Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Пути к государственности и демократии: исторический анализ 

11.11.2010
Сергей Цирель
Проблема утверждения демократии в России может рассматриваться и рассматривается в разных ракурсах. Один из них – общеисторический, когда проблема эта исследуется в контексте не только национальной, но и всемирной истории. Именно так и предлагает ее рассматривать наш постоянный автор из Санкт-Петербурга Сергей Цирель.

Когда заходят споры об истории, государственности, демократии и, разумеется, о путях России, то зачастую выясняется, что спорщики одними и теми же словами, претендующими на статус общих понятий,  называют совершенно разные вещи. И потому согласные между собой на самом деле являются жесткими оппонентами, а отчаянно спорившие отстаивают очень близкие взгляды. Дать конкретные определения каждому общему понятию чрезвычайно трудно: либо они отвечают интуитивным представлениям, но столь расплывчаты, что не добавляют ясности, либо очень конкретны, но чересчур многословны и ориентированы лишь на  сегодняшний день. В данной статье сделана попытка обойти проблему определений через генетические классификации, более, на наш взгляд, уместные для анализа текучих исторических феноменов, чем строгие дефиниции.
Как нам представляется, без общего анализа путей образования государств вообще и демократий в частности, нельзя понять то, что происходит сегодня в России, как бы ни  была велика наша самобытность. Ведь даже уровень самобытности и несхожести с другими странами можно почувствовать только в процессе сравнения. Если же оценивать нашу самобытность более скромно, то без классификаций мирового исторического опыта и сравнений с ним уже точно не обойтись.
Однако при построении классификаций различных исторических феноменов - в первую очередь, обществ, стадий, формаций, цивилизаций и т.д., возникает проблема совсем иного сорта. Возникает ситуация, когда между собой сталкиваются два принципа  построения таких классификаций.

 

Принципы построения классификаций исторических феноменов

Первый принцип  – соединение в один класс или иной таксон сообществ одного уровня развития (по нескольким или хотя бы одному параметру).
Второй принцип – соединение в единый таксон сообществ, одновременно сосуществующих и тем или иным способом взаимодействующих между собой или хотя бы испытывающих влияние одних и тех же факторов (например, климатических).
В качестве примера рассмотрим общеизвестные марксистские классификации. Классический марксизм определенно предпочитал первый принцип , хотя и делал множество исключений. Современный мир-системный марксизм явно ориентирован на второй принцип. В единую систему объединяются сосуществующие и взаимодействующие между собой сообщества явно разного уровня развития, да и имеющие зачастую разные пути трансформации.
Отметим, что базовые принципы биологической таксономии достаточно близки к нашему первому принципу, а экология и смежные с ней дисциплины ориентированы на второй принцип. То есть подходы разведены между собой, но в исторических дисциплинах, к сожалению, столь полное разведение невозможно.
Можно указать на два достаточно очевидных соотношения между двумя принципами.
Во-первых, чем древнее история и (географически) дальше располагались сравниваемые сообщества, тем, как правило, менее тесны связи между сообществами, и тем важнее первый принцип. И, наоборот, по мере движения к современности растет роль второго подхода. Для совсем древних и дальних сообществ первый принцип является определяющим – сообщества Старого и Нового Света мы сравниваем именно по уровню развития, хотя это не всегда удобно и продуктивно (путь трансформации сообществ Нового и Старого Света далеко не строго одинаков), но другой возможности у нас просто нет.
Во-вторых, несмотря на явную противоположность двух принципов классификации, весьма наглядную в биологии, в истории между ними на самом деле нет столь четкой границы.
Рассмотрим в качестве примера общества классическое понятие бронзового века.  С одной стороны, все общества бронзового века объединяет явно выраженная общая черта технологического развития (производительных сил в марксисткой терминологии). То есть это вроде бы классификация, основанная на первом принципе. Однако на самом деле дело обстоит несколько иначе.
Уровни развития социальных структур обществ, использующих бронзовые орудия,  могли существенно различаться между собой, они могли строить или не строить города, иметь или не иметь письменность и государственность и т.д. Даже по общему уровню технологического развития они могли существенно различаться, причем эти различия могли захватывать и использование самих бронзовых изделий, на котором и основано выделение бронзового века. Одни сообщества могли быть лидерами в металлургии и/или производстве бронзовых орудий и украшений, а другие – лишь пользоваться изделиями чужих умельцев. В результате классическая классификация по материалу орудий оказывается ближе ко второму принципу, чем к первому. То есть она объединяет одновременно существующие и как-то взаимодействующие между собой сообщества, а не сообщества одного стадиального уровня.
Однако, хотя даже классический пример оказался сложным для нашей классификации, это не повод от нее полностью отказываться. Например, для орудий каменного века она работает гораздо лучше.
Труднее всего ее применить для современного мира, где все тесно связано и перемешано между собой. Я не буду брать столь трудный  случай, и обращусь к более ранним эпохам – к временам образований ранних политий и, в частности, первых государств.
В работах Л. Гринина (см., например, Гринин 2006; Гринин и Коротаев 2009) приведена развернутая и скрупулезная классификация ранних политий. При составлении этой классификации авторы, как нам представляется, рассматривали разные пути образования ранних политий, но в первую очередь исходили из того, что все они имели достаточно близкие уровни развития технологий и социальных структур или хотя бы  некоторой части параметров, их характеризующих. При этом огромное множество вариантов объясняется главным образом привычкой эволюции (если усматривать в ней   некую персонализированную сущность) действовать методом проб и ошибок. Предполагается, что  для поиска наилучшей формы организации жизни достаточно больших и плотно заселенных человеческих сообществ ей, эволюции, пришлось перебрать много вариантов и основную часть из них отбросить как не оправдавшую себя. Такой процесс имеет множество аналогов в биологии – скажем, примерно таким образом произошло возникновение классов птиц, млекопитающих и т.д.
Как появление, так и исчезновение разнообразия ранних политий отвечает закону Е. Седова (иерархических компенсаций), согласно которому  в сложной иерархической системе рост разнообразия на верхнем уровне обеспечивается ограничением разнообразия на уровнях более низких. И  наоборот: рост разнообразия на нижнем уровне [иерархии] разрушает верхний уровень организации (Седов 1993; Назаретян 2004; Цирель 2005).
 Уточним, что поначалу первые политии представляют собой верхний уровень иерархии, на котором формируется множество вариантов, заполняющих вновь образованную нишу социальных устройств, - так называемое  «архаическое многоообразие» (Мамкаев, 1991). Но для того, чтобы над немногочисленными  наилучшими (наиболее живучими) формами, отобранными «естественным отбором», образовались следующие надстройки (например, суд и полиция), менее живучие формы маргинализируются, а чаще и вовсе отмирают. При этом государство становится одним из нижних уровней классификации социальных институтов, над которым надстраиваются различные виды государств (монархии, олигархии, демократии…) и их институтов.
Но, как ни странно, в данном случае описанная закономерность - это лишь одна из причин разнообразия форм ранних политий, принадлежащая первому принципу построения классификаций. Есть и вторая причина, принадлежащая ко второму принципу, которая лишь вскользь затрагивается в статьях и книгах. То есть два принципа описания имеют смысл и двух путей порождения разнообразия форм.
В работах Н. Крадина и П. Турчина (Крадин 2000, Turchin 2009) и других исследователей указывается на явную и значимую корреляцию между размерами обществ кочевников и земледельческих оседлых империй, с которыми ими предстояло бороться (под борьбой, естественно подразумеваются войны и набеги с обеих сторон). Рост размеров кочевых сообществ лишь в малой степени был вызван развитием социальных структур кочевников. На это указывает догосударственные традиции, сохранявшиеся в самом сердце огромных кочевых империй, отсутствие собственной письменности. И еще более - полная деградация многих из них при распаде и потери связи с оседлыми империями, для борьбы с которыми они создавались. Кочевое сообщество едва ли не бесследно деградировало из огромной империи в догосударственное сообщество . Все эти явления подтверждают выводы Н. Крадина и П. Турчина, что основной причиной создания огромных аналогов государственных образований был ответ на образование империй.
Имеет смысл предполагать или даже смело утверждать, что подобный тип ответа характерен не только для достаточно поздних кочевых сообществ. Если более передовые соседи объединялись в государства, пусть и не очень большие, но с достаточно организованной армией и системой сбора дани, то они получали немалые преимущества при торговых обменах и военных стычках. Тогда племенам, соседствующим с ними, приходилось также объединять усилия, несмотря на малую готовность к государственности.
Выдвинутое предположение позволяет нам предложить иной, нетрадиционный подход к вопросу о первичных и вторичных ранних политиях. Как правило, деление на первичные и вторичные политии и города основано на времени появления и оценке уровней заимствования у уже существовавших к тому времени культур. Уровень заимствования (как и обратная по смыслу характеристика «степень самостоятельности») является трудноизмеримой величиной. Поэтому списки первичных политий у разных авторов варьируются. Минималистские списки включают лишь Египет, Шумер, Китай (Шан или гипотетическое Ся) и две цивилизации в Новом свете. Максималистские списки доводят количество первичных государств до десятка или даже двух десятков. В самом жестком варианте первичными считаются даже не сами политии, а культурные области – ближневосточная (переднеазиатская), дальневосточная и американская.
Мы поступим несколько иначе и будем определять первичные и вторичные государства не по степени и величине заимствований, а по столь же трудноопределимой естественности пути их трансформации. Начиная с работ Р.Карнейро (Carneiro 1970), принято считать, что важнейшими факторами образования ранних политий были рост плотности населения и конфликты с соседями. В нашем понимании вторичный путь – это такой,  при котором образование «большой политии» вызвано главным образом необходимостью противостоять более развитым соседям или желанием поживиться накопленными ими богатствам.
Эти мотивы часто между собой сильно перемешаны, и  мы не будем проводить их моралистическое различение. Также мы не будем рассматривать, в чем природа больших богатств сложившихся политий, –  в более развитых технологиях (более высоком уровне производительных сил), более высоком уровне культуры и/или более организованном производстве и использовании избыточного продукта, нужного для удовлетворения более сложных потребностей, чем физическое выживание. Для наших целей эти спорные различия менее существенны, чем другие факторы.
Для пояснения своего образа приведем два крайних случая. Первый случай – это образование раннего государства (например, Египта) в мире догосударственных политий. Естественно предполагать, что главными при образовании  Египта как целого (для отдельных номов – иная ситуация) были внутренние процессы.
Противоположная ситуация – это догосударственная и относительно ранняя культура, оказавшаяся между сложившимися или складывающимися государствами. Если примеры искать в непосредственной близости от России, то можно указать на судьбы различных финских и балтийских племен в Х-ХII веках. Из них лишь Литва сумела создать в ускоренном порядке свое и достаточно сильное государство, а все остальные попали под  власть более развитых и мощных соседей. Сейчас мы не будем разбирать ни причин таких различий, ни их дальних последствий. Просто зафиксируем само различие.
Итак, рассмотрим базовую ситуацию. Существует некая ранняя и даже не очень ранняя полития Х (и возможно также политии Х1,  Х2  и т.д.), а рядом с ней находятся племена, вождества и другие догосударственные образования. Если полития Х (и ее развитые соседи  Х1,  Х2…)  не находится в состоянии полного упадка, то она представляет и грозную опасность, и лакомый кусок для более слабых и отсталых соседей. Чтобы реализовать свои замыслы, соседям необходимо в ускоренном порядке усовершенствовать свою организацию до такого уровня, чтобы они могли выставить  «армию» из примерно такого же количества воинов, обладающих примерно таким же уровнем вооружения.
Дальнейший ход процесса зависит от уровня организации, отношений и выбираемых тактик (употребим это слово во множественном числе, ибо планы и обстоятельства могут меняться). Некоторые соседи Х близки к Х не только географически, но также по культуре, языку, уровню развития. Тогда у них есть два крайних тактики – подчиниться Х на почетных условиях или, наоборот, срочно превратиться  в Х №2 и вступить в схватку с Х №1. Несмотря на огромные политические различия обоих путей,  для нас они близки между собой: и то, и другое лишь подталкивает либо естественный процесс создания политии и культуры, родственной Х, либо естественное расширение Х, включающее усвоение элементов культуры ассимилированных народов. С нашей точки зрения, и то, и другое –  естественные первичные процессы, расширяющие и обогащающие политию Х и ее культуру.
Теперь обратим внимание на других соседей Х, более бедных и отсталых, а также и более далеких от Х по языку и культуре. Разумеется, и они могут пытаться договариваться с Х о сдаче на почетных условиях, только шансы выполнения этих условий весьма призрачны, а самые почетные условия могут оказаться очень тяжелыми для основной массы населения, мнящей себя более или менее свободными  людьми. Кроме того, они вообще могут не успеть ничего сделать до того, как армия Х начнет охоту на их угодьях на всякую живность, включая их самих.
Но предположим более оптимистический вариант. В силу тех или иных причин история отпустила достаточно времени для ответа на реальные или вымышленные происки Х. Тогда для противостояния Х «отсталые» соседи могут добровольно объединиться под руководством самого сильного вождества (либо вождества с наиболее харизматичным вождем). Или, напротив, самое сильное вождество либо самый амбициозный и харизматичный вождь могут попытаться подмять под себя более слабых соседей. В любом случае - как при объединении, так и  при ведении войны за объединение - им потребуются новые формы организации, которых они не имели в своем прежнем, независимом друг от друга состоянии. Источниками этих форм может выступить Х (у кого черпать секреты организации и военного искусства, как не у сильного и успешного врага?). Но такие источники  могут развиться и из собственных, не получивших доселе развития, элементов культуры либо могут быть сформироваться ad hoc в сложном процессе объединения. Кроме того, могут существовать некоторые дальние образцы - например, реальных или вымышленных противников и предшественников Х и т.д.
В любом случае вновь созданные государствоподобные обычаи – это, прежде всего, обычаи верхушки победившего вождества или объединившихся вождеств, а отнюдь не основной части населения, не готовой к быстрым переменам, если они не несут немедленных благ.

Два объяснения образования демократий

В этом подходе, как нам представляется, заключена возможность  разрешения противоречия между разными способами объяснения появления демократических сообществ. Глубинная природа противоречивости подходов к этой теме связана со сложностью отношений между либерализмом и демократией.
Как известно, одни политологи, утверждают, что демократические государства (Даль 2003, Collins 1999, Розов 2010 и др.) образуются тогда, когда долго борющиеся за власть кланы не могут одолеть друг друга и, в конце концов, договариваются о перемирии и более или менее мирных способах борьбы за власть. Иногда эти соглашения имеют успех, превращаются в традицию, ну а впоследствии так образуются демократические общества. Хотя при этом остается непонятным, почему века или даже тысячелетия привычки к единоличной власти настолько забываются, что никакой харизматический лидер не может воззвать к этим традициям и презреть какие-то элитные договоренности, перечеркнувшие дедовские обычаи.
Другие политологи (Welzel and Inglehart 2005; Тилли 2007) не согласны с ними и считают, что это первые политологи описывают лишь один из механизмов реализации движения к демократии. Реальная основа образования устойчивых демократических обществ состоит в демократических традициях, обычаях, институтах и т.д. тех или иных народов (Welzel and Inglehart 2005). Вторая точка зрения представляется нам более убедительной, но в то же время нельзя не признать, что при таком подходе загадка образования демократических сообществ заменяется загадкой образования демократических институтов, обычаев, традиций.
Хотя эти описания путей выглядят как едва ли противоположные, на самом деле в них заложена общая идея, заключающаяся в том, что более или менее устойчивая демократия должна следовать за распространением  либеральных ценностей.
Различие или даже противоположность между либеральными  ценностями и демократиями всегда было общим местом для политологов, начиная, например, с Дж. Локка (1985) или Т. Джефферсона (1992). Впрочем, и родство демократии с либерализмом также отмечалось многими классическими авторами, из которых в первую очередь упомянем, конечно, А. Токвиля (1992). Но еще правильнее сослаться на то, что при всех сложностях сочетания демократии и либерализма древняя Греция и особенно республиканский Рим являются одновременно основными прародинами демократии и либерализма. В современной литературе на сохраняющиеся противоречия между ними обратил особое внимание Фарид Закария в свой яркой книге «Нелиберальная демократия» (2004).
Принципиальное различие между двумя подходами заключается в следующем. Первая группа политологов полагает, что споры элит способны в значительной мере внедрить в свою среду, а затем во все  общество либеральные ценности за достаточно короткое время лишь на основе длительной невозможности жестко выявить победителя и обращения к другим методам поиска, утверждения и ограничения его прав, выработанным  в короткие сроки. Вторая группа настаивает на необходимости длительности функционирования либеральных (полулиберальных) обычаев, и/или даже необходимости как можно более короткого нелиберального опыта. В принципе в настоящее время, как показывает примеры Восточной Европы, некоторых стран Латинской Америки и, особенно, Восточной Азии, возникает и третий путь. Путь, при котором  само авторитарное государство, по логике вещей главный враг либеральных идей и обычаев, ограничивающих его власть, глядя на успехи либерально-демократических стран, в той или иной мере насаждает чуждые ему обычаи. Не все страны, разумеется, идут по этому пути (в России мы скорее видим обычный противоположный путь, исключая короткие периоды реформ), но эта дорога к демократии явно присутствует в современном мире, хотя пока она еще не привела ни одну из стран к конечной цели.
На наш взгляд, описанный только что механизм проливает некоторый свет на это соотношение тех или иных путей к либеральной демократии.  Если племя , еще не готовое к образованию классических форм авторитарной монархической власти, вынуждено объединяться для противостояния своим «раннегосударственным» соседям, то оно при объединении во многом опирается на свои протодемократические обычаи. Таким образом, эти аналоги раннего государства зачастую имеют многие демократические черты. И некоторые из них сохраняют их длительное время в своих институтах и традициях.
Причем это никак не противоречит классическому подходу. Образование большой политии было насущной потребностью, и для ее реализации в форме убедительной победы одного из кланов, закрепления ее в виде монархии и монархических институтов  просто не хватило времени. Для ускорения процесса пришлось закрепить полиархию и немалые права простых отцов семейств. Если при протодемократической форме правления была одержана победа над Х (а иначе это общество и не оставило бы отчетливого следа в нарративных или археологических источниках), то при этом сделан первый шаг к закреплению полиархии и протодемократических институтов.
После всех этих слов, которые могли бы быть поняты как хвалебные по адресу демократических аналогов ранних государств, отмечу, что  абсолютное большинство протодемократических сообществ, вообще-то говоря, были разбойничьими. Речь идет и о древних греках, и о викингах, и о малайских пиратах, и о горских народах Кавказа (о частоте демократических норм у горских народов см.: Коротаев 2005). В таких сообществах каждый вооруженный разбойник или вождь малой шайки мнил себя самостоятельным хищником и не хотел подчиняться вождеской или царской власти, характерной для более зрелых обществ. Именно для таких протодемократических, а также развитых демократических сообществ характерно одновременное существование наряду с категориями (категорией) необычайно свободных и имеющих права граждан больших категорий полностью несвободных людей, даже не имеющих статуса человека. Примерами тому служат и античное рабство, и рабство в европейских колониях и США XIX века. В том же ряду находится и торговля людьми (заложничество), практикуемая многими кавказскими народами.
Завершая тему образования ранних демократических обществ, добавим, что западноевропейские феодальные общества не только первоначально образовались таким путем, но и, в отличие от других, в качестве образца имели демократии Греции и Рима (и в какой-то мере эпоху судей древнего Израиля). Правда, образцы античной демократии были несколько искажены реалиями империй Диоклетиана или Константина и всей византийской историей, которую западноевропейские мыслители отвергали, хотя и пользовались кодексом Юстиниана и многими культурными достижениями Византии. Но, тем не менее, вдохновляющим фактором долго оставались античные демократические идеалы и законы, уходившие в тень и вновь выходящие на авансцену европейской истории при малых и большой эпохах Возрождения.
Таким образом, устойчивые общества западного типа образовались при совпадении двух условий.
Первое условие, общее для всех протодемократий, - это близость народа с племенным устройством и торгово-разбойничьими обычаями к крупным ранним государствам и необходимость им противостоять (как с целью самозащиты, так и ограбления).
Второе условие, реализованное лишь в Европе, - это наличие древних великих образцов не только и не столько самодержавных империй, но и успешных демократий.
Как нам представляется, именно наличие почитаемых традиций великих демократий древности спасло Европу от перерождения в восточную империю (например, в XV веке во время доминирования Испании), которым закончили все прочие знаменитые демократии и протодемократии, включая Грецию и Рим. Подчеркнем, что необходимы оба условия. Другие наследники античности без подпитки кельтских или германских протодемократических обычаев не удержались на прежнем пути. Византия и Северная Африка остернизировались (первая – постепенно, а вторая – скачком); другая прямая наследница Рима, Венецианская республика, была, несмотря на название формы правления,  одним из самых олигархических государств Европы. А квазифеодальная эпоха Чжоу в Китае предшествовала исключительно жесткой и жестокой автократии Цинь Ши-хуанди…
Впрочем, наличие протодемократического прошлого или даже некоторых протодемократических обычаев в прошлом, хотя и не  перекрывает возвращение к генеральной линии развития – сообществам восточного типа, но оставляет неизгладимые следы в культуре этих стран. Например, Турция, Ливан и Тунис, несмотря на весьма длительные имперские периоды своей истории, имеют более демократические обычаи, чем большинство мусульманских стран. Еще более наглядны следы протодемократического прошлого в дальневосточной окраинах китайской цивилизации. Япония, Гонконг и, особенно, Тайвань и Южная Корея под влиянием Запада вестернизировались значительно сильнее, чем материковый Китай (где также сохранились различия более авторитарного и «государственнического» Севера и более либерального Юга). Попутно отметим, что в Корее не только либерализация и демократизация, но даже христиниазация охватила значительную часть населения .
Возвращаясь к основной теме, еще раз акцентируем внимание на том, что изобилие вариантов и аналогов ранних государств образовалось не только и не столько из-за привычки эволюции действовать методом проб и ошибок, а из-за необходимости недостаточно зрелых племен и вождеств противостоять ранним политиям. Для политий, возникших в процессе такого противостояния, весьма характерны (хотя и отнюдь и не обязательны) следующие особенности:
- гипертрофированная военная функция;
- часто большие размеры (и большая численность населения), характерные скорее для более развитых государств;
- слабое развитие других невоенных функций (например, характерные институты полюдья, объезда своих владений вместо регулярного сбора налогов);
- множество подражательных или просто скопированных институтов;
- большая скорость образования и часто большая скорость распада, сопровождающаяся полной деградацией.
Однако далеко не все подобные сообщества закончили свой путь распадом, сопровождавшимся полной деградацией. Другой путь, описанный выше, состоял в том, чтобы превратиться в развитую политию со зрелыми институтами западного или восточного типа.
Попутно отметим, что наименее устойчивыми оказывались именно большие вторичные политии. Исчезновение сильных врагов и/или харизматических фигур их основателей (например, Атиллы) приводило и исчезновению самих политий.  При этом достаточно частым оказывался случай, когда те или иные обычаи и формы правления,  не удержавшиеся на имперском уровне, оказывались более живучими на локальных уровнях. Относительно большие протогосударства или супервождества ранней Европы (включая Киевскую Русь) распались, а сформировавшиеся внутри них мелкие княжества, земли, графства и т.д. оставались жить.

Теплые и холодные культуры

На первый взгляд, список путей, о которых уже шла речь, исчерпывает все имеющиеся возможности. Тем не менее, остается еще по меньшей мере один вариант, не укладывающийся в схему «Запад-Восток». Незрелая полития с плохо сформированными институтами могла после влияния политии Х с одними обычаями, испытать влияние  политии Y с другими обычаями и, наконец, политии Z с третьими обычаями. Если незрелая полития устояла в борьбе со всеми разнообразными врагами (то ли за счет воинственности и солидарности своего населения, то ли за счет географических особенностей, то ли просто везения) и при этом испытывала разнородные влияния, то незрелость и неустойчивость институтов могут сами стать устойчивой традицией. Такие культуры мы назовем «теплыми» в отличие от обычных «холодных» культур с устойчивыми институтами (рис.1). 
 
 

Рис. 1. Образование теплых и холодных культур

Теперь введем более строгие определения.
Холодные общества – это те общества, где люди договорились о правилах игры (неважно, как они называются – законы, обычаи, традиции, сакральные заповеди и т.д.) и более не нуждаются в налаживании личных отношений для разрешения стандартных ситуаций (наиболее близки к этой дефиниции западные страны и страны Юго-Восточной Азии). В таких обществах основное разнообразие институтов сосредоточено на верхних уровнях их иерархии и предназначено для разрешения сложных ситуаций.
Теплые общества – это те, где люди, наоборот, не сумели договориться об общих правилах, и вынуждены компенсировать их отсутствие (иначе говоря, одновременное существование различных правил) личными взаимоотношениями (в том числе коррупционного характера) или временными драконовскими правилами и виртуальной мистической связью каждого с вождем. Отсутствие действенного права вынуждает перманентно обращаться к его первоисточникам, в том числе представлениям о справедливости, поэтому справедливость, часто понимаемая как всеобщее равенство доходов и даже равное бесправие, занимает высокое место в шкале ценностей. И в то же время отсутствие регулятора справедливости (права, обычая и т.д.) очень часто ведет к большей несправедливости и большему имущественному расслоению, чем в холодных обществах. В настоящее время можно даже указать формальный экономический критерий выделения теплых обществ – значение коэффициента Джини ≥ 0,45 .
Если попытаться сравнить эту оппозицию с классической оппозицией Запад vs Восток, то легко заметить, что оппозиция Запад vs Восток характеризует в первую очередь тип институтов, а оппозиция "холодные общества" vs "теплые общества" – количество институтов и их устойчивость. Нетрудно понять, что к теплым культурам прежде всего относится Россия и ее западные соседи, а также Латинская Америка. Еще в ту же категорию можно было бы зачислить страны Тропической Африки, однако они столь молоды, что многие их них ближе к самим вторичным ранним политиям, чем к теплым культурам, сохранившим некоторые их черты. 
В теплых культурах неустойчивость базовых институтов препятствует образованию институтов более высокого уровня. Естественно, что самым характерным типом правления оказывается авторитарное, что роднит теплые общества с восточными и заставляет многих причислять теплые культуры к восточному типу.
Однако существует немало различий, которые препятствуют такой путанице. Хотя авторитарные правления в теплых обществах устойчивее демократических, но и они в сравнении с холодными восточными обществами неустойчивы, подвержены частым и сильным трансформациям и даже могут на время сменяться демократическими или квазидемократическими правлениями. Графический анализ траекторий стран в фазовом пространстве «благосостояние (ВВП на душу населения) – уровень демократии», проведенный Дж. Голдстоуном и A. Кокорник-Мина  (2010), выделил два типа траекторий (рис. 2), где вертикальные линии вверх-вниз (I) обозначают движения теплых обществ  (см. примеры на рис. 3), а правая стрелка сверху (II) означает движение холодных обществ. Более подробно путь холодных обществ показан на врезке справа снизу, где верхняя  кривая выше линии Липсета (Lipset 1960) характерна для сообществ западного типа, а нижняя кривая – для сообществ восточного или полувосточного типа.
Культуры теплых обществ также подвержены трансформациям, зачастую расколоты, на первый план выходят то одни, то другие дискурсы. Внутри элиты сосуществуют разные конфликтующие между собой мнения о природе своего общества, причем между преобладающими авторитарными институтами и культурными традициями преобладают не согласие, а разрывы и противоречия.

 

Рис. 2. Пути к демократии от нее (Goldstone & Kocornik-Mina 2010)


Рис. 3. Примеры хаотических движений теплых обществ в координатах уровень демократии – ВВП на душу населения (Goldstone & Kocornik-Mina 2010)

 

Несмотря на авторитарную природу власти, за исключением периодов самых страшных репрессий, люди теплых обществ обладают немалой свободой, часто проявляющейся в сферах, не свойственных холодным культурам любого типа. Например, свобода нарушать правила и законы, легкость получения прощения от общества за самые недостойные поступки, свобода лгать и не выполнять обещания, подвижность любых намеченных сроков (к слову, включая deadlines подачи статей и тезисов докладов). Недаром в России не так редко встречается мнение, что Россия – самая свободная страна в мире. И говорящие об этом не столь уж неправы, они просто больше ценят иные свободы, чем люди холодных культур.
Некоторые люди в России, исходя из этих особенностей, полагают даже, что она обогнала иные страны, и подобные свободы, подчас реально способствующие творчеству, - это будущее человечества. Однако, прежде всего учитывая необходимость соблюдения правил при высокой плотности проживания людей (правила дорожного движения, правила поведения в общества, правила сохранения окружающей среды и т.д.), с этой лестной для нас точкой зрения, к сожалению, трудно согласиться.
Достаточно наглядно теплые страны выделяются по безопасности, точнее, по отсутствию безопасности на улицах (см. рис. 4). Впрочем, в периоды жестких диктатур улицы в этих странах могут быть и достаточно безопасны (если не принимать во внимание возможность ареста или убийства тайной полицией).
Скорее всего, теплые общества – это некий аналог аморфных веществ, застывшие сверхвязкие жидкости, внешне малоотличимые от истинно твердых кристаллических веществ. В рамках этой логики нам еще предстоит пройти процесс кристаллизации (что, по-видимому, происходит в Чили или Уругвае). И, судя по тенденциям и нормам современного мира, если кристаллизация придется на ближайшие десятилетия, то кристаллизовавшаяся холодная Россия станет демократической западной страной. Впрочем, если кристаллизация опять отложится, что весьма вероятно,  и если кризис на Западе возобновится через 10-12 лет в соответствии с расписанием кондратьевских циклов, что тоже весьма вероятно (см. Korotayev, Tsirel 2010), а прогресс Китая и других стран восточной Азии не остановится (что уже менее вероятно), то более логично ожидать, что кристаллизовавшаяся холодная Россия станет модернизированной восточной автократией. Или, в лучшем случае, демократией восточного типа, еще толком не сформированного ни в одной в стране.
Впрочем, какой страной, восточной или западной, станет кристаллизовавшаяся Россия и когда произойдет ожидаемая кристаллизация, зависит не только от общемировых процессов, но еще больше от того, что происходит в самой России. В том числе лично от нас.
 
 


Рис. 4. Уровень безопасности на улицах по оценкам жителей (English and Ray 2010, http://kireev.livejournal.com/599071.html )
 
 
Литература

Гринин Л. Е. Раннее государство и его аналоги.// Раннее государство, его альтернативы и аналоги / Ред. Л. Е. Гринин, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Крадин и А. В. Коротаев.  Вологда: Учитель., 2006,  с. 85-163.
Гринин Л.Е., Коротаев А.В. Социальная эволюция. Генезис и трансформация мир-системы. М.: Либроком, 2009
Даль Р. Демократия и ее критики. М. 2003.
Коротаев, А. В. Горы и демократия: к постановке проблемы // Альтернативные пути к ранней государственности / Ред. Н. Н. Крадин, В. А. Лынша. Владивосток: Дальнаука, 1995. С. 77–93.
Крадин Н. Н. Кочевники, мир-империи и социальная эволюция. Альтернативные пути к цивилизации / Ред. Н. Н. Крадин, А. В. Коротаев, Д. М. Бондаренко, В. А. Лынша,. М.: Логос, 2000, с. 314–336.
Локк Дж.  Два трактата о правлении. М.: Мысль, 1988.
Мамкаев Ю.B. Методы и закономерности эволюционной морфологии // Современная эво¬люционная морфология / Воробьева Э.И., Вронский А.А. (ред.). Киев: Наукова думка,  1991. С. 88-103.
Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте универсальной истории. М.: Мир, 2004.
Розов Н. С. Колея и Перевал. М., 2010. (в печати).
Седов Е. А. Информационно-энтропийные свойства социальных систем. //Общественные науки и современность 1993, №5, с. 92−100.
Тилли Ч. Демократия. М.: Институт общественного проектирования, 2007.
Токвиль А. Демократия в Америке: М.: Прогресс, 1992
Томас Джефферсон о демократии. СПб, 1992
Фарид Закария  Нелиберальная демократия в США и за их пределами М.: Ладомир, 2004.
Цирель С.В. QWERTY-эффекты, path-dependency и закон Седова // Общественные науки и современность. 2005, № 5. С. 132-140.
Carneiro  R. A Theory of the Origin of the  State  //  Science.  1970. Vol. 169. P. 733 – 738.
Collins R. Macrohistory: Essays in Sociology of the Long Run. Stanford Univ. Press, 1999.
English C. and Ray J. Latin Americans Least Likely to Feel Safe Walking Alone at Night. // Gallup, 28.10.2010. http://www.gallup.com/poll/144083/Latin-Americans-Least-Likely-Feel-Safe-Walking-Alone.aspx
Goldstone J. A. and Kocornik-Mina A. "Trajectories of Democracy and Development: New Insights from Graphic Analysis. // American Sociological Revue, 2010  (в печати).
Korotayev A. V. and Tsirel S.V. A Spectral Analysis of World GDP Dynamics: Kondratieff Waves, Kuznets Swings, Juglar and Kitchin Cycles in Global Economic Development, and the 2008–2009 Economic Crisis. Structure and Dynamics. 2010. Vol.4. № 1. P.3-57.
Lipset S. M. Political Man. New York: Doubleday, 1960.
Przeworski A., Alvarez M. E., Cheibub J. A., Limongi F. Democracy and Development. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.
Turchin P. A Theory for Formation of Large Empires. Journal of Global History 2009, V 4 , P.191-207.
Welzel Ch., Inglehart R. Liberalism, postmaterialism, and the growth of freedom: The human development perspective // International Review of Sociology. 2005. V.15. № 1.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика