, а не социального равенства,  убеждение, что инициатива и поиск нового важнее следования традициям, вторичность материального благополучия как ценности: свобода здесь ценится выше такого  благополучия, а «интересность» работы – выше размера заработной платы. Для «российских постмодернистов» характерны также последовательная ориентация на собственные силы и  убеждение в том, что в защите своих интересов надо ориентироваться на индивидуальные, а не коллективные действия. Им свойственны также уверенность в том, что их материальное положение зависит от них самих, а не от ситуации в стране,  позитивное восприятие перемен, модернизации, индивидуализма, демократии. Они не  согласны с суждением, что западный путь развития России не подходит; и согласны с тем, что каждый человек должен иметь право отстаивать свое мнение, даже если оно не совпадает с мнением большинства. По всем эти позициям ядро данного кластера демонстрирует еще более высокие показатели, чем кластер в целом.  

Качественные отличия ядра от кластера в целом просматриваются лишь по нескольким позициям. Но они демонстрируют, что мы имеем дело в данном кластере скорее с весьма специфической формой сознания модерна, чем с какой-либо промежуточной, транзитивной формой сознания, а также то, что этому типу сознания присуще тяготение к демократии, хотя и не в той ее форме, которая характерна для стран Запада. Так, 58% (при 40% в кластере в целом), убеждены, что перемены в российском обществе надо проводить, опираясь на инициативу «снизу», а не на действия «сверху». Ядро в меньшей степени настроено также на роль государства как гаранта прав общности, а не прав человека, и в меньшей степени готово делегировать ему право прямого влияния на правосудие и ограничивать свободу прессы. Кроме того, входящие в это ядро в большей степени уверены в своих силах - в частности в том, что они проживут и без помощи государства.

Таким образом, это прорыночно и проиндивидуалистически настроенный кластер, с отчетливым тяготением (во многом, видимо, стихийным) к идее прав человека и отрицанием всевластия государства. Члены его достаточно уверены в своих силах, они - последовательные нонконформисты и характеризуются низкой значимостью для них материалистических ценностей при приоритете ценностей свободы и самореализации. В то же время при бесспорном признании ценности демократии как таковой для них характерны типичные для России представления о том, как должна выглядеть эта демократия, весьма далекие от классических представлений о ней.

Российские модернисты. Этот кластер во многом похож на «российских постмодернистов». К числу общих особенностей их членов относятся ярко выраженный нонконформизм, прорыночные ориентации, выбор в пользу общества индивидуальной свободы, а не социального равенства, убеждение, что инициатива и поиск нового важнее следования традициям. Роднит эти два кластера и последовательная ориентация на собственные силы, уверенность в том, что нужно бороться за свои права, а не приспосабливаться к реальности, позитивное восприятие перемен, модернизации, индивидуализма, демократии. Роднит их также  согласие с тем, что каждый человек должен иметь право отстаивать свое мнение, даже если оно не совпадает с позицией большинства, неготовность делегировать правительству право влиять на правосудие и ограничивать свободу прессы. Любопытно, что, как и в предыдущем кластере, в вопросе о том, как должны происходить перемены – «сверху» или «снизу» - при переходе к ядру происходит качественный скачок, и большинство начинают отводить приоритетную роль активности «снизу».  Так же,  как и среди «российских постмодернистов», здесь  при переходе к ядру падает толерантность к «не-Мы», что приводит в ядрах обоих этих кластеров даже к доминированию негативного отношения к Западу.

Это не позволяет однозначно характеризовать  «российских модернистов» как сторонников западной модели развития, хотя объективно именно их сознание  характеризуются наибольшим распространением  взглядов, характерных для этой модели. В том, что и в данном случае речь идет об особой, «незападной» разновидности сознаниямодерна,  убеждает и еще одно обстоятельство. С одной стороны,  это единственный кластер, где доминирует представление (70% в кластере и 84% в ядре), что природные богатства могут принадлежать кому-то, кроме народа или государства (в остальных кластерах доля сторонников этой точки зрения колебалась в диапазоне 2-18% по ядрам кластеров и 3-14% по кластерам в целом). С другой стороны, только 18% в данном кластере считают, что природные богатства должны принадлежать тем, кто стал их официальным собственником в последние годы.  Основная же масса «российских модернистов» убеждена в том, что речь должна идти в данном случае о территориальных сообществах или производственных коллективах. Из других особенностей кластера стоит упомянуть о том, что для него гораздо больше, чем для «российских постмодернистов», характерна ориентация на  материальное благополучие. Притом, что его материальное положение объективно лучше, а  уверенность в возможности прожить без помощи государства распространена  относительно шире.

Таким образом, и в плане формирования характерных для сознания модерна на микроуровне норм, ценностей и установок (нонконформизм, индивидуализм, внутренний локус-контроль, ориентация на конкурентную рыночную экономику и т.д.), и, особенно, в плане разложения норм, характерных для позднеэтакратических обществ, этот кластер продвинулся дальше других. Однако это не привело ни к признанию в нем западной модели развития как эталонной, ни к однозначному принятию ряда конкретных особенностей западных обществ, ни даже к развитию толерантности к «не-Мы».

Если оценить распространенность представителей различных кластеров в российском обществе, то она будет выглядеть следующим образом.

Рис. 10. Доли сторонников различных типов нормативно-ценностных систем в российском обществе (в %)

Как видим, сегодня в России нет четкого доминирования каких-либо взглядов. Скорее, российское общество представляет собой в данном отношении пеструю мозаику. Однако главный вывод из проведенного анализа заключается все же не в этом. Главный вывод заключается в том,  что при  фактическом наличии сегодня в нашем обществе, по крайней мере, двухразновидностей сознания модерна, обе они не ориентированы на то, что Россия должна идти западным путем.  Многие ключевые и характерные для них нормы, ценности и установки принципиально отличаются от ассоциируемых обычно с западной культурой.И в этом плане можноговорить о формировании в России «альтернативного модерна», причем существующего вразличных формах.

Конечно, это не значит, что в России вообще нет сторонников  «западных ценностей» в их классической комбинации. Но их так мало, что в стандартных общероссийских социологических исследованиях они составляют статистически незначимую величину и не могут стать объектом дальнейшего анализа. Видимо, поэтому наша «правая оппозиция» никак не может найти свой электорат, оставаясь на уровне, не превышающем 3% поддержки. Она  видит его совсем не таким, каков он на самом деле, и апеллирует не к тем ценностям, о которых он хочет услышать.

Однако насколько можно доверять этим выводам с учетом их новизны? Чтобы проверить это, я рассмотрела особенности ценностей выделенных кластеров с помощью такого проверенного инструмента, как методика Г.Хофстеда. При всем том, что последняя рассчитана на анализ ценностей, определяющих поведение в системах производственных отношений, существующих в разных типах обществ, а не нормативно-ценностных систем, определяющих взаимоотношения в системе «личность – общество – государство», такое сравнение дает возможность дополнительной проверки полученных выводов. Кроме того, оно  позволяет получить новую информацию о векторе культурной динамики россиян (рис. 11).

Рис. 11. «Профиль» различных кластеров(20) в хофстедовой системе координат

Как видно на рисунке, и при использовании хофстедовой методики обнаруживаются две альтернативные версии российского модерна. Они очень близки по значимости для членов соответствующих кластеров личных интересов, готовности жить в условиях не жестко запрограммированной среды и важности для них успеха при относительно низкой на фоне россиян из других кластеров готовности к сотрудничеству. Однако по отношению к дистанции власти они различаются довольно сильно. В то же время драматизировать эту ситуацию явно не стоит: даже у «традиционалистов-этакратов», имеющих максимальный балл по данной шкале, толерантность к неравномерности распределения и иерархизированности власти чуть ниже, чем в Великобритании, Германии и США, и вдвое ниже, чем в Турции или Бразилии. Если же говорить о «российских модернистах», то их показатели толерантности к неравномерности распределения власти в обществе находятся между показателями Израиля и Дании. Так что все россияне по этому показателю вполне вписываются в ареал западной культуры. Их отличия от представителей  стран этой культуры связаны отнюдь не с их «недемократичностью» на микроуровне. Они связаны  с высокими по отношению к странам данной  культуры показателями значимости личных интересов, низкими (даже у «российских модернистов») показателями ориентации на успех и очень высокими запросами в отношении четкости правил.

На рисунке  видно и то, в какую сторону происходит сдвиг ценностей в российском обществе. Фактически речь идет о сильном смещении в сторону ценностей успеха в ущерб ценностям сотрудничества (21).  Речь идет и об  умеренном смещении  в сторону роста значимости индивидуальных интересов и толерантности к ситуации «незапрограммированности», готовности работать в условиях отсутствия четких правил. Картина же, наблюдаемая по отношению к иерархически организованной модели распределения власти в обществе, уже не демонстрирует таких четких трендов. Четко выраженное у одних модернистски настроенных групп («российские модернисты» и «протомодернисты») стремление к большей равномерности распределения власти в обществе и большей демократичности в принятии решений соседствует с высокой толерантностью к жесткой иерархизированности власти у других («российских постмодернистов»).

Таким образом, на данных, полученных по совсем иной методике, построенной для других целей и в другой «системе координат», видны многие знакомые по приведенному выше их описанию особенности рассматриваемых кластеров. Прежде всего – разная роль для них индивидуалистических и достижительных ценностей. Понятнее стало и то, что весьма своеобразное отношение россиян к государству и к демократии связано не с их антидемократизмом как таковым (на уровне ценностей), а с существованием в общественном сознании особой модели взаимоотношений личности, общества и государства, поддерживаемой исторически сформировавшейся системой норм, закрепленных в культуре. Видимо, эти нормы,  судя по их устойчивости, являются своего рода «несущим каркасом» нормативно-ценностной составляющей российской культуры в целом. Тем не менее, как я уже отмечала в первой части доклада, по крайней мере в последние 15 лет идет достаточно быстрое размывание основ легитимности этой модели, на микроуровне «подпитывающееся» к тому же спецификой ценностей россиян, о стихийном анархизме которых я также  упоминала.

Кроме того, по данным исследования по хофстедовой методике также видно, что в российском обществе происходит своего рода «культурный дрейф». В ходе этого дрейфа Россия будет сближаться со странами Запада, прежде всего – за счет роста достижительных установок и индивидуализма, по которым она от них до сих пор сильно отстает. Более точно вектор и границы этого движения ясны при взгляде на место на  ментальной карте мира двух полярных пар кластеров - «последовательных традиционалистов» и «традиционалистов-этакратов», с одной стороны, и «российских постмодернистов» и «российских модернистов» - с другой  (рис. 12).

Рис. 12. Место различных кластеров на ментальной карте мира

Как видим, все рассматриваемые кластеры, при весьма значительных различиях между собой, остаются в верхней части многомерного пространства и сохраняют свою культурную уникальность. Однако вектор движения от «последовательных традиционалистов» к «российским модернистам» ведет все-таки ко все большему смещению в правую часть пространства, где концентрируются страны западной культуры.

Все вышесказанное позволяет сделать вывод, что процессы социокультурной модернизации протекают в России не так, как они протекали в странах классической европейской модели развития. Вероятнее всего, разложение традиционно существовавших в России нормативно-ценностных систем вообще никогда не приведет в ней к массовому принятию традиционных для западной культуры норм и ценностей, сформировав альтернативные модели «Modern Man», которые нельзя рассматривать просто как переходные. Можно предположить также, что на этом своеобразии сказываются не только уникальные культурные особенности, связанные с историей, религией и другими факторами, но и иная, нежели это было характерно для ХIХ и ХХ веков, траектория экономического развития России.

Сегодня в так называемых развитых странах на смену индустриализации и урбанизации пришли активное развитие третичного (связанного с производством и воспроизводством человека как важнейшего компонента современных производительных сил) и четвертичного (связанного с производством и циркулированием информации) секторов экономики, предполагающих массовое формирование среднего класса. В России же вот уже порядка 30 лет эти сектора не только не растут, но, скорее, даже сокращаются. Стагнация характеризует уже 30 лет и процессы урбанизации. Причем, скорее всего, это не чисто российская особенность – не случайно в последние годы все больше говорят о неомодернизационном подходе, предполагающем множественность не только путей, но и результатов модернизационного процесса.

А это значит, что на российском примере можно выделить, видимо, очень важную для понимания процессов культурных изменений в процессе модернизации обществ в XXI веке закономерность. Отсутствие объективных экономических предпосылок для социокультурной модернизации, которые выглядят сегодня несколько иначе, чем в XVIII-XIX веках, может вызывать в модернизирующихся обществах в ходе экономического роста вместо постепенной смены норм и ценностей традиционного общества нормами и ценностями обществ классического «западного» модерна формирование каких-то иных культурных моделей или же состояние длительной социальной аномии. Возможно даже, что именно эти принципиально новые модели и станут определять будущее не только России, но и целых ареалов мира в ХХI веке.

 

Приложения

Особенности нормативно-ценностных систем различных кластеров[22]

 

Переменные

Кластеры

Последовательные традиционалисты

Традиционалисты–этакраты

Разочаровавшиеся традиционалисты

Немодернисты

Протомодернисты

Российские постмодернисты

Российские модернисты

Убеждение в необходимости превалирования плановых, а не рыночных начал в российской экономике

82

73

72

58

45

47

30

Убеждение, что государство должно обеспечивать полное равенство всех граждан

59

32

31

48

27

30

12

Выбор в пользу общества индивидуальной свободы, а не социального равенства

13

22

22

22

12

62

70

Убеждение, что уважение к традициям и следование привычному важнее инициативности и поиска нового

82

50

71

64

69

23

48

Убеждение, что конкуренция вредна

69

18

28

29

16

9

15

Установка на то, чтобы жить как все, а не выделяться среди других

82

62

41

72

51

14

28

Убеждение, что материальное благополучие важнее, чем свобода

40

58

44

44

75

19

36

Убеждение, что чего-то добиться можно лишь действуя сообща, а не рассчитывая только на свои силы

52

48

60

46

74

35

53

Убеждение, что перемены в нашем обществе надо проводить «сверху», а не «снизу»

69

84

53

77

46

60

57

Игорь Клямкин:
У меня есть ряд вопросов к докладчику. Первый из них касается представленной в докладе ментальной карты. На ней Россия располагается вблизи стран западного культурного ареала, но при этом находится над ним. Что это за место такое – рядом и вверху? Обращает на себя внимание и то, что Россия оказалась на карте около Венгрии и Израиля. Надо ли понимать это так, что венгры и израильтяне ментально к россиянам ближе всех? Если да, то получается, что при одной и той же ментальности могут иметь место разные политические системы. В отличие от России, в Венгрии и Израиле они, как известно, демократические…

Наталья Тихонова:
На карте представлены данные, полученные по методике Хофстеда. Изначально она разрабатывалась для анализа производственной,  организационной культуры, будучи  с политическими системами связанной очень слабо. Предполагается, однако, что такие «отлавливаемые» в ней нюансы, как отношение к иерархизированности власти («дистанция власти»), успеху, понятности правил деятельности и индивидуализму, характеризуют важные стороны различных культур как таковых и разных типов организационных культур в частности. Поэтому многие распространяют хофстедовскую методику на анализ особенностей культуры той или иной страны в целом, но лишь в той части этой культуры, которая с политикой и политическим устройством напрямую не связана. Вот и оказалась Россия  на ментальной карте рядом с такими демократическими странами, как Израиль и Венгрия. В случае с Израилем сказалось, возможно, то,  что в нем очень много выходцев с постсоветского пространства.

Теперь о том, почему Россия находится на карте вверху. Дело в том, что обычно  хофстедовские индексы  графически представляются «двумерками», когда из четырех шкал, на основе которых определяются культурные характеристики страны, берутся две, и дальше соответствующие показатели по этим шкалам откладываются на двух осях графика. Но в данном случае был применен нетрадиционный метод обработки данных, полученных по этой методике: чтобы учесть показатели сразу всех четырех шкал, была проведена процедура многомерного шкалирования. Поэтому верх и низ имеют на этой карте такое же условное значение, как  верх и  низ, когда мы смотрим на звезду в космосе. Там нет ни верха, ни низа, это какое-то абстрактное пространство. Здесь значимо другое – то, что Россия стоит в этом пространстве особняком по отношению ко всем странам мира.  Если говорить о конкретных количественных показателях в баллах, то это проявляется не только в том, что у неё  по каждой шкале своеобразные показатели, и что каждый раз её соседями по различным шкалам оказываются разные страны. Это проявляется и в том, что  и соотношения показателей шкал в ней очень сильно отличаются от их соотношения в других странах.

Например, в стране, которая будет близка к России по показателям дистанции власти, может оказаться, что отношение ее показателей по шкале «индивидуализм» к аналогичным показателям в России будет 1:2. А в другой стране, которая тоже будет близка к России по показателям  дистанции власти, оно будет 2:1, т.е. прямо противоположное. Это и значит, что  Россия характеризуется не только спецификой баллов, но и спецификой соотношения показателей по разным шкалам. И хотя напрямую к политике эти шкалы никакого отношения не имеют,  игнорировать их при анализе политической ситуации в России нельзя. Ведь политика и отношение к ней и ее институтам проистекают из более глубинного пласта культуры, и не случайно ареалы стран западной и не западной культур, как хорошо видно на ментальной карте, объединяются в два четких кластера. Россия же находится вне того и другого кластера. В содержательном плане ключевым, с точки зрения выводов, является именно это.

Игорь Клямкин:
Мы погружаемся в вопросы методики глубже, чем хотелось бы. Но, учитывая характер доклада, нам, наверное, от этого не уйти. А то, что Россия – страна ментального одиночества, очень даже интересно.

Алексей Давыдов (ведущий научный сотрудник Института социологии РАН:
Не могли бы вы повторить, какие шкалы используются в методике Хофстеда?

Наталья Тихонова:
Повторю, хотя это можно посмотреть и в докладе. Хофстед использует четыре шкалы. Одна связана с отношением к власти и неравномерности её распределения в производственном коллективе. Впоследствии, как я уже сказала, отношение к неравномерности распределения власти в коллективе стало распространяться многими исследователями и на отношение к неравномерности распределения власти в обществе. Вторая шкала связана с тем, что сам Хофстед называет «индивидуализмом», хотя это не совсем то, что под индивидуализмом понимается в русской традиции. Это скорее значимость для индивида  удобств и комфорта. Третья шкала – «маскулинность», которая строится на соотношении в культуре представлений о необходимости сотрудничества, взаимопомощи, солидарности и/или значимости достижений и успеха даже в ущерб интересам других людей. Последняя шкала – «избегание неопределенности», которая показывает, насколько в рамках данной культуры выражен запрос на четкие, понятные и реализуемые правила игры, по которым приходится жить.

Именно на показателях этой последней шкалы сильнее всего сказываются не фундаментальные характеристики культуры, а текущая ситуация в стране. И если в России эти показатели очень высоки, то, думаю, потому, что в  последние два десятилетия «правила игры» в ней очень часто менялись. К тому же  формальные правила здесь постоянно приходили и приходят в противоречие с правилами неформальными, что еще больше  усиливает запрос на ясность в этой сфере. Так что  показатели по данной шкале для России, видимо,  не столько базовая характеристика культуры, сколько отражение текущей ситуации.

Игорь Клямкин:
Но если  первая шкала характеризует отношение к неравномерности распределения власти в обществе, то почему она не позволяет  судить об отношении людей и к вопросам политики и политического устройства?

Наталья Тихонова:
Позволяет, но с существенными ограничениями. Судя по этому показателю, в российской культуре есть все предпосылки для демократии. Например, в США, не говоря уже о странах третьего мира, показатели толерантности к неравномерному распределению власти и ее иерархизированности более высокие, чем в России. Но речь в данном случае идет не об отношении к определенной системе организации власти, предполагающей или отрицающей оппозицию, право  высказывать свое мнение, демократические свободы, а к базовому принципу распределения власти в обществе: оправданно ли, что власть сосредоточена в нем неравномерно, или же нет?

Евгений Ясин (президент Фонда «Либеральная миссия»):
Все-таки надо, по-моему,  не забывать о том, что Хофстед проводил свои исследования в корпорации. Он изучал отношение людей к производственному начальству…

Наталья Тихонова:
Изначально при исследовании организационной культуры в разных странах речь шла именно о корпорациях. Но сейчас, повторю еще раз,  под этим показателем имеется в виду отношение к неравномерности распределения власти в обществе в целом.   

Евгений Ясин:
Не очень все же понятно тогда, что именно данный показатель выражает применительно к России…

Игорь Клямкин:
Следующий мой вопрос навеян выводом Натальи Евгеньевны о «незападности» русской культуры, сделанном на основе полученных ею эмпирических данных. В свое время по заказу «Либеральной миссии» были проведены два исследования российских  элит среднего ранга. Одно из них выполнял «Левада-центр», а другое - Михаил Николаевич Афанасьев. Авторов обоих исследований интересовало, помимо прочего, и отношение респондентов к западным ценностям и институтам. Но у левадовцев слово «Запад» и слова, от него производные, присутствовали в вопросах анкеты, а у Афанасьева их не было. И во втором случае российская элита предстала намного более «западнической», чем в первом.

Вы же предпочитаете именно первый    вариант, спрашивая людей об их отношении к западному индивидуализму, западной демократии и Западу вообще. И ответы получаете преимущественно негативные. Но не есть ли это реакция на слова, перегруженные нашими СМИ отрицательными идеологическими и политическими смыслами?

Наталья Тихонова:
Я не говорю о «незападности» русской культуры, я говорю лишь о её самобытности. Но если речь идет  об отношении к «западным ценностям» вообще, то я как раз старалась показать, что картина по России весьма неоднородная. Есть разные мировоззренческие группы, с формально выделяемыми социальными группами не совпадающие, которые очень по-разному относятся к этим ценностям. Если одни их полностью отрицают, то другие в большей или меньшей степени какие-то из этих ценностей принимают.

Что касается самого  термина «Запад», то он и в самом деле вызывает негативную реакцию, и в докладе я это отметила. Даже в двух мировоззренческих кластерах, которые я  характеризую как модернистские, и где базовые ценности западной культуры представлены достаточно четко, «Запад» вызывает, по меньшей мере, скепсис. Но дело все же не только в термине.  Безотносительно к нему плохо воспринимаются и все те ценности западной культуры, которые связаны с моделью организации политической власти, с соответствующей этой модели  ролью оппозиции, многопартийности  и т.д.

Игорь Клямкин:
В таком случае хочу уточнить для себя некоторые моменты, касающиеся того, как вы выясняете позиции респондентов относительно этой модели организации политической власти. Вы, скажем, делаете вывод о самобытности в данном отношении русской культуры на основании солидарности большинства опрошенных с тезисом, что «государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности». Однако этот тезис можно ведь трактовать не только в традиционалистском или советском, но и в западном смысле, т.е. в смысле ценности общего блага, по отношению к  частным интересам приоритетного.  Но если  данная формулировка нагружается даже исключительно «самобытным» значением, то хотелось бы знать и реакцию на формулировку альтернативную, акцентирующую приоритет личности.

То же самое можно сказать о тезисе - также нашедшем широкую поддержку, - согласно которому «роль оппозиции в обществе заключается в помощи правительству». Альтернатива этой «самобытной» позиции респондентам опять-таки не предлагается. О том, как они относятся к тому, что оппозиция должна быть конкурентом власти и бороться за власть, их не спрашивают. Между тем, практика социологических опросов показывает, что при выборе между двумя альтернативными позициями результаты получаются существенно иными, чем при  декларировании согласия либо несогласия с одной позицией. Как вы полагаете, не искажает ли безальтернативный характер ключевых вопросов полученную в ходе исследования картину реальности?

Наталья Тихонова:
Логика  доклада вовсе не в том, чтобы последовательно описать результаты опроса, следуя формулировкам вопросов конкретной анкеты. Внутренняя логика и замысел его совершенно иные. В нем описана модель нормативно-ценностных систем россиян в части взаимоотношений личности, общества и государства, которую я реконструировала по итогам примерно 20 исследований, проводившихся в течение последних 15 лет. То есть в докладе представлены   не ответы на конкретные вопросы, но сама эта модель, а отдельные эмпирические данные используются лишь для иллюстрации тех или иных сторон данной модели и моих выводов. И эти выводы, конечно же, делаются  далеко не только на основе приведенных в тексте данных, они делаются на основе гораздо большего их объема. Причем при их интерпретации мной учитывались и динамика соответствующих показателей, и связь их с другими характеристиками респондентов, которые выбирали эти ответы, и многое другое, что заведомо невозможно представить в одном докладе.

Что касается альтернативности вариантов ответов, то вообще-то альтернатива была во всех вопросах. Ведь даже вариант «согласен/не согласен/затрудняюсь ответить» – это альтернативные возможности ответа. Разумеется, в каждой анкете всегда есть блок вопросов, которые относятся, например, к политической системе, включающий, в том числе, и отдельные вопросы, которые полностью посвящены отношению к оппозиции (с большим количеством предложенных вариантов ответов) или  к функциям государства. Но если брать все эти вопросы, да еще в динамике, то текст доклада опять же «разбух» бы до неприличия. Поэтому я эти вопросы старалась в текст  доклада не брать, но при анализе ответы на них учитывала.

Стоит подчеркнуть в этой связи и то, что вопросы, служившие в тексте такого рода иллюстрациями, были выбраны не случайно и не произвольно. Процедура была следующей. За основу при анализе был выбран массив весны 2010 года. По нему были отобраны все переменные, которые относились к мировоззрению личности в части ее взаимоотношений с обществом и государством. Нормы и ценности, регулирующие внутрисемейные, дружеские, досуговые отношения и поведение, в расчет не брались. В общей совокупности получилось около 70 переменных…

Игорь Клямкин:
Насколько помню, все, что нужно, в докладе об этом уже сказано.

Наталья Тихонова:
Да, но характер ваших вопросов понуждает меня кое-что повторить. Итак, получив эти переменные,  я начала смотреть с помощью методов кластеризации и факторного анализа, какие из них значимые, а какие нет, если мы пытаемся выделить системы взглядов, а не просто зафиксировать распространенность отдельных позиций. Таких ключевых переменных, характеризующих те или иные типы мировоззрения,  оказалось около сорока. Именно из них и отбирались иллюстрации для выводов, содержащихся в первой части доклада, поскольку именно по ним общероссийская динамика  представляла особый интерес.

Моя содержательная исследовательская задача заключалась при этом в том, чтобы максимально корректно интерпретировать полученные результаты. Ведь когда используешь математику,  результат во многом зависит от того, что «запустишь» в расчет. Поэтому, чтобы получить точные результаты, надо было задать разные версии расчетов, и посмотреть, насколько устойчивы полученные результаты. То, что представлено в докладе, - это то, что устойчиво сохраняется при всех проводившихся версиях расчетов. То, о чем можно говорить, как о сложившихся системах взглядов наших сограждан.

Конечно, семь мировоззренческих кластеров, которые рассматриваются в докладе,  не полностью описывают взгляды всего населения страны. Тем не менее,  можно уверенно утверждать, что эти семь типов нормативно–ценностных систем реально существуют в России и распространены достаточно широко, что это не математическая фикция. Понятно, что  если бы выборка исследования была 10 тыс. человек, то, наверное, удалось бы выделить большее число таких нормативно–ценностных систем, остающихся нам пока неизвестными из–за малого числа или полного отсутствия их носителей в выборке.

Завершая свой затянувшийся ответ Игорю Моисеевичу, могу сказать, что  если бы выводы доклада строились на отдельных вопросах, то, наверное, можно бы было дискутировать об их удачности и адекватности интерпретации ответов на них. Но это - не формулировки отдельной анкеты. Вот уже 15 лет эти формулировки вопросов идут в опросах из года в год, и все необходимое для интерпретации ответов на них уже ясно – и кто, и почему их выбирает, и с чем это сочетается. Неудачные, «неработающие» формулировки в повторные опросы обычно не включаются. Кроме того, поскольку во второй части  доклада речь идет о том, что каждая конкретная формулировка – это компонент целостной системы взглядов, поскольку  видно, с чем она блокируется в составе одного фактора, и какие мировоззренческие группы  характеризуются распространенностью именно этих установок, то все вопросы по интерпретации отдельных позиций, по-моему, просто снимаются.

Игорь Клямкин:
После всего вами сказанного, я уже могу предположить, что вы ответите на мой последний вопрос. Но я его все же задам. В докладе говорится, что в России может быть только свой, отличный от западного, «альтернативный модерн». В чем особенность такого модерна?

Наталья Тихонова:
Он «альтернативный», потому что  не соответствует классическому, западному опыту формирования сознания модерна и характеризуется по отношению к нему определенной спецификой, о которой говорится в докладе. И он именно «модерн», так как, помимо политических взглядов, есть все–таки некие общие характеристики, традиционно ассоциируемые именно с сознанием обществ модерна, приходящих на смену обществам традиционным. Эти характеристики вытекают  совершенно логично из принципиально новых принципов организации жизни, формирующихся при переходе от традиционного общества к индустриальному.  В России, судя по эмпирическим данным, практически все эти характеристики уже встречаются. И все те россияне, кто в большей степени перешел к урбанизированному образу жизни, и характеризуется тем же, например, типом занятости, что и жители Соединенных Штатов или Германии в 1920–1930 годы, демонстрируют те же самые характеристики.

Но чего они не демонстрируют, так это  тех же взглядов на политическую жизнь общества и роль государства в его развитии. А поскольку именно с политической демократией у нас ассоциируется западная модель развития, то получается, что российский модерн есть, но он не западный, а какой-то альтернативный. И когда я говорю о двух мировоззренческих кластерах как о носителях сознания «альтернативного модерна», то подчеркиваю тем самым, что, в отличие от большинства населения России, они уже модернисты, а не традиционалисты, но совсем не такие, как жители Штатов или западноевропейцы. И даже если их станет в России большинство, то мы получим другой тип общества, нежели сегодня, но это будет совсем не то общество и не тот модерн, о котором все время пишут,  говорят и которого ждут сторонники западного пути развития.

Игорь Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета):
Вот, например, общество, которое создал Муссолини, - это, безусловно, тоже модерн. И он был альтернативен классическому модерну западного типа.  В России будет, если судить по вашим данным, нечто похожее?

Наталья Тихонова:
Я думаю, что российский модерн  отличается от него рядом особенностей, но это тоже разновидность альтернативного модерна.

Эмиль Паин(профессор Высшей школы экономики):
Вопрос возник у меня буквально только что. Ваши выводы, как вы разъяснили, не опираются непосредственно на цифровые данные, а цифры используются в качестве иллюстрации. Но это ведет к субъективизму интерпретации. Почему из возможных методик типологизации вы выбрали хофстедовскую – самую нетрадиционную и предполагающую наибольшее количество интерпретаций, а не методику  Щварца или  Инглхардта? При использовании их методик Россия отнюдь не выглядит столь уникальным явлением, как при использовании методики Хофстеда.  Поскольку весь мой пафос на нашем семинаре  основан на непонимании этой уникальности, то я и спрашиваю: почему  была выбрана именно хофстедовская методика  типологизации культур?

Наталья Тихонова:
Начну с субъективизма интерпретации. Такой субъективизм  неизбежен в любых исследованиях социума. А главный способ его преодоления – проверка, насколько устойчивы цифры на временных рядах, на разных выборках, при использовании разных методик. Если выявленная тенденция или закономерность устойчивы, то мы можем говорить о том, что зафиксировали определенные особенности объективной реальности. Например, в моем докладе на рис.2 показана динамика отношения россиян к закону на временных рядах, которые насчитывают 6–7 точек по разным показателям. По некоторым из них число таких точек доходит до 15. И когда ты видишь эти ряды, становится понятно,  устойчива та или иная  характеристика или нет. Когда ты видишь, что это отношение к закону встречается у одних и тех же людей, т.е. таковы особенности их взглядов, когда видишь, кто эти люди, и что еще их характеризует, то ты можешь глубже понять, что же за этим отношением стоит.

Игорь Клямкин:
Боюсь, что коллеги не уловили, что это за «временные ряды» и «точки»…

Наталья Тихонова:
Речь идет о временных точках замера и построенных на их основе рядах. Например, точки 1995 года, 1998-го, 2000-го… За период 1995-2010 годов разные вопросы входили в разное число исследований – некоторые шесть раз, а некоторые и 15, и тогда данные по ним есть за каждый год. На основании показателей за соответствующие годы и строятся временные ряды, т.е. специальный тип графика, на котором видна динамика изменений (рост, падение, колебания, неизменность) за соответствующий период.

Возвращаясь же к вопросу о субъективизме интерпретации, могу сказать, что он, бесспорно, есть, но я его оцениваю как умеренный и приемлемый. Тем более, что мои итоговые выводы во многом сопоставимы с выводами, которые получала группа Лапина по своим массивам и своим методикам, или которые получали Магун с Рудневым на основе  данных ESS и шварцевской методики. Например, в том, что относится к установкам на жизненный успех в ущерб сотрудничеству.

В этой связи – несколько слов о методике Шварца и о том, как с ней соотносится текст моего доклада. Методика Шварца относится к межличностным отношениям, т.е. к тому, как некто ведет себя среди  ближайшего окружения, в среде родственников, знакомых, друзей, что для него важно в отношениях с ними, а что - неважно. Я смотрела этот блок норм и ценностей, но в докладе  его практически не использовала. В докладе в центре внимания другие вопросы, связанные с представлениями о взаимоотношениях в системе «личность – общество - государство».

Что касается инглхардтовской методики, то она связана с оценкой взаимодействия ценностей и экономического развития: как по мере перехода к индустриальной модели развития и далее эволюционируют ценности. Это корреспондируется с тем, что я называю «социокультурной модернизацией», но не жестко с ней связано. Потому что экономическая модернизация, индустриализация и даже рост численности городского населения могут успешно пройти,  но нормы и ценности, которые характерны для потомственного городского населения, при этом не сформироваться. Именно такая ситуация характерна для России, где половина населения живет в малых городах и селах и где еще 60–70 лет назад большинство населения вообще были сельскими жителями.

То есть я хочу сказать, что я использую данные других исследовательских групп для контроля тех выводов, которые  делаю. Но  я делаю их на основе использования  собственных методик и иных массивов данных, которые позволяют мне получать новые и, на мой взгляд,  весьма нетривиальные результаты. Не является для моего исследования основной и  хофстедовская методика. Просто блок вопросов, на которых она строится, был запущен в том же вопроснике, что и вопросы, на которых я строила свой анализ, и потому можно было использовать возможности этой методики как контрольные. Вот  я её и использовала, хотя и не как основу, а как способ контроля правильности сделанных выводов.

Эмиль Паин:
На мой взгляд, при использовании методики Хофстеда трудно говорить о  содержательной трактовке модернизации. Данная методика для этого слишком абстрактна. Как вы, кстати, понимаете саму модернизацию?

Наталья Тихонова:
Говоря о данных по Хофстеду, я ни разу не использовала слово «модернизация». Потому что это действительно  разные плоскости анализа. Если же говорить о понятии модернизации, то, судя по вашим работам, мы, употребляя это слово, имеем в виду одно и то же. Я, как и вы, тоже сторонник неомодернизационного подхода, когда допускается множественность путей перехода от обществ традиционного типа к обществам модерна. Речь идет не просто об одной альтернативной версии модерна – в данном случае, российской. Я убеждена, что если посмотреть повнимательнее на то, что происходит в других странах,  которые принято относить к развивающимся, к мировой полупериферии и  периферии, то мы зафиксируем и другие его версии.

Евгений Ясин:
Я хочу заступиться за Хофстеда. Его методика выявляет признаки, которые  корреспондируются с продвинутой, продуктивной культурой. Или, что то же самое, с культурой европейской. Скажем, что такое дистанция власти? Это показатель отношения человека к иерархии и его социального поведения: он может быть настроен на выполнение указаний начальства, а может – на собственное участие в принятии решений. Или возьмем показатель отношения к неопределенности. Признание ее желательности – это показатель склонности к риску, наличия  предпринимательского духа. А если  вы не склонны к риску, то ваша   культура не есть продуктивная…

Игорь Яковенко:
Когда человек спрыгивает с подножки трамвая, - это риск или не риск?

Эмиль Паин:
В том-то и дело, что при использовании хофстедовской методики нельзя отличить риск такого «спрыгивания» или, скажем, пребывания на египетском курорте во время гражданской войны от риска предпринимательского, инвестиционного. Эта методика не дает основания для их разграничения. Она зафиксирует приверженность к риску того и другого типа, к риску вообще. Никакого предпринимательского духа вы с ее помощью не выявите.

Наталья Тихонова:
Чтобы интерпретировать изменения в культуре - в том числе, и связанные с ее продуктивностью, мы должны выбрать какую-то макросоциальную теорию. Одна из них  – теория модернизации, когда последняя понимается не как процесс любого улучшения, а в рамках тех подходов, которые уже около полутора столетий успешно разрабатываются в общественных науках. Специально говорю «полутора столетий», потому что в моем понимании концепция модернизации началась с Тенниса, Маркса и других, а отнюдь не с американских функционалистов. И для разных этапов развития общества, в соответствии с этой концепцией,  продуктивными будут разные культуры.

Я, например,  не уверена, что особенности американской культуры позволят ей быть конкурентоспособной в информационном обществе, хотя она была очень продуктивной последние 100–150 лет. И тезис о большей продуктивности сегодня для России именно западной культуры сам по себе отнюдь не очевиден. Ведь развивающиеся страны не имеют возможности расширять третичный и четвертичный сектора экономики, для развития которых так полезны были особенности западной культуры. Потому что в рамках глобального разделения труда основные позиции в этих секторах уже захвачены другими. Значит, у них по-другому пойдет формирование  социальной структуры, у них будет другой численности средний класс, будут другие идеалы, они будут продуцировать другие модели политического развития.

Игорь Яковенко:
Надо еще понять, что мы вкладываем в понятие «продуктивность».

Наталья Тихонова:
Верно. Ведь  даже если цель у нас – обеспечить экономический рост максимальными темпами и занять наиболее перспективные позиции в глобальной экономике, то мы должны понять, что именно мы как ключевой критерий успешности выбираем в дальнейшем экономическом развитии. В зависимости от этого нам нужен разный набор культурных характеристик, разная численность населения вообще и разных социальных и профессиональных групп в частности. Так, инициативность – качество, которое широко было востребовано на этапе перехода к постиндустриальному развитию в западных  странах. Но если в глобальной экономике за Россией закрепится роль фабрики, то инициативность населения только снизит нашу конкурентоспособность, так как для рядового работника на фабрике нужна не инициативность, а дисциплинированность (китайская модель). Инициативность же нужна только в третичных и четвертичных секторах.

Итак, сначала нужно понять, какую мы будем исполнять роль в глобальной экономике и, соответственно, какую ставить перед собой экономическую цель, а потом уж смотреть, какая нам под нее нужна культура. Или наоборот – посмотреть на тип имеющейся культуры и под нее выбирать цель. Это - если говорить про продуктивность.

 Что касается  толерантности к неравномерному распределению власти, то этот показатель, как я уже говорила,  у  нас  даже ниже, чем в США и многих развитых странах. При этом, в отличие от Штатов, у нас, признавая неравномерность распределения власти,  относятся к этому  «пофигистски». Типичная позиция россиянина: «Мало ли что начальник приказывает, я буду выполнять только те приказы, с которыми согласен, а то мало ли какую глупость он прикажет».  И это, действительно, низкая дистанция власти, низкая степень терпимости к ее неравномерному распределению, специфически проявляющаяся в упомянутом феномене «пофигизма»: ты признаешь, что он начальник, и власть формально принадлежит ему, но совершенно не готов выполнять его распоряжения, т.е. как бы перераспределяешь эту власть вопреки формальным правилам в свою пользу. Поэтому отнюдь не случайно, что по данному показателю мы находимся ниже, чем подавляющее большинство стран, в том числе и европейских, кроме скандинавов.

Игорь Клямкин:
По поводу третичного и четвертичного секторов давайте уточним. Этот  поезд, как я вас понял, от нас уже  ушел. Следовательно, наш «альтернативный модерн» обречен оставаться модерном индустриального типа?

Наталья Тихонова:
С точки зрения развития индустриальной экономики, наши позиции в мире будут не самые сильные. Китайцы обгонят нас достаточно быстро. Наша сильная сторона, судя по национальной культуре, – это четвертичный сектор. Наша нестандартность мышления, инициативность, образованность как культурная норма – они как раз позволяют занять место в этом типе экономики. Но место России в глобальной экономике пока зависит больше не от культуры населения, а от того, куда пойдут инвестиции, как позиционирует Россию руководство страны и как выстроено управление в ней. То, что происходит со Сколково, – это, конечно, слезы.  Давно известно, как формируются инновационные кластеры, и то, что там происходит, идет вразрез с  теорией и мировым опытом.

Мне кажется, что скоро станет понятно,  окончательно ли упущены все шансы хоть где-то занять выигрышные позиции или нет. Для того, чтобы сдвиги в России в контексте модернизационной концепции произошли, необходимо набрать достаточное число «модернистов». Для этого нужно несколько лет - по нашим расчетам, это произойдет в районе 2020-2025 годов. То,  что численность сельского населения  не сокращается, в данном отношении не важно, так как  ключевой момент  – доля модернистов среди горожан. Тогда можно будет и в политике ожидать подвижек, но не в плане прямой ретрансляции западной модели. 

Игорь Клямкин:
Раз уж вы упомянули Тенниса, то в каком социокультурном пространстве между общиной и общностью мы сейчас находимся? А по типологии Дюркгейма что мы имеем – аномию или солидарность?  И к чему движемся?

Наталья Тихонова:
Безусловно, Россия по типу нормативно–ценностных систем населения, если следовать  классификации Тенниса,  еще община, но быстро разлагающаяся. В ней есть группы, в сознании и поведении которых  сохраняются нормы и ценности общинности, но эти нормы уже не получают подтверждения своей полезности на практике,  и начинает развиваться аномия. Есть варианты, когда нормы общества, а не общины возникают как нормы сознания. Есть варианты, когда сознание это доходит до реализации соответствующих норм в определенных поведенческих практиках. Да, последнее в России пока распространено сравнительно слабо, но если такие люди фиксируются как устойчивая группа на выборках в пределах 2000 человек, то понятно, что этот тип сознания и поведения в обществе уже ощутим.

Евгений Ясин:
Простите,  я не в  курсе, о каких типах сознания и поведения идет речь.

Игорь Клямкин:
Есть два типа коллективности. Одна – естественная общинная, вторая – возникающая  по договору, по добровольному соглашению.

Наталья Тихонова:
Например, есть вариант, что ты должен помогать ближнему просто потому, что он – твой сосед. И есть другой вариант: я хочу помогать не тому, кому положено помогать по традиции, а тем, кто,  на мой личный взгляд, нуждается в помощи. И я хочу при этом   иметь возможность проконтролировать, как потрачены мои деньги. Поэтому мы создаем инициативную группу, собираем деньги, в Интернете вывешиваем расходование средств. Это одна и та же потребность, работающая на одну и ту же функцию, на   формирование общественной солидарности, но работающая в разных типах обществ. В первом случае, по Теннису, это будет община, во втором – общность. Их характеризуют разные типы сознания. Если же говорить о коллективной аномии и солидарности, то солидарность может быть стихийная, а может быть сознательная, когда мы совместно признаем  легитимность законов, регламентирующих наше бытие.

Надо сказать, что в России эти типы сознания и поведения очень четко локализованы. Есть определенные типы поселений, которые можно охаракатеризовать как общность, а есть и типы поселений как формы общинности. Даже не  все областные центры демонстрируют нам новые формы солидарности, хотя они наиболее продвинуты в данном отношении. Москву я не беру – это традиционалистский, фундаменталистский город. Он скорее тяготеет по нормативно–ценностным системам к поселкам городского типа – может быть, за счет большого числа мигрантов и селекции их по определенному типу личности.

Евгений Ясин:
В 1990-м  такое тоже было в Москве?

Наталья Тихонова:
Да, потому что это всегда был чиновничий город. Ехали сюда за определенной моделью жизни: благополучной, относительно спокойной, комфортабельной. Те, кто хотел «длинный рубль», ехали на Север и Дальний Восток; те, кто руководствовался постмодернистскими ценностями, ехали в новосибирский  Академгородок. То есть тогда тоже селекция была в ходе миграции по типам личности. Некоторые регионы до сих пор отличаются по распространенности в них тех или иных ценностей - например, материального благополучия или самореализации, так как  у них разная история – и давняя, и недавняя.

Так,  северо-запад России в большей степени характеризуется установками на самореализацию - там никогда не было барщины, там оброк был. Плавильный  миграционный котел, который последние сто лет наблюдается, во многом уже это изменил, но все-таки этот регион  в данном отношении выделяется и сегодня. Есть регионы, где главное – деньги. Таков Дальний Восток. Есть регионы, где главное – быть большим начальником. Такова  южная Россия. Это исторически сложилось в разные эпохи.

Евгений Ясин:
Я в свое время приехал в Москву за творческой работой.

Наталья Тихонова:
Москве с вами повезло, но таких людей в ней меньшинство.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Наталья Евгеньевна, за ваши разъяснения. Не знаю, как другим, но мне после них многое в вашем докладе стало понятнее. Слово для выступления первым просил Эмиль Паин.

Эмиль Паин:
«В сознании  русского этнического большинства сочетаются две взаимоисключающие идеи: имперская идея о необходимости удержания любыми средствами великой и неделимой страны и идея националистическая, выраженная в лозунге «Долой Кавказ!»

Мы с Натальей Евгеньевной не раз демонстрировали на нашем семинаре совпадающие или очень близкие взгляды. Прежде всего, это касалось нашей общей критической оценки исторического фатализма и идей жесткой культурной предопределенности развития стран и народов, своего рода культурного детерминизма. Я даже полагаю позволительным говорить не о  детерминизме, а о натурализме, переодетом в форму культурологии. Не всей, конечно, но той, которая использует слово «культура» в значении  генетического кода, предопределяющего будто бы судьбу человека.

Что касается обсуждаемого сегодня доклада Тихоновой, то я позволю себе   выразить сомнение относительно одной идеи, в нем содержащейся.  Честно говоря, это сомнение родилось у меня еще год назад, когда я слушал выступление Натальи Евгеньевны на конференции, посвященной памяти С.Хантингтона. Дело в том,  что некоторые явления, оцениваемые ею как стадиальные и изменяющиеся линейно, от прошлого к будущему, могут быть, на мой взгляд, оценены либо как одновременные, либо как циклические, периодически воспроизводящиеся.

Со времен Макса Вебера считается, что традиционное мифологическое сознание в ходе исторического развития вытесняется рациональным. Однако сейчас видно, что оба вида сознания проявляются в современной России одновременно, причем незаметно, чтобы  влияние мифологического сознания слабело.  Например, миф о великой и позитивной роли Государства может сочетаться с негативным отношением к его конкретной форме. Вот и сейчас в России заметна быстрая делигитимация нынешней власти, которая в СМИ и, прежде всего, в интернете оценивается как «власть воров и жуликов». Эта оценка разделяется и либералами, и консерваторами, и скинхедами, и правозащитниками. Вместе с тем растет и упрочивается консервативный альянс, требующий не либерализации, а усиления жесткости власти, восстановления  силы мифического Государства.

Александр Проханов может не любить Рамзана Кадырова, который платит ему той же монетой, но в этом они едины. Исламские фундаменталисты ненавидят фундаменталистов православных, но «ворон ворону глаз не выклюет». Традиционалисты всех мастей дружно и  сплоченно защищают самодержавную власть и столь же дружно проклинают Запад с его «пятой колонной,  под  которой понимаются либеральные силы.  Но на этом российские парадоксы не заканчиваются.

Дело в том, что те же самые люди, которые требуют жесткой власти и «железной руки», в реальной жизни не расположены терпеть над собой какую-либо власть вообще. Поэтому  управляемость в стране слабеет, что   нагляднее всего проявляется в территориальном управлении. «Вертикаль власти»  все больше кренится и напоминает Пизанскую башню, поскольку региональные власти  имитируют послушание, но демонстрируют местничество. Тот же Кадыров клянется в преданности Кремлю  и декларирует необходимость жесткого подчинения провинций центру, но в действительности сделал свою республику более независимой, чем это было при сепаратистах.

Подобное несовпадение абстрактных представлений о должном с представлениями конкретными наблюдается и в других вопросах. В сознании россиян и, прежде всего, их русского этнического большинства сочетаются две взаимоисключающие идеи: имперская идея о  необходимости удержания любыми средствами великой и неделимой страны  и идея националистическая, выраженная  в лозунге: «Долой  Кавказ!»  В лозунге, который был одним из самых популярных во время прошлогодних   декабрьских событий на Манежной площади. Получается, что абстрактно значительная часть общества выступает за империю,  а конкретно – против. Так сочетаются, накладываясь друг на друга, два типа сознания, которые обычно оцениваются как стадиально различные.

Скажу несколько слов и о циклических изменениях в ценностях россиян - прежде всего, опять-таки их этнического большинства. В 1990-е годы свыше 2/3 русских людей соглашались с утверждением, что  «социализм завел нас в тупик», считали  Запад нашим идеалом, а скинхедов и фанов – врагами. В 2000-х же  произошла полная инверсия ценностей,  изменившихся на противоположные. Однако нет никаких оснований полагать невозможным новый виток перемен в оценках. Речь идет о своего рода блуждающих стереотипах, очень сильно зависящих от СМИ, которыми эти стереотипы, в первую очередь, и конструируются. Поэтому они циклически колеблются, а не развиваются поступательно от «низших» к «высшим» или наоборот. Это скорее напоминает моду, которая тоже меняется циклами:  узкие брюки - широкие брюки – снова узкие…

Что же касается осознанных неизменяемых ценностей, то я вижу в российском обществе последовательно нарастающее утверждение  ценностей человеческой жизни, индивидуальности, комфорта. В данном отношении поступательное развитие  налицо. И его  можно оценивать как прогресс, если мы допускаем существование в мире исторически последовательной смены ценностей, привязанных к таким глобальным процессам, как урбанизация и стадии экономического развития.

Кстати, по моим представлениям, такого рода культурный прогресс в России значительнее, чем в некоторых странах  ЕС – таких, например, как  Румыния. Есть и данные, согласно которым по отдельным параметрам – скажем,  по готовности к риску -  Россия не отстает от  Бельгии и  сильно опережает не только Румынию, но также Грецию и Португалию. Об этом свидетельствуют результаты исследований упоминающихся в докладе В.Могуна и М.Руднева. И уровень ксенофобии почти в десятке европейских стран выше, чем в России.

Игорь Яковенко:
Все наши ментальные «плюсы» надо рассматривать конкретно. Предрасположенность к риску сама по себе еще ничего не говорит о способности к деловому поведению, к ведению бизнеса. Склонность к риску может свидетельствовать о низкой стоимости жизни в нашей культуре.

Евгений Ясин:
Я так понял Эмиля Абрамовича, что  не все столь уж безнадежно, как многим кажется. Вот ведь и Наталья Евгеньевна утверждает, что позитивные тенденции налицо, пусть и умеренные…

Эмиль Паин:
Да, но в России имеют место и откатные процессы. Рост влияния  фундаменталистких течений в религии - как в исламе, так и в православии -  ведет  к фундаментализации, антимодернизации индивидуальных ценностей. Такая  тенденция заметна во всем мире с конца 1970-х годов. Об этом взрыве традиционализма я подробно написал  в своем докладе на нашем семинаре.  

Наталья Тихонова:
То, что Эмиль Паин  называете «абстрактным», - это для меня некие нормы, которые я отличаю от ценностей и установок. Нормы – это то, «как должно быть». Ценности – это «что такое хорошо и что такое плохо» и чего вообще хотелось бы, что для человека значимо. А установки – это то, чего я конкретно собираюсь добиваться. Все эти компоненты характеризуются сегодня в России разной устойчивостью. Например, родители должны заботиться о детях – это норма, она устойчива. Хорошо, когда в семье несколько детей, – это ценность. А в ответе на вопрос, собираюсь ли я их заводить или  нет, содержится  установка, которая меняется в зависимости от ситуации.

У нас с вами, Эмиль Абрамович,  есть только один нюанс, в котором мы не сходимся. Я не очень согласна с тем, что поступательного или линейного развития в России не наблюдается. Если вы считаете, что абстрактные нормы меняются по моде, то мне, наоборот, кажется, что нормы – вещь очень устойчивая, и они развиваются поступательно. Самое устойчивое в нормативно–ценностной системе, регулирующей в России на микроуровне взаимоотношения в системе «личность–общество–государство», – это представление о роли государства.

Евгений Ясин:
Это наша самобытность…

Наталья Тихонова:
Увы. Все остальное меняется - что-то быстрее, что-то медленнее. Я имею в виду  нормативный уровень. Этот уровень не мерит ни Шварц, ни Хофстед, ни Инглхардт. Поэтому я использовала для анализа данной  проблемы другие массивы и другие методики. Ведь проблема модернизации России во многом упирается в институты. А западные институты не сочетаемы с нормами, которые доминируют в российском обществе.

Эмиль Паин:
Я, в отличие от вас, разграничиваю не  нормы и ценности, а абстрактный и конкретный уровни сознания. Или, говоря иначе, сознание мифологическое и рациональное. Например, «абстрактные» инородцы (люди не русской национальности), по данным опросов,  чаще воспринимаются как угроза русским, чем конкретные представители тех же народов, известные респонденту.

Игорь Яковенко:
Эмиль Абрамович, помните: «Жидов я ненавижу, но Рабинович – мой друг и прекрасный человек». Здесь общая установка сталкивается с реальным бытованием, с истиной жизни. И эти сущности между собой не связаны. Культурные установки предзаданы и не верифицируются жизненным опытом.

Евгений Ясин:
Я слушаю, и у меня создается впечатление, что сколько людей, столько и терминов. Что у одного – «норма», то у другого – «абстракция. Кстати, норма в вашем, Наталья Евгеньевна, понимании – это что? Существует ее понимание, как образца, но вы, судя по всему, толкуете ее иначе…

Наталья Тихонова:
Норма – это должное. Представление о том, как должно быть. Государство должно заботиться о гражданах – это норма. А соблюдается она или нет в реальности  – это уже другой вопрос.

Эмиль Паин:
Это эмпирика.

Игорь Яковенко:
А можно еще  вопрос задать? Есть ли кризис социологии сейчас? Если есть, то в чем он?

Наталья Тихонова:
В мире и в России это разные кризисы с разными причинами. Проблема кризиса в российской социологии связана с тем, что социологами себя считают все, кто не является профессионалом в других сферах. Его причина – кризис профессионализма. Людей,  которые работают в социологии профессионально - пусть с разными точками зрения, но говорящих на одном языке, - очень мало. А кризис в западной социологии – это кризис отсутствия макротеории. Общество выходит на новый этап развития, но нет теории, которая могла бы адекватно описать этот этап.

Алексей Давыдов:
А почему её нет?

Игорь Клямкин:
Алексей Платонович, умерьте, пожалуйста, вашу любознательность. У нас тема – не кризис социологии, а кризис культуры. В мире, разумеется, все как-то связано, но не все эти связи мы можем позволить себе обсуждать одновременно.

Слово – Игорю Яковенко.

Игорь Яковенко:
«Если даже в России будет реализован некий “альтернативный модерн”, то это будет очередная промежуточная стадия развития – временная и неустойчивая»

Нормативно-ценностные системы, о которых пишет Наталья Евгеньевна,  жестко  связаны  с природой ментальности. А динамика этих систем выражает    процесс трансформации  ментальных структур. Поэтому я бы высказался за  проведение междисциплинарных эмпирических исследований и, прежде всего, за  объединение исследовательских усилий социологов и культурологов. Ведь во всем, о чем говорится в докладе, есть и культурологический аспект.

Вот, скажем, речь идет об отношении россиян к закону. Как толкует его традиционное сознание, в России до сих пор доминирующее? Носитель такого сознания  склонен  трактовать закон, как закон для других.  Сам, мол, я при случае могу его обойти, но тот, кто имеет дело со мной, должен закон соблюдать. Иными словами, мы сталкиваемся с ситуацией,  которая к праву отношения не имеет. Здесь закон – навязанная внешними  силами норма. А мое отношение к ней зависит от того, выгодна она  мне в конкретной ситуации или не выгодна. В современных странах  Запада все по-другому. Закон, получивший нравственную санкцию,  является там безусловной  нормой для всего общества.  Закон - вещь универсальная. В России же этого нет, и потому важно знать, как преломляется восприятие закона именно в российской ментальности. 

Что стоит, например, за  всеобщим и подтверждаемым всеми социологическими службами осуждением  коррупции? Отнюдь не единодушное выступление наших людей против взяток как явления. Взятка традиционализована и нормальна: «Сухая ложка рот дерет», «не подмажешь, не поедешь». Люди возмущаются масштабом коррупции и несправедливостью ее конкретных форм. Отсюда, кстати, понятнее становится, почему так много среди них тех, кто ставит справедливость выше закона. Но что они под ней понимают?

Я  не люблю русскую традиционную справедливость по целому ряду  оснований. Помимо прочего, она принципиально  размыта и позволяет по-разному трактовать каждую конкретную ситуацию. В русской деревне практика передельной  общины имела два принципа  раздела земли: на равные паи   по  числу едоков и по числу  работников в семье. Всякий раз, когда шли переделы, начинались стычки. Существование двух разных принципов наделения землей создавало пространство для манипуляции мнением сельского схода. Тот, кто имел   дополнительный ресурс,   мог поставить «миру» ведро водки, в результате чего  располагал зависимыми  голосами, позволявшими ему  «по справедливости» добиваться   решения, которое его  устраивало. Присутствующие помнят, наверное, и о том, как в советских поликлиниках в очередях к врачу постоянно возникали стычки относительно принципа очередности - идти по талонам или согласно живой очереди. Всегда самые горластые и беспардонные прорывались,  опираясь на одно из этих оснований.

Закон  по своей природе логически целостен и однозначен. Он не оставляет лазеек и сужает пространство  усмотрения. Это и определяет отношение к закону. «По справедливости» есть шанс урвать то, что хочется. А по закону – следует только то, что положено.

Примерно то же самое обнаруживается в представлениях о  собственности. В докладе показано, что люди  слабо  различают частную  и личную собственность, понимая частную собственность как традиционное владение. В их сознании живут представления о так называемой  «трудовой собственности», т.е.  нажитой своим  трудом, которая трактуется как единственная морально оправданная.  Перед нами микст из традиционно крестьянского, советского и кулацкого воззрений на собственность, который при этом достаточно подвижен. И, на мой взгляд,  движение идет в направлении легитимации  малого  и среднего бизнеса на фоне безусловного приоритета патерналистски трактуемой госсобственности.

По сравнению с 1917 годом, когда крестьянские съезды подавляющим большинством голосов высказывались против  частной собственности на землю,  можно фиксировать некоторый прогресс. Однако с воззрениями  современных европейцев воззрения россиян на собственность, как следует из доклада,  несопоставимы.  И, наконец,  те отношения собственности, которые сложились в постсоветской России,  не являются морально оправданными в глазах   большей части общества.  Очевидно, что  в некоторой перспективе  история снимет такое рассогласование реальности и ее оценки населением. Либо изменится сознание общества, либо структура собственности.

Для  меня, как и для докладчика, очевидно, что модернизация составляет единственную стратегическую перспективу России.  Однако я, в отличие от Натальи Евгеньевны,  сомневаюсь в том,  что существует  альтернативный вариант модерна. Модерн вариативен на первых стадиях модернизационного развития. Можно идти путем Голландии, а можно фашистской Венгрии или СССР. Что же касается завершающих этапов модернизационного перехода, то они требуют автономной личности, гражданского общества, зрелой рыночной экономики, демократических институтов.

Я вовсе не исключаю, что в России будет реализована некая альтернатива западному проекту.  Но если такое случится,  то это будет очередная промежуточная стадия  развития - временная и неустойчивая.  История Европы знает любопытный  пример подобного поэтерационного перехода. Германские племена (готы, вандалы, бургунды)  в IV веке приняли христианство в форме арианства.  Арианские представления гораздо проще, нежели ортодоксальное   богословие, а потому   более доступны варварам. Однако лет через двести все германские племена перешли к ортодоксальному вероучению.  В этом смысле  арианство – стадия  развития. Фашизм или коммунизм – тоже стадия. А что такое российский «альтернативный модерн», о котором пишет докладчик, я не понимаю. И почему этот самобытный тип модерна, прогнозируемый на основе исторически заданной системы норм, в тексте не прописан даже в его основных  характеристиках?

Игорь Клямкин:
Сказано, что это модерн при сохранении ведущей роли государства в экономике (этакратическая модель) и не западном типе демократии. А каком именно, и в самом деле не ясно.

Игорь Яковенко:
Не составилось у меня и определенного представления об исторической стадии, на которой мы сегодня находимся. Наталья Евгеньевна говорит, что мы  живем в ситуации, когда  общинное сознание (сознание, восходящее к общинным моделям) в целом находится на стадии разложения. С этим я согласен. Но мне не  понятно другое. Мне не понятно, российское сознание по преимуществу еще общинное или мы прошли какой-то перевал? Мы имеем дело с остатками общинного  или с  общинным, которое достаточно сильно?

Игорь Клямкин:
Коллега Паин считает, что нет у нас уже ничего общинного…

Игорь Яковенко:
Имеет на то полное право, как и я имею право так не считать.

И последнее. Из логики докладчика следует, что путь развития, который  выберет страна,  задается имманентными факторами и процессами. По-моему, это совсем не очевидно. Мы живем в высоко конкурентном и динамичном мире. Скорее всего, Россия выберет тот сектор  мирового целого, который ей  достанется.

Если же оценивать доклад Натальи Евгеньевны в целом, то  я  должен  сказать, что он в высшей степени полезен для культуролога.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Игорь Григорьевич. Мне показались интересными суждения о промежуточности и неустойчивости  российского «альтернативного модерна» в случае, если он состоится. Однако суждено ему состояться или нет, - вопрос, остающийся открытым.

Следующий – Михаил Афанасьев.

Михаил Афанасьев:
«Модернизация в России блокируется не “менталитетом” россиян, а безответственностью должностных лиц»

Доклад Натальи Евгеньевны Тихоновой, как и все ее тексты, интересен и основателен. Не претендуя на развёрнутый анализ и опуская ряд вопросов, кратко выскажу соображения по докладу в контексте общей темы нашего семинара, т.е. в контексте кризиса российской культуры. Но сначала несколько замечаний по диагностике ситуации.

Наталья Евгеньевна солидаризуется с характеристикой  господствующей в России нормативно-ценностной системы как системы  этакратической. Обоснование таково: «Государство в рамках этой системы норм - инструмент реализации интересов макрообщности, и именно ее интересами как целого и должно оно руководствоваться…». И «не случайно», мол, абсолютное большинство россиян считает, что «государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности».

Замечу, однако, что представленное понимание государства – якобы «этакратическое» - соответствует кантовским категориям гражданского состояния, публичного права и патриотического правления (Imperium non paternale, sed patrioticum). Процитирую: «Патриотическимназывается именно такой образ мыслей, когда каждый в государстве (не исключая и его главы) рассматривает общность как материнское лоно, а страну свою как почву, возделанную отцами, - почву, на которой и из которой он сам вырос и которую он как драгоценный залог должен оставить после себя для того лишь, чтобы охранять права общности посредством законов совместной воли, а вовсе не считает себя вправе использовать её по своему капризу». Так что если бы воплотился в жизнь «этакратический» идеал россиян, согласно которому  - цитирую теперь докладчика - «государство, как выразитель общих интересов, должно, принимая во внимание интересы различных субъектов, на базе общественного консенсуса проводить политику, направленную на благо народа как единой общности», то мы бы жили в национальном правовом государстве. И была б Россия Imperium non paternale, sed patrioticum.

Впрочем, как сообщается далее в докладе, российский государственный идеал уже разбился вдребезги, и в действительности россияне при решении важных для них вопросов руководствуются сугубо частными интересами. Притом именно государственные чиновники менее всех готовы считаться с интересами государства, хотя и все прочие социальные группы не слишком от них отличаются. Однако лично у меня крах государственной идеи, даже если обозвать её «этакратической», вызывает чувство не воспарения, но тяжести.

Кроме того, у меня возникают два вопроса. Первый – чисто логический: как может нормативно-ценностная система «этакратии» аннигилироваться и при этом господствовать? Социологические данные показывают, что в «паттернах» социальной реальности от этой пресловутой «системы» уже не осталось и следа. Стало быть, «господствует» она исключительно в теоретическом наследии. Второй вопрос - более практический, хотя и теоретический, конечно, тоже. Может быть, главная проблема российской жизни – её модернизации, да и просто продолжения – состоит, всё-таки, не в Левиафане, давно издохшем и сгнившем, а в актуальной войне всех против всех?

Докладчик констатирует постепенное формирование и распространение в России «характерных для сознания модерна на микроуровне норм, ценностей и установок (нонконформизм, индивидуализм, внутренний локус-контроль, ориентация на конкурентную рыночную экономику и т.д.)». Но при этом высказывается и предположение о формировании в России некоего «альтернативногомодерна». Ну что ж, пусть так. В конце концов, модерн альтернативен по определению. Весь вопрос в содержании и качестве предполагаемой альтернативы. Так в чём же она, эта новая российская альтернатива  состоит? Поищем ответ в докладе.

В нем говорится, что в России «многие ключевые и характерные нормы,ценности и установки принципиально отличаются от ассоциируемых обычно с западной культурой». Не буду останавливаться на том, что здесь  игнорируется факт альтернативности самой западной культуры и противоречивости её эволюции, равно как и на других своих претензиях к этой формулировке.  Итак, «Россия – не Европа». В целом это очевидно. Но  в чём все же принципиальная разница между ними в плане нормативно-ценностных установок?  Ведь если «характерные для сознания модерна» ценности индивидуализма и конкуренции, как показано в докладе, распространяются в России неуклонно, и практически ничто им не может противостоять, то никакой принципиально иной, альтернативной интенции здесь нет.

Игорь Клямкин:
Наталья Евгеньевна утверждает, что такая альтернативная интенция обнаруживается в представлениях наших сограждан о желательном политическом устройстве.

Михаил Афанасьев:
То есть все  дело в «недемократичности» россиян? Но ведь  доклад и в данном отношении не устанавливает принципиальных различий между ними и западными людьми. «Даже у “традиционалистов-этакратов”, имеющих максимальный балл по данной шкале, - констатирует Наталья Евгеньевна, - толерантность к неравномерности распределения и иерархизированности власти чуть ниже, чем в Великобритании, Германии и США, и вдвое ниже, чем в Турции или Бразилии. Если же говорить о “российских модернистах”, то их показатели толерантности к неравномерности распределения власти в обществе находятся между показателями Израиля и Дании. Так что все россияне по этому показателю вполне вписываются в ареал западной культуры, и отличия их от других стран этой культуры связаны отнюдь не с их “недемократичностью”  на микроуровне».  

Похоже, что тезис об «альтернативном модерне» автор доклада выводит исключительно  из декларируемого российскими респондентами нежелания жить по указке Запада. Признавать Запад, в том числе Евросоюз, в качестве гегемона не желает абсолютное большинство россиян, включая и тех, кто ориентирован на модернизацию. Однако никакой установки на «альтернативность» отсюда, по-моему, не следует. «Российские модернисты», констатируется в докладе, «не ориентированы на то, что Россия должнаидти западным путем». Но что это такое – «западный путь»? И что имеют в виду «российские модернисты», ориентируясь на рыночную экономику и демократию, но открещиваясь, по определению автора доклада, от «западного пути»?

Мне кажется, что тут налицо смешение цивилизационного выбора и геополитической ориентации. Это распространённое смешение и проистекающее из него заблуждение были раскрыты мною в рамках проекта  «Российские элиты развития: запрос на новый курс», осуществленного по заказу «Либеральной миссии». Если же такого смешения не допускать, то получится, что изрядная часть российского общества вполне осознанно отдаёт предпочтение европейским стандартам и институтам, но при этом не готова смириться с необычной для России ролью сателлита. И что же здесь «альтернативного»? Ведь ещё П.Б.Струве говаривал: «Я – западник, а потому государственник и националист». Да и где успешные национальные реформаторы-модернизаторы рассуждали и действовали не в категориях ответа на западный вызов? В Германии? В Японии? В Бразилии?

Таким образом, в ориентациях на индивидуализм, конкуренцию и демократию непреодолимых различий между россиянами и европейцами нет. Что же до антизападных настроений, то они отражают вовсе не иной цивилизационный «код», а геополитическую тревогу и обычную ревность. Но если так, то есть ли тогда вообще что-то, что принципиально отличает российский социум?

Перед тем, как ещё раз поискать в докладе ответ, задам и другой вопрос. А есть ли, с точки зрения автора доклада, кризис культуры в России? Похоже, что и нет в ней никакого кризиса. Ценности потихоньку становятся модернистскими, а предположение об «альтернативном модерне» звучит совсем не тревожно, даже приятно. Но как в таком случае оценить констатацию докладчиком того, что  нормативно-ценностные установки россиян характеризуются некоторыми специфическими нюансами, а именно – «высокими по отношению к странам западной культуры показателями значимости личных интересов» и  «очень высокими запросами в отношениичеткости правил»?

Я полагаю, что первая установка отражает практическое отсутствие в России института общего интереса и полную поглощённость россиян интересами личного выживания и преуспеяния – несмотря ни на что и ни на кого. А во второй установке проявляется шок россиян от безгосударственного состояния. От ситуации, когда государство используется должностными лицами в интересах личного выживания и преуспеяния – опять-таки несмотря ни на что и ни на кого.

Именно захват государства частными интересами и иллюзорность публичного права определяют кризисное состояние российского социума. Это не столько даже экономический, сколько социальный и культурный, т.е.  самый глубокий и опасный  кризис. Ростки развития есть, но они глушатся и не могут противостоять национальной дегенерациив ситуации всеобщего приспособления к паразитарному существованию и сведению национальной жизни к борьбе за частный захват и передел исторически унаследованных Российской Федерацией природных, экономических и культурных ресурсов.

Никакой это не «альтернативный модерн», а просто отсутствие жизненно необходимой России модернизации. Она блокируется не «менталитетом» россиян, а безответственностью должностных лиц. Их отказ от деятельных реформ – ошибка. Одна из тех исторических ошибок, что хуже преступления.

Игорь Клямкин:
Михаил Николаевич затронул, по-моему, важные вопросы. Я имею в виду и то, что он сказал о природе русского западничества и антизападничества, и его соображения о безответственности элит, как главной причине переживаемого Россией кризиса.

Наталья Тихонова:
Я могу ответить?

Игорь Клямкин:
Разумеется, вы сможете это сделать. Но не будем все же разрушать принятый у нас порядок, согласно которому докладчик реагирует на замечания коллег в заключительном слове. Алексей Платонович, вы хотите выступить? Пожалуйста, прошу вас.

Алексей Давыдов:
«Если законоприменение попирает Право, то социолог, изучающий сдвиги в массовом сознании, не может ограничиваться исследованием отношения к закону»

Я с большим интересом прочитал  доклад Натальи Евгеньевны.  Перечислю то, что мне в нем импонирует.

1. Мне кажется заслуживающей поддержки та нормативно-ценностная система координат («личность – общество – государство»), в которой автор ведет исследование. Характер взаимоотношений в этом треугольнике очень многое говорит об особенностях той или иной социально-политической системы, а восприятие этих отношений населением – об особенностях его ментальности.

2. Я согласен с оценкой сложившейся в России социально-политической системы как этакратической, т.е. такой, в которой сохраняется нерасчлененность власти и собственности. Именно здесь -  корни коррупции, именно здесь – причина топтания на месте вместо развития, именно здесь - истоки высокого уровня недоверия населения ко всем институтам власти кроме института первого лица. Согласен и с выводом, что эта система, будучи все еще господствующей в стране, одновременно  распадается, - приведенные в докладе данные дают для такого вывода достаточные основания. В отличие от Михаила Афанасьева, я не вижу здесь никакого противоречия. Налицо фиксируемые в докладе сдвиги в ментальности русского человека, размывающие традиционность, что не мешает  русской культуре оставаться, в основном, традиционной.

3. Мне близко стремление докладчика искать причины сохранения этакратической системы не столько в политике властей, сколько в сознании русского человека. Именно это сознание воспроизводит традиционный авторитарный тип российской власти, подтверждение чему тоже можно обнаружить в приведенной докладчиком информации. Этакратически ориентированные власть и население, поддерживая друг друга через СМИ и другие институты, составляют тот ментальный блок в обществе, который блокирует реформы.

4. Правомерна попытка автора, изучая ментальность, измерить две вещи: степень желания русского человека противодействовать модернизации и степень его желания способствовать ей. Представляется убедительным  вывод Натальи Евгеньевны,  что изменения в менталитете русского человека происходят в двух направлениях. Во-первых, активизируются архаичные ценности.  Такие, например, как «воля» вместо «свободы», или стремление к консенсусу на основе первоценности указаний сверху (согласие соблюдать закон лишь при его соблюдении властью). Во-вторых, имеет место тенденция   либерализации ценностей. Но эта тенденция, как показывает докладчик, пока еще слаба и не способна сформировать альтернативу разлагающемуся, но все еще господствующему в стране этакратизму.

5.Тем не менее, чрезвычайно важно, что Наталья Евгеньевна настроена на поиск позитивной альтернативы социокультурному распаду. И кое-что она в динамике массового сознания находит, хотя и не очень много. 

А теперь о том, что вызвало у меня вопросы и сомнения.

1.Оперируя понятием «закон», докладчик фиксирует степень желания россиян следовать действующим юридическим нормам. Увеличение такого желания рассматривается как позитивный сдвиг в сторону от этакратии к «альтернативному модерну». Наблюдение правильное, но, по-моему, недостаточное. Отношение к закону  не может быть предельным уровнем исследования.  Гитлер пришел к власти по закону. Суды в эпоху Сталина санкционировали массовые репрессии по закону. И сегодня в России можно, апеллируя к закону, нарушать гражданские права. Как осудили Ходорковского?  Я не защитник Михаила Борисовича и не противник его. Но у меня вызывает массу вопросов то, как «данилкин суд» применяет закон.

Я хочу, чтобы меня правильно поняли. Речь не  о том, что человек имеет, согласно Конституции РФ, право, например, на труд, но реально этим правом воспользоваться не может. Я говорю о другом. О праве гражданина участвовать в честных выборах, иметь независимый суд, т.е. жить в такой стране, в которой закон не ущемлял бы Право…

Игорь Клямкин:
По-моему, вы говорите о двух разных явлениях. С одной стороны, бывают законы, ущемляющие естественные права человека в пользу государства. С другой стороны, есть феномен басманно-хамовнического правоприменения, феномен имитации законности. Что вы имеете в виду? Кстати, в самом начале доклада Натальи Евгеньевны есть оговорка, что правоприменение и отношение к нему населения она не исследует.

Алексей Давыдов:
Прежде всего, я имею в виду то, как закон применяется. Полагаю, что без изучения этого феномена наше представление о ментальных особенностях российского общества останется очень приблизительным. Если  законоприменение попирает Право, то российский социолог, изучающий сдвиги в массовом сознании, не может ограничиваться исследованием отношения к закону. Я согласен с Михаилом Афанасьевым в том, что именно «иллюзорность публичного права определяет кризисное состояние российского социума». И до тех пор, пока российская  социология будет «не замечать» этого аспекта российской социальной динамики, она сама будет пребывать в состоянии глубокого кризиса.

В России, пишет Наталья Евгеньевна, «все же формируются предпосылки для того, чтобы на место “вольницы”, где каждый делает лишь то, с чем он согласен, пришли нормы и модели поведения современных обществ с их уважением к закону (но закон не соблюдается! - А. Д.), эффективно работающей судебной системой (но судебная система не эффективна! - А. Д.) и умением отстаивать свои групповые интересы в рамках предложенных институциональных норм (но предложенные институциональные нормы сплошь и рядом ущемляют права личности! - А. Д.)». Повторю еще раз: в России надо говорить не столько о законотворчестве, сколько о законоприменении, которое сплошь и рядом в РФ отрицает Право.

Законоприменение, правоприменение должно быть выделено в самостоятельное направление социологических исследований. Надо расчленить синкретизм «права/закона» на «право» и «закон». Тогда, возможно, социология сможет лучше объяснить, происходит ли в российском массовом сознании преодоление правового нигилизма или имеет место топтание на месте.

2. Автор использует в вопросах, задаваемых респондентам, и, соответственно, в своей интерпретации их ответов слово «справедливость». Но «справедливость», как и любая другая моральная категория,  несет в себе два противоположных смысла. Один - родоплеменной. Согласно родоплеменному праву, действителен, например,  ветхозаветный запрет, который звучит примерно так: «Не прелюбодействуй. Не соблазняй жены ближнего своего». Множество подобных запретов есть и в Новом Завете. Согласно же гражданскому праву, при определенных условиях соблазнять можно,  и прелюбодеянием это действие называться не будет. Так и со справедливостью: одна справедливость действует в сфере родовой морали,  а другая - в сфере морали гражданской, личностной. Этого методологического различия я в докладе Тихоновой не увидел.

Если люди «приняли» закон, «пропустив», апробировав его через принцип справедливости, то через какую справедливость они его «пропустили»? Родовую или гражданскую? Их об этом не спрашивают. Между тем, ответ на этот вопрос ведет к различным выводам относительно состояния массового сознания и происходящих в нем изменений. Отсюда, кстати, и прозвучавшие в ходе дискуссии сомнения по поводу  некоторых оценок докладчиком характера и направленности таких  изменений.

3. Наталья Евгеньевна пользуется формулой «интересы всего народа» и противопоставляет их интересам отдельной личности, выстраивая на этой антитезе  социологические выводы…

Игорь Клямкин:
Эта антитеза предлагается респондентам, а выводы делаются на основании их ответов.

Алексей Давыдов:
Мне же сама такая оппозиция кажется заведомо контрпродуктивной. Потому что «интересам всего народа» ничто  противостоять не может. Эти интересы безальтернативны, и проявляются они лишь во время защиты отечества от внешней агрессии либо при природном бедствии общенационального масштаба. Если же Наталья Евгеньевна пользуется этой оппозицией, изучая интересы населения в условиях   мирного времени, то ей не обойтись  без обращения к  вещам, которые в ее докладе отсутствуют. К таким, как  отношение людей к религии, место в их сознании представлений о единой и неделимой территории, идеи всевластия первого лица (например, царя) и т. д. Но это не интересы, а консолидирующие ценности. И если о них говорить, то придется  из сферы социологии перейти в область философии, религиоведения, культурологии. Я, кстати, тоже считаю, что при проведении эмпирических исследований сотрудничество социологов и культурологов могло бы быть очень полезным.

4.  Автор пишет, что «”российские модернисты” не ориентированы на то, что Россия должна идти западным путем». В критике этого пункта я целиком солидаризируюсь с  Афанасьевым. В самом деле, что это  такое – «западный путь»? Что имеют в виду «российские модернисты», ориентируясь на право, рыночную экономику, демократию, но открещиваясь, по определению автора доклада, от «западного пути»? Тут, согласен с Михаилом Николаевичем,  налицо смешение цивилизационного выбора и геополитической ориентации. Нет смысла расшифровывать этот вывод. Афанасьев это уже сделал.

5. Последнее мое замечание касается отождествления в докладе индивидуализма с анархизмом. Это не правильно. Анархисты – это общинники-безгосударственники. В их ментальности доминирует не право, защищающее личность, а родовая мораль, ценности соборности и  локализма.

Но в целом, повторю, доклад мне понравился своей фундированностью и попыткой искать альтернативу этакратической системе в условиях, когда эта система разваливается.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Алексей Платонович. По-моему, речь в докладе идет не об альтернативе этой системе, а об ее использовании как инструмента модернизации. «Альтернативный модерн» - это модерн на основе этакратизма. А насчет того, что индивидуализм и анархизм не одно  и то же, вы, безусловно, правы. Формально правы вы и в том, что противопоставлять интересы всего народа интересам личности не очень корректно. Но факт ведь и то, что именно такое противопоставление было свойственно советской идеологии, настаивающей на приоритете общественного над личным. Так что на эту методическую «удочку» какие-то ментальные особенности вылавливаются. Но картина общественных умонастроений может при этом оказаться искаженной, если не предлагать респондентам формулировку альтернативную.

Наталья Тихонова:
Хочу сделать два уточнения по поводу закона и права. При том, что сама я согласна с необходимостью их разводить,  делать это не в общении с экспертами, а в массовым опросах совершенно невозможно. Это практически неоперационализируемо для опросов, в которые попадают люди очень разного возраста и уровня образования.

Второе уточнение касается «вольницы», когда каждый делает лишь то, с чем он согласен, и на смену которой приходят «нормы и модели поведения современных обществ с их уважением к закону, эффективно работающей судебной системой и умением отстаивать свои групповые интересы в рамках предложенных институциональных норм». Но речь же  идет  не о том, что это, якобы, уже имеет место в России, а о том, что это характерно для современных обществ, и что запрос на такую модель активно формируется сейчас и в России. При этом заметьте, что  я не говорю в данном случае об определенной модели демократического устройства с многопартийностью и другими атрибутами, известными по западному опыту, так как на это массового запроса пока как раз  нет.

Алексей Давыдов:
Почему все-таки нельзя развести закон и право в массовых опросах?

Наталья Тихонова:
Потому что  население говорит о законе, а не о праве, и я вслед за населением говорю о законе. С правами в сознании россиян все нормально, они согласны с тем, что человек имеет право на точку зрения, которая не совпадает с позицией большинства, как  и право  эту точку зрения отстаивать. Но эти и другие права не реализуемы, даже если формально гарантированы законом: закон не работает, и жаловаться некому. Вспомните хотя бы Кущевскую. Соответственно, существует ярко выраженный запрос на работающий закон. Но если даже допустить, что  как регулятор он заработал, желания соблюдать закон на микроуровне может и не быть. Поэтому в центре внимания у меня и оказалось отношение к закону как реальному регулятору функционирования и развития социума. То есть я пыталась понять, идет ли формирование новых норм, которые позволят заработать этому регулятору. Оказалось, что этот процесс идет, хотя доминирует все же правовой нигилизм. Кстати, среди госслужащих  процент желающих соблюдать закон еще ниже, чем среди населения.

Игорь Клямкин:
А это, как понимаю, означает, что в стратегию «альтернативного модерна» наши чиновники пока не вписываются. Спасибо, Наталья Евгеньевна. Теперь – Евгений Ясин.

Евгений Ясин:
«Мы, к сожалению, плохо представляем себе, какие пласты массового сознания производны от культурной инерции, а какие привнесены официальной пропагандой»

На мой взгляд, в докладе Натальи Евгеньевны представлена интересная информация о культурной динамике российского общества. Мы видим, что в каких-то отношениях эта динамика, с точки зрения перспектив модернизации, обнадеживающая, а в каких-то, мягко говоря, не очень. Если доля россиян, отрицательно относящихся к существованию в России предприятий, которые принадлежат иностранным фирмам, сократилась за пять лет в два раза, то это впечатляющий позитивный сдвиг. Если резко уменьшился – тоже почти вдвое – процент людей, готовых приветствовать ограничение во имя интересов государства свободы прессы, то это значит, что при путинском режиме происходит размывание тех массовых представлений, которые изначально обеспечивали его легитимность, и формирование представлений, ему противостоящих. Есть и другие обнадеживающие сдвиги, но они не столь выразительны. В целом же о модернизации российской культуры говорить пока не приходится, и прогнозы докладчика на сей счет достаточно сдержанные.

Но я исхожу из того, о чем уже не раз говорил в ходе наших дискуссий. Я исхожу из того, что тип культуры нам придется менять. При той архаичной системе ценностей, которая в России остается доминирующей, нам в ХХI веке делать нечего. Если, как я читаю в докладе, только 14% россиян выступают за утверждение в стране свободной конкурентной рыночной экономики, а 76% - за расширение доли государства в бизнесе и промышленности (при 14% в США и 35% в Германии), то это значит, что ценности и установки подавляющего большинства наших сограждан к модернизации не приспособлены и сами нуждаются в модернизации.

Игорь Клямкин:
Наталья Евгеньевна видит в этих особенностях россиян не альтернативу модернизации, а предпосылку альтернативной модернизации…

Евгений Ясин:
Я же вижу в этом культурный блокиратор развития, который нам предстоит преодолеть.

Как начинается и как протекает этот процесс? В определенной исторической ситуации общество начинает ощущать, что «так дальше жить нельзя», в нем возникает запрос на перемены. Появляется активное меньшинство, которое начинает их осуществлять. Как это происходит, мы знаем уже не только по книжкам, но и по собственному опыту. Берутся какие-то готовые образцы, которые хорошо зарекомендовали себя у других народов. В нашем случае заимствовались институты и нормы западных стран. Но вскоре выясняется, что большинство людей приспособиться к ним не в состоянии. Большинство хочет улучшения жизни, сохраняя приверженность тем нормам и ценностям, к которым оно привыкло, той культуре, в которой оно сформировалось. На пути модернизации оказывается культурный  «барьер большинства», преодолеть который непросто. И данные, которые приводит в своем докладе Наталья Евгеньевна, еще одно тому подтверждение.

И все же векторы культурной эволюции, зафиксированные в докладе, внушают некоторый оптимизм. Да, культурные инновации укореняются медленно, инерция традиции очень сильна, но движение налицо, и направлено оно в сторону модернизации. Те модернистские группы, которые выделяет в российском обществе Наталья Евгеньевна, по своим ценностям уже достаточно глубоко европеизированы, советские привычки над ними не довлеют. И меня вовсе не смущает, что к Западу они при этом относятся не очень благосклонно.

Дело же не в том, идентифицируют ли они себя и Россию с Западом или нет, а в том, что в их сознании постепенно закрепляются западные представления о взаимоотношениях человека, общества и государства. И если они считают их не чужими, а своими, то это же не плохо, а очень даже хорошо. Жаль только, что таких модернистов в России все еще не так много, как хотелось бы, что культурный «барьер большинства» все еще остается не преодоленным. Но я бы, говоря об этом большинстве, не сбрасывал со счета и то, о чем напомнил нам Эмиль Паин. А именно – о влиянии СМИ. Мы, к сожалению, плохо представляем себе, какие пласты массового сознания производны от культурной инерции, а какие привнесены официальной пропагандой. Вот, скажем, изменение образа Запада в этом сознании по сравнению с началом 1990-х, тоже упомянутое Эмилем Абрамовичем, - оно о чем свидетельствует? О стихийном колебании настроений или о влиянии СМИ?

Кстати, о самих этих циклических колебаниях, об отмеченных Паиным «блуждающих стереотипах». Как я понимаю, социологи фиксируют в массовом сознании и такие колебания («вперед-назад»), и устойчивые тенденции. Судя по всему, это касается отношения к разным вопросам: если, скажем, восприятие образа Запада колеблется, то это еще не значит, что какой-либо устойчивой векторности лишена эволюция и всех других массовых установок. Доклад Тихоновой убеждает нас в том, что такая векторность в российском обществе присутствует, причем модернистская направленность ее очевидна. Как бы то ни было, нам желательно иметь четкую картину того, в каких вопросах наблюдаются колебания, а в каких – устойчивые модернистские либо традиционалистские тенденции.

Здесь, правда, возникают специальные проблемы – в том числе, и методического свойства, в которых я не считаю себя компетентным. Не берусь, например, судить о том, как в социологических опросах выявлять восприятие респондентами таких понятий, как «закон» и «право», о чем говорил Алексей Платонович Давыдов. Но мне, чтобы иметь представление о культурной динамике нашего общества и ее направленности (вперед оно движется или назад), надо знать ту норму, тот стандарт, от которого ведется отсчет, и который выступает критерием, характеризующим вектор движения.

В социологических опросах, на результаты которых ссылается Наталья Евгеньевна, такие стандарты, позволяющие отличать модернистские установки от традиционалистских, были, на мой взгляд, заложены. Поэтому и представленный доклад позволяет судить о том, в какой степени российское общество и его культура претерпели модернизацию, а в какой – сохранили свою традиционность. И если последняя все еще доминирует, то  постановка вопроса о смене характерного для «Русской системы» типа культуры остается актуальной. Все остальное, повторю,  зависит именно от этого.

Игорь Клямкин:
Хочу все же напомнить, что исследования Натальи Евгеньевны критиковались здесь именно за то, что модернистские и традиционалистские стандарты в предлагаемых респондентам вопросах недостаточно строго разведены…

Евгений Ясин:
Поддерживая работу Натальи Евгеньевны, я отнюдь не ставлю под сомнение правомерность тех критических суждений, которые звучали в ходе дискуссии. Это касается и смысловой неоднозначности отдельных формулировок вопросов, предлагаемых респондентам, и безальтернативности этих формулировок, на что  сетовал Игорь Моисеевич Клямкин. Он сам несколько лет выступал в роли практикующего социолога, и его методика несколько иная, чем у Натальи Евгеньевны. В частности, в исследовании, которое под его руководством проводила «Либеральная миссия», предлагалось выбирать между суждениями, соответствующими либеральной, традиционалистской и советской позициям в подходе к разным сферам государственной и общественной жизни. При этом опрашиваемые не ставились в известность о том, что означает та или иная позиция, является она либеральной, традиционалистской или советской.

Мне кажется, что были получены очень интересные результаты, которые в ряде случаев отличаются от тех, что представлены нам сегодняшним докладчиком. Но я бы не стал противопоставлять друг другу разные методические подходы. К постижению российской культурной реальности можно двигаться разными путями, сопоставляя полученные результаты и обсуждая причины их несовпадения. В том числе, и на междисциплинарном уровне, что мы и делаем на сегодняшнем семинаре.

Евгений Ясин:
Конечно, культурный «барьер большинства», о котором вы говорите, сказывается на проведении любых реформ, покушающихся на сложившийся жизненный уклад. Но я не думаю, что особенности постсоветской российской эволюции объясняются только этим. Многие люди отторгают конкурентную рыночную экономику и проявляют равнодушие к демократии именно потому, что под рыночной экономикой и демократией понимают то, что им было предложено в 1990-е. Другого опыта у них нет.

Евгений Ясин:
Я с этим не спорю. Реформы не были завершены, а потом были свернуты.

Игорь Клямкин:
«Инертность населения, наряду с эгоизмом монопольно властвующей элиты, - это и есть, по-моему, те два фактора, которые блокируют российскую модернизацию»

Спасибо, Евгений Григорьевич. В конечном счете, нам важно понять, что блокирует российскую социокультурную модернизацию и кто ей ментально противостоит – российская власть, российская элита или российское общество…

Алексей Давыдов:
Или все они вместе.

Игорь Клямкин:
Или все они вместе. С тем, что наше общество переживает глубокий культурный кризис, никто из социологов не спорит. Но каково содержание этого кризиса и что в нем преобладает, - разложение или накопление элементов нового качества (и если да, то какого именно), мы пока представляем себе плохо. Благодаря докладу Натальи Евгеньевны мы получили возможность обсудить нынешнее кризисное состояние российской культуры намного более конкретно, чем на предыдущих семинарах. И, что особенно важно, возможность увидеть, как это состояние проявляется в массовом сознании.

Никто из выступавших не оспаривал констатацию докладчиком прогрессирующего разложения традиционной культуры в России. Сомнения же высказывались, в основном, по поводу характера и направленности модернистских тенденций в этой культуре. Наталья Евгеньевна настаивает на их самобытности, на их принципиальных отличиях по ряду параметров от западного типа модерна. Главное же отличие заключается, по ее мнению, в отторжении россиянами (в том числе, и их модернистскими группами) западных стандартов демократии – прежде всего, многопартийности и возможности оппозиции претендовать на власть.  Но это означает, что русский «альтернативный модерн» предполагает сохранение политической монополии. Можно, конечно, вслед за докладчиком назвать ее особой разновидностью демократии, но что такая демократия означает и что в ней демократического, из доклада не ясно.

Я не собираюсь сейчас обсуждать вопрос о том, насколько совместима в современной России политическая монополия, сращенная с собственностью, с каким-либо модерном вообще. Меня интересует лишь то, насколько запрос именно на такой вариант развития обнаруживается с помощью социологических техник в массовом сознании. А то, что в нем обнаруживается, зависит и от формулировок задаваемых респондентам вопросов. При альтернативной их постановке мы получим одни результаты, а в том случае, когда предлагается выразить согласие либо несогласие с предложенной формулировкой, - совсем другие. И тому есть немало эмпирических подтверждений.

Вот, скажем, влиятельная социологическая организация предлагает россиянам оценить правомерность высказывания: «Наша страна отличается особой самобытностью и духовной культурой, превосходящей все другие страны». И получает 80% одобрительных ответов. А потом публикуются статьи, в которых на основании таких данных делается вывод о «высочайшем уровне национальной спеси, самодовольства и мессианства». А также о том, что россияне как народ для демократии не созданы, а созданы только для тоталитаризма и авторитаризма. Но насколько соответствует все это культурной реальности?

Да, в головах людей существует стереотип, согласно которому русский народ «избранный», что он во всем самый-самый. Но в тех же головах есть и другой стереотип, согласно которому никаких избранных народов, заведомо превосходящих все остальные, в мире не существует. И этот стереотип несопоставимо более сильный: введи его социологи в качестве альтернативного варианта ответа, и они получили бы в его пользу примерно те же 80% ответов. Я это не гипотетически утверждаю, мы это с Татьяной Ивановной Кутковец уже делали. И получили именно тот результат, о котором я сказал.

С тем, что Наталья Евгеньевна говорит о некорректности обобщающих умозаключений на основании ответов на отдельные вопросы без соотнесения их с ответами на другие вопросы, я полностью согласен. И мировоззренческие кластеры, выявленные ею в российском обществе, - это, безусловно, шаг вперед в понимании нашей культурной реальности и ее динамики. Но факт и то, что ответы и, соответственно, формируемые на их основании кластеры зависят от формулировок вопросов. Я уже упоминал в ходе дискуссии одну из них – «государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности». На основании согласия с ней большинства россиян делается уже цитировавшийся в ходе дискуссии вывод о том, что в их глазах «государство, как выразитель общих интересов, должно, принимая во внимание интересы различных субъектов, на базе общественного консенсуса проводить политику, направленную на благо народа, как единой общности». Но, во-первых, здесь уже говорили, что такой вывод не заключает в себе ничего, что можно считать несовместимым с западной моделью демократии, россиянам якобы чуждой. А во-вторых, будь в формулировке вопроса альтернативная позиция, акцентирующая интересы личности, ответы могли бы получиться другие.

Или, скажем, респондентам предлагается высказать согласие либо несогласие с тезисом, согласно которому «невозможно согласовать интересы всех групп общества». Выясняется, что большинство с этим опять-таки согласно. Но следует ли отсюда неприятие западной модели демократии и присущих ей механизмов такого согласования? Следует ли отсюда, что признание такой невозможности тождественно ориентации на политическую монополию, стоящую над несогласуемыми интересами и блокирующую конфликты между ними?

Я говорю это не в порядке оспаривания основных выводов докладчика. Вполне возможно, что они реальности соответствуют. Но эмпирический материал, на базе которого они делаются, и инструментарий, с помощью которого этот материал получен, вызывают у меня определенные сомнения. И я счел нужным с Натальей Евгеньевной ими поделиться.

На одном из прошлых семинаров я обратил внимание на то, что она среди особенностей русской культуры назвала такие, как соборность и ориентация на движение к общей цели. А из обсуждаемого сегодня доклада следует, что эти особенности соотносятся в массовом сознании с признанием особой роли государства, западной модели демократии не свойственной. Но есть ли основания утверждать, что эти особенности сегодня действительно существуют?

В докладе ведь приводятся и данные о том, что понятие об общем интересе, будь-то интерес страны или социальной группы, в сознании наших сограждан полностью девальвировано. Ценности и установки людей сконцентрированы на интересах личных и семейных. Да, государство еще воспринимается как потенциальный носитель интереса общего, причем в советском, а не западном понимании – такое представление о норме в массовом сознании сохраняется. Но это, как заметил коллега Паин, всего лишь абстракция, никаким жизненным содержанием в глазах отдельного человека не наполняемая. И вопрос в том, могут ли такие нормы, отчужденные от ценностей и установок, определять маршрут российской модернизации.

На мой взгляд, маршрут этот будет определяться не представлениями о нормах, а ценностями и установками (в понимании смысла всех трех терминов я иду за Натальей Евгеньевной). На сегодня это почти не пересекающиеся пласты массового сознания, а в тех редких случаях, когда они пересекаются, никакого «альтернативного модерна» ни в одном из них не обнаруживается. На меня произвела сильное впечатление реакция респондентов на тезис, согласно которому «законы надо соблюдать, только если это делают и представители власти». Даже в модернистских группах с ним выразило согласие большинство их представителей. Что это значит? Это значит, что когда норма (представление о необходимости соблюдать закон) входит в контакт с ценностями и установками, она перестает быть нормой.

В данном случае население как бы заявляет, что его готовность к социокультурной модернизации зависит от наличия такой готовности у властной элиты. И что в этом отношении изменится, если доля модернистских кластеров в обществе будет увеличиваться, с чем связывает свои надежды докладчик? Можно, конечно, надеяться на то, что наши соотечественники перестанут ставить свое законопослушание в зависимость от законопослушности властей. Но ведь такая «модернизация» будет означать признание нормальным такого положения вещей, когда власть остается из-под действия закона выведенной. Пока же население демонстрирует готовность разлагаться вместе с элитой, что свидетельствует, по-моему, о движении не столько к «альтернативному модерну», сколько к аномии - вариант, который докладчиком, кстати, не исключается.

В недавнем радиоинтервью Наталья Евгеньевна сказала, что российская элита сегодня хуже населения. Но если так, то и главная проблема социокультурной модернизации – не в населении, а в элите, о чем говорилось и в ходе сегодняшней дискуссии. Есть много такого, против чего население возражать не будет независимо от того, как оно распределяется по мировоззренческим кластерам. Оно не будет возражать, если элита поставит себя под контроль закона. Оно не будет возражать, если выборы будут выборами, а не тем, во что их превратили. Оно, думаю, не будет возражать и против того, если в стране возникнет реальная многопартийность, а оппозиция начнет, получив такую возможность, претендовать на власть.

То, что запрос на это сегодня слабый, само по себе еще ни о чем, по-моему, не говорит. А данных о том, что многопартийность, возможность оппозиции претендовать на власть и другие атрибуты западной демократии массовым сознанием отторгаются, в докладе не приводится. Отторгается то, что связано со словом «Запад», но отсюда, как отмечали выступавшие, еще ровным счетом ничего не следует.

Другое дело, что готовность принять перемены, о которых я говорю,  не означает готовности их требовать и добиваться. Российское общество по многовековой привычке ощущает себя в положении объекта, а не исторического субъекта. И его инертность, наряду с эгоизмом монопольно властвующей элиты, устранившей саму возможность появления элит альтернативных, - это и есть, по-моему, те два фактора, которые блокируют российскую модернизацию.

Наталья Евгеньевна, пришло ваше время  завершить дискуссию.

Наталья Тихонова:
«Я считаю, что нынешний кризис культуры в России скорее относится к кризисам развития, но при этом дальнейшее развитие российской культуры пойдет не по западному пути»

Чтобы дискуссия проходила в строго научном ключе, нужно не упускать из поля зрения  предмет обсуждения. Предметом моего доклада не был ни кризис традиционализма, ни альтернативный модерн, ни русский национальный характер. Предметом моего исследования была динамика нормативно-ценностных систем россиян в той ее части, которая связана с представлениями о взаимоотношениях личности, общества и государства. На этой основе я оценивала и некоторые кризисные явления в российской культуре. Оставаясь в тематических и содержательных границах моего доклада, постараюсь ответить на критические замечания коллег.

Не могу согласиться с главным выводом Михаила Афанасьева, а именно – с выводом о том, что у России нет никакой культурной самобытности,  и что проблема только в наших элитах, хотя пафос его выступления близок любому российскому интеллигенту. Конечно, об элитах можно говорить долго и критически. Да, сейчас в России фактически произошла приватизация государственной власти. Да, элиты в массе своей паразитируют на природных богатствах страны, а эффективность их деятельности можно оценивать даже не как нулевую, а как отрицательную по своим последствиям.  Но почему это стало возможным? Почему такое развитие событий было невозможно, например, в Чехии или Польше, также переходивших от социалистического прошлого к рыночной модели хозяйствования? Почему там это сопровождалось переходом к демократии, а в России нет, хотя в России большинство населения тоже сторонники демократии?

На мой взгляд, именно потому, что сама демократия в России понимается населением иначе. И об этом я говорю в своем докладе, построенном не только и не столько на данных, полученных по методике Хофстеда, на апелляции к которым, в основном, и строится критика  Афанасьева. Так что, увы, я бы и  рада была  согласиться с Михаилом Николаевичем в том, что проблема лишь в наших элитах, но, боюсь, это сильное упрощение. Приди сегодня на место этих элит другие, ничего кардинально не изменится, как это показал и опыт гайдаровских реформ, когда и сам Гайдар, и его команда были не просто отторгнуты системой власти, но и не приняты народом.

Более того,  такое «иное» понимание демократии - это не некий «выверт» истории, не случайность, а закономерное следствие доминирования в России этакратической модели развития. Кстати, говоря об этакратизме, я предполагала, что коллеги знакомы не только с работами Канта, но и с насчитывающей ряд десятилетий традицией изучения этакратических обществ у нас и за рубежом, где в качестве ключевой особенности этих обществ рассматривается сращенность власти и собственности, а отнюдь не представительство в них государством интересов народа. Соответственно, я предполагала, что мне нет необходимости расшифровывать подробно, что это такое, а достаточно показать, как известные из литературы признаки этакратического общества преломляются в нормативно–ценностных системах россиян.

Теперь о геополитическом выборе и цивилизационной ориентации, о чем тоже говорил Михаил Николаевич. Боюсь, что и то, и другое в России не в пользу Запада, и это не результат того, что я неверно интерпретирую данные, а объективная реальность. Разумеется, россияне против превращения России в чьего–то сателлита. Однако вряд ли можно рассматривать Германию, с которой Россия вполне сопоставима по своему политическому и экономическому весу, как сателлита кого бы то ни было. Так что, думается, это ложная дилемма. Дело не в том, сателлит Россия или нет, а в том, что именно в западной культурной модели россияне разделяют, а что нет. Например, в том, что для них, в отличие от западных людей, включают в себя права человека. Или почему, переходя, вслед за моим оппонентом, от теории к фактам повседневной жизни, россияне, в отличие от западноевропейцев и, тем более, граждан США, симпатизировали иракцам и Хусейну, а не войскам западной коалиции в известном военном конфликте. Я уж не говорю о Косово. Так что альтернативный модерн – это отнюдь не просто нежелание «жить по указке Запада». Это жизнь вообще во многом по другим принципам и нормам.

Но мой доклад, повторю, все же не об «альтернативном модерне».  Несмотря на то, что именно этот сюжет  вызвал сегодня наибольшие споры – возможно, из–за его политических следствий – лично для меня самой он как раз  малоинтересен. Я не политик и не политолог, и меня мало волнует судьба правых партий, исходящих из необходимости для России западного пути развития, для которых признание неизбежности движения России по пути альтернативного модерна смерти подобно. Не интересна мне и судьба политиков типа Касьянова или Каспарова, которым присущи все минусы Гайдара без его плюсов. Гораздо важнее для меня то, есть ли в России кризис культуры, и если есть, то какого он  типа. Что это  –  кризис, ведущий к деградации культуры (что не надо путать с деградацией, например, экономики страны), или же это начало нового этапа развития данной культуры? Я считаю, что нынешний кризис культуры в России скорее относится к кризисам развития, но при этом  дальнейшее развитие российской культуры пойдет не по западному пути.

Об элитах, как барьере на пути модернизации, говорил и Игорь Клямкин, присовокупиший к ним и «инертное население». Поскольку я всегда выступаю в защиту населения, начну с этого и сейчас. Конечно, без элиты мы ничего не добьемся, вне элиты ничего сделать невозможно. Проблема здесь  в том, что у нас нет потомственных элит, нет их воспроизводства. И пока этого не будет, желание «нахапать» будет доминировать. Да, нельзя управлять огромной страной с такой психологией. Но перескочить этап самообразования элит мы не можем. Это исторический процесс, и необходимо ждать, когда это  произойдет само.

Что же касается тезиса об «инертном населении», то я с ним согласиться не могу. Не инертное оно у нас, население. Вспомните конец 80-х - начало 90-х, когда по 300 тысяч на Манежку выходило, когда был всплеск социальной активности масс. А что получили люди в итоге?  Их в очередной раз обманули. И они задают вопрос: «За кого мы должны идти сейчас манифестировать? За Касьянова? За Белых? За кого мы должны рисковать, что нас могут забрать в милицию?»

 Может быть, сменится еще одно поколение, забудется этот опыт, и люди  снова будут готовы выходить на площади. Но пока внутри элиты нет никаких групп, на которые население может сделать ставку. У нас политические партии даже не пытаются найти свой электорат, хоть бы кто-нибудь из них посмотрел, чего хочет население. Поэтому я не соглашусь с тем, что у нас «не то».

Теперь о том, что касается упомянутого в выступлении Игоря Моисеевича  отсутствующего понятия об общем интересе. Если, мол, его нет, то на каком основании можно вести речь о наличии в культуре ориентации на общие цели? Действительно, я говорила о такой  ориентации как об особенности национальной культуры, с чем непосредственно связан вопрос о национальной идее.  Эту пресловутую национальную идею не случайно  так долго искали, но так и не нашли. Если спрашивать население, должна ли быть национальная идея, то обнаружится, что  запрос на нее, безусловно, существует. Другое дело, что сейчас в России нет ни одной идеи, которая могла бы стать национальной. За исключением разве что лозунга «Давайте жить по-человечески!». Причем это «по-человечески» включает в себя очень многое.

Но я хочу сказать и о том, что  в определенном смысле отсутствие такой общей идеи – это большой прогресс. Потому что монолитность характерна только для внутренне недифференцированных традиционных обществ или периодов общественной мобилизации. Любое современное общество – это общество со сложной внутренней структурой. И  вопрос о возможности согласования интересов всех групп общества, который привлек внимание Игоря Моисеевича,  – это индикатор готовности признать плюрализацию  интересов внутри общества. Если посмотреть таблицу в конце доклада, где представлены особенности разных кластеров, то видно, что из семи кластеров пять признают невозможным согласовать интересы членов общества, а два оставшихся  характеризуются неопределенностью в ответах на этот вопрос. Значит, плюрализм интересов в обществе большинством россиян уже осознан. И это - большой шаг вперед по отношению к традиционалистской монолитности и единообразию. Не признав плюрализм, сделать следующие шаги -  в том числе,  и в сторону демократии - невозможно.

Второй вопрос, формулировка которого не устроила Игоря Моисеевича, - это вопрос, предлагающий респондентам определить свое отношение к утверждению, что  «государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности». Клямкин полагает, что согласие с этой формулировкой вовсе не свидетельствует о приверженности традиционалистским нормам. В ответ могу сказать, что  данный вопрос был проанализирован мной в двух срезах.

Во–первых, я проанализировала его на предмет того, с какими вопросами он «стягивается» при факторном анализе. Оказалось, что он «стягивается» с теми вопросами, которые я отнесла к особенностям правового сознания россиян. Согласие с формулировкой, о которой идет речь, как бы обосновывает легитимность права государства нарушать закон. Логика здесь такая:  если человек признает, что государство должно отстаивать интересы общества перед интересами отдельной личности и доверяет ныне существующему государству, то он признает за ним и право давить на правосудие и ограничивать свободу прессы во имя общих интересов. Когда мы смотрим эмпирические данные, эти вопросы и ответы на них выступают в единой связке. Поэтому есть все основания утверждать, что согласие с позицией о приоритетности «интересов всего народа» перед интересами личности правомерно  рассматривать как индикатор традиционализма  этакратического типа.

Во–вторых, это подтверждается и отношением к данной позиции представителей различных кластеров. Если в двух традиционалистских кластерах с этим суждением однозначно согласны 71 и 62% входящих в них респондентов, то в кластере модернистов, ориентированном на права человека и  инициативу, лишь 46%. Корректно интерпретировать  ответ на тот или иной вопрос, повторю еще раз, можно лишь в том случае, если мы знаем, как этот ответ соотносится с ответами на другие вопросы. Попытки же интерпретировать его отдельно от других ни к чему, кроме искажения исследуемой реальности, привести не могут.

Игорь Клямкин:
По-моему, цифры, которые вы только что назвали, не соответствуют тем, что приводятся в докладе. В нем, насколько помню, говорится, что по населению в целом за приоритетность «интересов всего народа» высказываются 76% респондентов…

Наталья Тихонова:
Цифра в докладе не учитывает затруднившихся ответить на этот вопрос. 76% - это от числа тех, кто на него ответил. А в данных по кластерам, которые я назвала сейчас, учитываются все.

Игорь Клямкин:
Получается, что чуть ли не все нормы, характерные для этакратической модели, разлагаются. И это возвращает нас к основному вопросу нашего семинара. Куда все же ведет Россию кризис культуры – к альтернативному модерну или к аномии? Достаточно ли  оснований считать его кризисом развития?

Наталья Тихонова:
Любой кризис означает начало следующего этапа - деградации и умирания или дальнейшего развития. Сейчас у нас стадия, когда превалирует разложение тех норм и ценностей, которые были характерны для предыдущего этапа. Это нормальный процесс. Разложение  началось давно – еще во времена  столыпинских реформ. Анемия по нормам есть, но она  локализуется преимущественно в  кластере «разочаровавшихся традиционалистов», представители которого не могут определить свою позицию почти по каждому вопросу. Половина респондентов в  этом кластере –  сельские жители, и мы видим, что разложение старых норм в селах не ведет к утверждению там норм новых.

Эмиль Паин:
Это касается всей страны или отдельных регионов?

Наталья Тихонова:
Это касается всех, но по-разному. Все, что связано с селом, - это отдельная тема, даже не хочу её трогать.

Если же характеризовать вектор движения России в целом, то около 30% ее населения обладают модернистскими взглядами, но это не докатывается до их политических взглядов. При этом я не уверена, что нам нужно набрать большинство модернистов по населению в целом для того, чтобы у нас сформировались эффективные институты. Нам нужна критическая масса, которая обеспечит легитимность и поддержку соответствующих норм. Как известно, поведенческие практики характеризуются перетеканием образцов сверху вниз. Отсюда - ключевая роль среднего класса как ретранслятора поведенческих практик дальше вниз. Средний класс, кстати, успешно с этим справляется. К 2025 году как раз наберется критическая масса модернистов, это где-то 40-50% городского населения.

Алексей Давыдов:
И тогда в России утвердится модерн, альтернативный западному?

Наталья Тихонова:
Он будет альтернативный западным моделям, но не всем им в равной степени. Запад разный. Беда наших реформаторов заключается не в том, что они ориентировались на Запад, а в том, что  выбрали не тот Запад, т.е. выбрали англосаксонскую модель, взяли за основу Штаты,  добавив кое-что и от себя в плане усиления этой модели. Это не могло быть легитимно, так как  не состыковывалось с тем типом социума, который у нас существует. Скандинавский опыт у нас тоже не пройдет, потому что там все строится на идее осознанной солидарности, чего в России нет. Для нас оптимальна, судя по социологическим данным, немецкая модель.

Эмиль Паин:
Англосаксонская, т.е.  протестантская, уж точно не для нас.

Наталья Тихонова:
Немецкая модель направлена на корпоративность. А англосаксонская - на индивидов. Немецкая предполагает, что надо стимулировать социально одобряемое поведение; англосаксонская – что необходимы индивидуальные свободы. Наши люди тяготеют к немецкой модели. Когда в 2000 году началась эпоха Путина, то произошла легитимизация некоторых норм, которые связаны с ролью государства в обществе, потому что в эпоху Ельцина государство утратило кредит доверия со стороны населения. Но в 2006 – 2007  годах пошел откат. Сейчас мы вернулись к состоянию, которое у нас было на входе в 2000–е годы, потому что кратковременный всплеск надежд сошел на нет.

Рассматривая процессы динамики нормативно–ценностных систем в интервале 20 лет, мы видим, что нормы достаточно устойчивые, но постепенно меняются. И это - альтернатива активному протесту. Понимаете, у нас механизм протеста немного другой, чем, например, в Польше. Для нашей культуры свойственны  формы протеста, когда активные и несогласные люди всегда просто уходят из зоны действия неприемлемых для них норм. Так, например,  формировалось казачество – сначала крепостные бежали на Юг, потом в Сибирь. Сейчас у нас уход на Запад. Если есть возможность уйти, уехать чисто физически, то социально активная часть населения уходит, и база для активного протеста минимизируется.

И, наконец, несколько слов по поводу проведения междисциплинарных исследований, о чем говорили коллеги. Я к этому  отношусь позитивно. Потому что то,  что социологи берут для разработки концепций своих исследований, заимствуется ими из философии, культурологии и других областей знания. Без ориентации в этих областях социолог не может грамотно поставить задачи исследования. Такая совместная работа могла бы быть интересной.

Однако тут есть и свое «но». Лично мне проблема ментальности близка и понятна. Но когда я упоминаю слово «ментальность» в присутствии многих других социологов, они его не воспринимают, так как менталитет социологически не операционализируем. Это более системная и глубинная характеристика культуры, чем, например, нормы, и она труднее «отлавливается» социологическими техниками.

Игорь Клямкин:
Большое спасибо, Наталья Евгеньевна. На следующем, заключительном семинаре нам предстоит обсудить доклад Алексея Платоновича Давыдова «Кризис культуры и культурная революция в России».

Примечания к докладу Н.Тихоновой

1. Модернизацию я понимаю в ее неомодернизационной трактовке, как протекающий в разнообразных формах с учетом особенностей национальных культур и исторического опыта народов процесс, благодаря которому традиционные (доиндустриальные) общества достигают состояния модерна посредством не только  экономической, политической, социальной и культурной, но и социокультурной модернизации. Под последней я подразумеваю формирование новых нормативно-ценностных систем и смыслов, поведенческих паттернов, систем санкций и т.д., а также рационального типа мышления и внутреннего локус-контроля, что, в совокупности, и создает базу для формирования и успешного функционирования новых социальных институтов.

2.  См. подробное обоснование этой точки зрения: Тихонова Н.Е.Личность, общество, власть в российской социокультурной модели //  Общественные науки и современность, 2001. № 3; Тихонова Н.Е. Россияне: нормативная модель взаимоотношений общества, личности и государства // Общественные науки и современность, 2005. № 6; Тихонова Н.Е. Россияне на современном этапе социокультурной модернизации // Общественные науки и современность, 2006. № 1; Тихонова Н.Е. Социокультурная модернизация в России (Опыт эмпирического анализа). Статья 1 // Общественные науки и современность. 2008, № 2; Тихонова Н.Е. Социокультурная модернизация в России (Опыт эмпирического анализа). Статья 2 // Общественные науки и современность. 2008, № 3; Готово ли российское общество к модернизации? / Под ред. М.К. Горшкова, Р. Крумма, .Е.Тихоновой. – М. : Весь Мир, 2010 (разделы 3, 4).

3. О.Шкаратан.Становление постсоветского неоэтакратизма / Общественные науки и современность. 2009.  № 1. С. 5-22. 

4.  Речь идет об общероссийском исследовании Института социологии РАН «Готово ли российское общество к модернизации?» (2010), репрезентировавшем население страны старше 18 лет по полу, возрасту, региону проживания и типу поселения. В докладе используются также данные исследований: «Массовое сознание россиян в период общественной трансформации: реальность против мифов» (1995), «Граждане новой России: кем они себя ощущают и в каком обществе хотели бы жить?» (1998, 2007), «Собственность в жизни и восприятии россиян» (2005). Выборка и результаты этих исследований описаны, в частности, в работах:  Готово ли российское общество к модернизации? / Под ред. М.К. Горшкова, Р. Крумма, .Е.Тихоновой. – М. : Весь Мир, 2010; Российская идентичность в социологическом измерении / Под ред. М.К.Горшкова, Н.Е.Тихоновой  – М.: Институт социологии РАН, 2008; Собственность и бизнес в жизни и восприятии россиян / Под ред. М.К.Горшкова, Н.Е.Тихоновой, А.Ю.Чепуренко. – М., Наука, 2006; Российская идентичность в условиях трансформации. Опыт социологического анализа / Под ред. М.К.Горшкова, Н.Е.Тихоновой. М.: Наука. 2005 и др.

5.  Вопрос не носил альтернативного характера, и по каждой из переменных ответ выбирался отдельно, поэтому общая сумма ответов более 100%.

6.  Данные по Великобритании, Германии и США здесь и далее приводятся по исследованию World Value Survey (WVS) (волна 2006 г.). 

7. Добавлю в этой связи, что собственность для большинства россиян – это не любой объект соответствующего права, а нечто материальное, прежде всего – различного рода недвижимость. В этом отношении весьма характерно, что даже крупная сумма денег в меньшей степени ассоциируется для них с частной собственностью, чем телевизоры, холодильники и мебель.

8.  Данные World Value Survey (WVS) 1990 года (вторая волна: 1989-1993 гг.).

9.  То, что этот процесс имел повсеместный характер, продемонстрировал, в частности, опрос руководителей всех уровней, занимавшихся в конце 1990-х годов разработкой и реализацией государственной социальной политики, проведенный Т.Ю.Сидориной. См.: Государственная социальная политика и стратегии выживания домохозяйств, // Под  ред. О.И.Шкаратана. - М.: ГУ ВШЭ, 2003.

10.  Ценности, в отличие от норм, отражающих долженствование или «естественность», «нормальность» определенного положения, поведения и т.д., всегда эмоционально (хочу/не хочу, важно/не важно) окрашены. 

11.  К.Касьянова. О русском национальном характере. - Академический проект, 2003 г.

12.  Об этом же говорят и другие исследования ценностей – Н.Лапина, В.Магуна и М.Руднева, Н.Латовой, Н.Лебедевой и А.Татарко, выполненные с использованием иных методик и на других массивах данных.

13.  Карта построена научным сотрудником ИС РАН Н.В.Латовой на основе методики многомерного шкалирования. Ею же выполнены расчеты и подготовка других графических иллюстраций по методике Г.Хофстеда.

14.  Два наиболее характерных для стран Западной Европы кластера в России насчитывают в общей сложности лишь 19% населения (в Швейцарии этот показатель 66%, Швеции – 63%). При этом самым массовым в России является кластер, характеризующийся очень высокими показателями ценностей самоутверждения при средних показателях открытости изменениям. В странах Западной Европы его доля не превышает 30%.

15.  Допустимое по методу иерархического кластерного анализа число кластеров оказалось 4-8. Далее расстояние между центрами кластеров уменьшалось незначительно, а их число возрастало в разы. Анализ дендрограммы по иерархическому кластерному анализу показал, что на основе визуализации результатов кластерного анализа по заданным переменным оптимально выделение 4-7 кластеров. Содержательный анализ с использованием таблиц сопряженности показал, что наиболее значимые для реальной дифференциации кластеров переменные  заканчиваются на переменных, значимых для дифференциации на 7. В результате для последующего анализа были отобраны 40 переменных, оказавшихся значимыми для кластеризации на 7 кластеров. Эти переменные были одновременно значимы для деления по типам нормативно-ценностных систем (необходимое условие) и обеспечивали наиболее полное представительство реально дифференцирующих россиян нюансов взглядов (достаточное условие).

16.  Использованная модель факторного анализа объяснила 50,761% дисперсии.

17.  Анализ носил многоступенчатый характер. Сначала был использован иерархический кластерный анализ. При кластеризации респондентов по 12 описанным выше факторам, судя по показателям Coefficients в Agglomeration Schedule, возможное число кластеров  составляло 6-9. Затем были построены соответствующие кластеры. Статистический анализ выделенных кластеров показал, что есть устойчивые «ядра», которые в нашей выборке составляли 5,7%, 5,1%, 3,9%, 3,8%, 3,1%, 2,2% и 1,8% от всех респондентов – остальные группы составляли в выборке 1,5% и менее. Эти «ядра» целиком «перекочевывали» при различных моделях кластеризации в те или иные кластеры. Поэтому за основу дальнейшего анализа нами была избрана модель с 7 кластерами, хотя, строго говоря, на большем массиве данных (например, с выборкой в 10 тысяч  респондентов) более полной может оказаться модель с большим количеством кластеров. Однако и в этом случае подавляющее большинство кластеров, которые анализируются в нашей модели, сохранится. Это связано с тем, что доля в их составе выделенных «ядер» для большинства из них достаточно велика и находится в диапазоне 28-35% от всех членов кластера. И лишь для двух кластеров эта доля составила 12 и 17% соответственно, что означает для них заметно более низкую степень устойчивости характеристик кластера в целом.

18.  Нормы постмодерна соседствуют в данном кластере с нормами позднеэтакратического общества, что не позволяет рассматривать этот кластер как следующую за сознанием модерна ступень и заставляет оценивать его скорее как одну из специфически российских форм сознания модерна.

19.  А по большинству позиций, отражающих специфику того или иного кластера по отношению к остальным, число сторонников соответствующих взглядов в ядрах кластеров оказалось заметно больше, чем в этих же кластерах в целом. Это означает, что ядра кластеров действительно выполняют в них эту роль, и что именно эти воззрения являются для соответствующего кластера своего рода «несущим каркасом» мировоззрения его членов.

20.  Кластеры «разочаровавшихся традиционалистов» и «немодернистов» занимают по всем осям хофстедовских координат промежуточное положение в ряду других кластеров, что, впрочем, в соответствии с их общей спецификой не удивительно. Поэтому для удобства визуализации на рисунке 11 представлены профили только 5 кластеров.

21. Однако при этом на общемировом фоне ситуация в России все еще характеризуется скорее готовностью к сотрудничеству, чем ориентацией на успех в ущерб сотрудничеству, и даже показатели двух модернистски ориентированных кластеров не меняют этой картины. Более того, если говорить об их показателях по шкале «маскулинность», то они составляют 42 и 50 баллов, что в первом случае соответствует показателям Испании и Перу (42 балла), а во втором – Пакистана, Малайзии, Австралии и Канады (50-52 балла).

22.  Указан процент выбравших соответствующий ответ в рамках того или иного вопроса. Фоном выделены те варианты ответов, которые набрали в данном кластере свыше двух третей поддержки или менее одной трети, т.е. ответы, где прослеживалось отчетливое доминирование соответствующих взглядов в кластере. Жирным шрифтом выделены отличия от большинства других кластеров.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика