Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Заметки о дискуссии 10 ноября 2009

29.12.2009
Янов Александр
    Доклад Александра Янова «Европейская и “холопская” традиции в России» был обсужден в «Либеральной миссии» 10 ноября с.г. Ознакомившись со стенограммой дискуссии, представленной на нашем сайте, автор доклада прислал свой ответ. Предлагаем его вниманию читателей.

    В двух словах, хорошая дискуссия. Она вскрыла старые раны, поставила проблему и дала если еще не надежду, то, по крайней мере, намёк на надежду, что возрождение либеральной (европейской) традиции в России возможно.
    Мне, конечно, предстоит сейчас отвечать если не на все, то хоть на главные поставленные в дискуссии вопросы. Но прежде хотелось бы поблагодарить всех, кто посвятил целый вечер своей жизни – три часа!– чтобы послушать обмен мнениями по вполне, казалось бы, абстрактной проблеме. Особенно, разумеется, признателен я большинству выступивших на этом обсуждении. Во всяком случае, тем из них, кто старался следовать удивившему меня своей точностью введению Игоря Моисеевича Клямкина: «Если [европейской традиции] в российской истории не было, а было лишь “тысячелетнее рабство“ и “ордынство”, то у нас с вами нет не только прошлого, но и будущего. С нуля в истории ничего не начинается...» (с. 3)
    И правда же, в том и состоит величайшая беда российского либерального сообщества, что оно потеряло свою традицию. В конце XIX века оно ее еще смутно помнило, а в конце ХХ забыло. Без традиции, однако, как объяснил нам один из самых опытных в этих сюжетах людей, лорд Бенджамин Дизраэли, на которого я ссылаюсь в трилогии, жизнеспособного политического движения быть не может. Говоря современным языком, вот же чему на самом деле учит нас Дизраэли: без восстановления корней, без возрождения традиции вам из политического гетто не вырваться. Никогда.
    Но можно ли возродить утраченную традицию? Не знаю. Исторический опыт, однако, подсказывает, что во многих случаях можно. В споре с британским марксистом Эриком Хобсбаумом, которого очень хвалил Эмиль Паин, я сослался в трилогии на серию примеров таких возрожденных традиций. Вот лишь один из них, самый, пожалуй, неожиданный. Ну кто мог бы подумать еще полвека назад, что воскреснет после полутора тысяч лет забвения традиция всемирного Исламского Халифата и что во имя её снова, как в глубоком средневековье, будут убивать людей?
    Но если возрождаются даже давно забытые традиции, то почему бы не могла возродиться и традиция отечественного либерализма, пусть и порожденная еще Европейским столетием России в XV-XVI веках, но потерянная сравнительно недавно? Ведь и требуется для этого всего лишь очистить российскую историографию от мифов. Здесь читатель, боюсь, вздохнёт: ничего себе «всего лишь»...
    Так или иначе, прав Лев Львович Регельсон: суть трилогии «Россия и Европа. 1462-1921», которая и была предметом дискуссии 10 ноября, действительно в попытке возродить либеральную традицию России. И потому наибольшая моя признательност именно Льву Львовичу, с таким достоинством представлявшему меня в дискуссии. Едва ли я и сам сделал бы это лучше. Тем более, что он самостоятельно развил предложенную в трилогии парадигму русской истории в необходимом, но неожиданном даже для меня религиозном аспекте. Понятно, что он не мог за меня ответить на все вопросы, поставленные на обсуждении. Но этого ведь и никто, кроме автора, не смог бы.

ПОТЕРЯННЫЙ КЛЮЧ К САМОРАЗВИТИЮ

    Сначала, однако, придётся мне заметить с огорчением, что самые существенные темы трилогии в дискуссии вообще не прозвучали. Спор шел, увы, в рамках всё той же парадигмы (или «старой национальной схемы»), которую с презрением отверг еще Георгий Петрович Федотов. Помните, «она давно уже звучит фальшью»?
    Для дореволюционных русских историков Россия была лишь запоздалой Европой. Для того, что я называю Правящим Стереотипом мировой историографии (впредь я буду называть его для краткости просто Правящим Стереотипом), Россия – «азиатская империя», будь то монгольская по происхождению, или византийская, или «патримониальная». Вот и на обсуждении опять спорили о том же – Европа ли Россия или не Европа.
Но ведь трилогия моя не о том. Я пытаюсь сломать как «старую национальную схему», так и Правящий Стереотип, с которым и пришлось мне главным образом в трилогии сражаться. Я предлагаю новую «национальную схему» и действительно, как иронизировал Игорь Клямкин, «сознательно противопоставляю её чуть не всей отечественной и западной русистской историографии».
    Да, Россия, как, впрочем, и Германия до 1945 года, Европа – по рождению и культуре в широком смысле слова. Но, как та же Германия, Европа с изъяном, «испорченная Европа», если можно так выразиться. «Испорчена» Россия двойственностью своей политической культуры, мощью своей патерналистской традиции, лишившей её способности к самопроизвольной политической модернизации. Вот почему двойственность политической культуры России - ключевое понятие трилогии.
    Я повторяю это не только в каждом томе, но, рискуя появлением «стилистических разногласий» с Никитой Павловичем Соколовым, которого эти повторения раздражают, чуть не в каждой главе. К сожалению, однако, несмотря на эти повторения, никак эта ключевая мысль в ходе дискуссии практичеки не прозвучала. Отчасти, конечно, потому, что большинство выступавших трилогию не читали. Я понимаю, одолеть двухтысячестраничную махину не всем в наше суетное время под силу. Немножко, я надеюсь, поправит дело коротенькая брошюра «Европейское будущее России?», опубликованная по инициативе Дмитрия Борисовича Зимина фондом «Династия», в которой вступительные главы ко всем трем томам трилогии довольно удачно сведены воедино. Одолеть 100-страничную брошюру, согласитесь, все-таки проще.
    Так или иначе, здесь самое время ответить на основополагающий вопрос Андрея Илларионова. Он настойчиво допытывался, что «понимается уважаемыми коллегами под термином “европейская традиция”, под термином “Европа”, под термином “европейская цивилизация”» И впрямь, без выяснения этого предмет спора повисает в воздухе.
    Само собою, определение «европейскости» повторяется в трилогии многократно. Но повторю снова: особенность европейской государственности - в её способности к самопроизвольной политической модернизации, короче, к саморазвитию. В отличие от всех других форм модернизации - экономической, культурной, церковной -политическая модернизация, если отвлечься на минуту от всех её институциональных сложностей вроде разделения властей или независимого суда, означает по сути нечто вполне элементарное: гарантии от произвола власти. Именно благодаря этой своей способности и сумела Европа вырваться из омута деспотической стагнации, господствовавшей в политической вселенной на протяжяжении тысячелетий...
    Россия, как и все европейские страны, обладала этой способностью вплоть до второй половины XVI века. То есть до момента, когда восторжествовавшая иосифлянская Контрреформация вдохновила Грозного царя на самодержавную революцию, резко усилившую патерналистскую составляющую русской политической культуры и сумевшую институционализировать ее в таких инертных нововведениях, как крепостное право. С этого момента Россия и оказалась «испорченной Европой» и начала вести себя очень странно. Например, время от времени противопоставлять себя миру, непременно сопровождать каждую реформу контрреформой и впадать в политический ступор после контрреформы. Одним словом, вести себя непредстказуемо – не только для соседей, но и для самой себя. Короче, она потеряла ключ к саморазвитию. Так в самой сжатой форме могу я здесь ответить на вопрос Андрея Илларионова. Подробный ответ – в трилогии.

«ВТОРОЙ ФРОНТ»


    Другая тема, не прозвучавшая в дискуссии, - постоянное в первом томе сравнение России (североевропейской в начале своей государственности страны) с её северо-европейскими же соседями, со Швецией, с Данией и Норвегией. Это сравнение ценно не только потому, что культурно и климатически они были ближе всего к тогдашней России. Первостепенно важно и то, что их тоже застигло «второе издание крепостного права», распостранявшееся, подобно лесному пожару, в XV-XVI веках по всей Европе к востоку от Рейна.
    У них, у соседей, тоже больше трети всего земельного фонда страны было, как и в России, захвачено монастырями. И, соответственно, были свои яростные идеологи монастырского стяжания, тамошние, если хотите, иосифляне. И агрессивное помещичье лобби, армейское, так сказать, офицерство, настойчиво добивавшееся от правительства прикрепления крестьян к земле,тоже у соседей было. И, как в России, создавались у них грозные военно-церковные блоки, опираясь на которые какой-нибудь чрезмерно честолюбивый король тоже мог, если угодно, устроить брутальную самодержавную революцию со всеми художествами опричнины. И были у них, наконец, и свои нестяжатели столь же страстно, как и в России, агитировавшие против церковного любостяжания.
    Короче, североевропейские соседи балансировали на грани той же пропасти, что и Россия. Упасть в неё означало изменить судьбу страны до неузнаваемости. Означало крушение традиционного политического строя, разгром аристократии и тотальное порабощение большинства соотечественников. Надолго, на столетия. В том-то, однако, и загадка, что балансировали соседи на краю той же пропасти, но, в отличие от России, в неё не упали. Почему?
    Не странно ли, что отечественные историки никогда не задали себе - и поныне не задают - этот простой вопрос? Тем более это странно, что, если всё-таки его задать, как я в трилогии сделал, разгадка оказывактся сравнительно несложной. Да, северовропейские короли уступили давлению помещичьего лобби и разрешили ему закрепостить крестьян. Но - только на конфискованных у церкви землях. Таким образом и раскололи они могущественный военно-церковный блок и, насмерть поссорив помещиков с церковниками, предотвратили у себя самодержавные революции.
Разумеется, соседи, подобно Ивану III, вступили для этого в союз со своими нестяжателями, изолировав иосифлян. Только дед Ивана IV, родоначальник европейской России, довести дело до ума не успел, возникавший военно-церковный блок не разрушил. Что было дальше, известно. Попавший под влияние иосифлян внук, разогнав свое реформистское Правительство Компромисса, сделал прямо противоположное тому, что завещал ему дед.
    Разница с соседями очевидна. Конечно, и у них на конфискованных монастырских землях наступил помещичий «рай». Крестьяне были прикреплены к земле, повсеместно введена барщина и - никакого Юрьева дня. Но... Но основной массив крестьянских земель остался нетронутым, большая часть крестьянства попрежнему была свободной. Не менее важно и то, что уцелела и аристократия, что она никогда не превратилась в рабовладельческую. Вековая драма русской аристократии, которой уделено в трилогии так много места, была у соседей предотвращена. Так или иначе, в XVII веке, когда российское крестьянство было уже безнадежно – и тотально – закрепощено, в Дании несли барщину лишь 20% крестьян. И эта разница изменила всё будущее североевропейских соседей России.
    Я не стану здесь повторять, откуда она взялась. Господа историки, не поленитесь прочитать трилогию: там все объяснено подробно. Одно, во всяком случае, ясно. Игорь Григорьевич Яковенко со своим категорическим утверждением, что «у Александра Янова Грозный предстаёт как deus ex machina», оскандалился очевидно . Оскандалился, ибо на самом деле, как детально показано в трилогии, самодержавная революция назревала в России на протяжение десятилетий! А смысл дела простой: тогдашнее Московское государство оказалось слабее иосифлянской иерархии, сумевшей, в отличие от североевропейских коллег, отстоять свои земные богатства.
    Какая уж там «идеологически санкционированная деспотия» , если оказалась Москва неспособна добиться даже того, чего добились обыкновенные абсолютистские государства в Северной Европе? Какой deus ex machina, если борьба вокруг монастырского землевладения (а, следовательно, и вокруг военно-церковного блока, сделавшего возможной опричнину), началась еще в 1480-е? Какое отсутствие частной собственности, если не сумело Московское государство справиться с частной собственностью монастырей на протяжение трех столетий?
Легко упростить, если хотите, вульгаризировать сложнейшее переплетение и противоборство социальных сил и жестокую политическую борьбу, результатом которой стали самодержавная революция и крепостное право в России. Особенно легко это, когда не знаешь материала. Игорь Яковенко, его, к сожалению, как мог убедиться читатель, не знает.
    Право, мне было просто неловко слышать из уст серьёзного, проницательного ученого, можно сказать, «производителя смыслов» в своей науке, все процитированные выше категорические высказывания, столь явно заимствованные из Правящего Стереотипа. Но главное, зачем ему так бесцеремонно вторгаться в незнакомую ему область? Неужели только затем, чтобы подорвать возрождение либеральной традиции в России?
И ведь Яковенко вовсе не был одинок в нашей дискуссии. Та же история и с прекрасным в пределах своей «грядки» специалистом Игорем Николаевичем Данилевским, который совершенно очевидно «плывёт», едва выходит за её пределы. И то же самое с замечательным «экспертократом» Андреем Анатольевичем Пелипенко, которого я впервые вижу всерьёз рассерженным на то, что «исторические события», ему, собственно, как он признаётся, и «не интересные», не укладываются в спекулятивные схемы Правящего Стереотипа.
    Как бы то ни было, вот он здесь, перед читателем, мой «второй фронт», о котором говорил на обсуждении Лев Львович Регельсон. Из-за этого и пришлось мне завершать трилогию главой «Последний спор» и заново в ней перевоевать, если можно так выразиться, уже законченную войну – только на новом фронте. Очень трудно будет возродить либеральную традицию России, как продемонстрировала, между прочим и наша дискуссия, покуда у Правящего Стереотипа столько талантливых – и самоотверженных – союзников дома.

СТАРЫЙ ДИСПУТ


    Вообще-то не так уж и сложно объяснить, почему реалии российской истории, говоря словами Льва Львовича, «так трудно входят в сознание, почему вызывают такое непонимание и отторжение – как на Западе, так и в самой России». Относительно Запада, впрочем, объяснить это много проще. Если вокруг консенсус и тебя так учили, если ты заранее знаешь, что Россия «азиатская империя», то результат твоего исследования, по сути, предзадан. И всё, что в постулат не укладывается, просто проходит мимо твоего сознания.
    Вот смотрите. Я рассказал в трилогии, как спорил в 1977 году на Би-Би-Си с одним из лидеров Правящего Стереотипа Ричардом Пайпсом. И неожиданно обнаружил, что он, автор классической «России при старом режиме», вообще не слышал о Михаиле Салтыкове. Пайпс ужасно удивился, когда я спросил его, откуда взялся в России начала XVII века подробно разработанный проект конституционной монархии, подобного которому не знало никакое другое европейское государство (включая, естественно и Польшу). Это легко проверить: в именном указателе его книги даже Салтычиха есть, а Салтыкова нет.
    Хуже того, не знал он и о жесточайшей идейной войне между иосифлянами и нестяжателями, продолжавшейся, между прочим, четыре поколения. Не знал ни о том, что вдохновителем этой борьбы был Иван III, ни о том, что и сам великий князь был под влиянием нестяжателей. Не знал, несмотря на то, что писали об этом практически все историки русской церкви, не говоря уже о блестящей плеяде советским медиевистов-шестидесятников, детально исследовавших эту проблематику.
    Вот что писал, например, о «странном либерализме Москвы» А.В. Карташев: «Лукавым прикрытием их [великого князя и его окружения] свободомыслию служила идеалистическая проповедь свободной религиозной совести целой школы так называемых заволжских старцев». Конечно, будучи иосифлянином, Карташев говорил о «странном либерализме Москвы» враждебно. Но Пайпс-то вообще ни о чем подобном не ведал. Стереотип не позволил ему это даже заметить.
    Какой, в самом деле, либерализм в «патримониальном государстве», да еще в XV веке, за два столетия до Петра, прорубившего в нем окно для западных идей? Какая идейная война, тем более такой остроты, что доставалось порою за «свободомыслие» и самому великому князю – и не только от позднейших иосифлянских историков, но и от современников? Разве согласился бы самодержавный царь терпеть публичный выговор от монаха за то, что, посягая на церковные земли, оказался он мол, вовсе и не царем, а «неправедным властителем, слугою диавола и тираном»?
    Пайпс, понятно, знал, что сделал Грозный с митрополитом Филиппом. Но он понятия не имел, что при Иване III ни одного волоса с головы дерзкого монаха не упало, что, напротив, после такого серьезного, согласитесь, выговора, можно сказать, призыва к мятежу, пригласили Иосифа Волоцкого на аудиенцию, и государь предложил ему компромисс (который жестоковыйный монах,впрочем, отверг). Короче, в 1977 году Пайпсу было совершенно ясно, что ничего подобного в «патримониальной России» быть не могло.
    Я, однако, утверждал, что было. И подтвердил это документально. Наверняка у Пайпса должно было сложиться обо мне примерно такое же впечатление, какое сложилось у Андрея Пелипенко, когда он впервые лет 15 назад слушал мой доклад на семинаре Александра Самойловича Ахиезера. Напомню, если кто забыл: «Я просто не поверил, что столь фантастически преображенную картину российской либеральной традиции можно рисовать всерьёз. Тогда я грешным делом заподозрил автора в либеральной ангажированности». Это Пелипенко пишет уже сейчас в Приложении к стенограмме дискуссии.
    В диспуте с Пайпсом, однако, все документальные козыри история сдала мне. Поэтому спор он проиграл. И – о чудо! – двенадцать лет спустя появляется его новая книга, в которой он, пусть косвенно, но признал мою правоту. Я говорю о книге «Русский консерватизм и его критики», большой сегмент которой, сопоставимый по размеру главе «Иосифляне и нестяжатели» в трилогии, подробно обсуждает то, чего, исходя из его концепции, в России быть не могло. И более того, подчеркивается «роль замечательной фигуры того времени Василия (Вассиана) Патрикеева».
Правда, Салтыков по-прежнему отсутствует и в именном указателе новой книги. Зато имена Нила Сорского, Иосифа Волоцкого, не говоря уже о Вассиане, повторяются многократно. Разумеется, иосифлянско/нестяжательская контроверза никак не стыкуется с остальным текстом и выглядит в новой книге Пайпса совершенно инородным телом. Того, что от исхода этого спора зависело будущее страны, Пайпс не понимает попрежнему. Напротив, подчеркивает, что «политическая дискуссия началась около 1500 года в связи с вопросом, который может показаться достаточно второстепенным, - в связи с монастырским землевладением». На самом деле в 1500 году спор, начавшийся за два десятилетия до этого, близился к кульминации. И решался в нём, как мы уже знаем, не второстепенный вопрос, а судьба России.
    И, конечно же, роль в этом споре великого князя объясняется вовсе не его «странным либерализмом», но тем, что он «обратил жадный взгляд на владения монастырей». Но, по крайней мере, признаёт теперь Пайпс, в отличие от Яковенко, что идейная война в Европейском столетии России шла не по поводу какой-то невнятной «монастырской инициатической традиции», но о вещах первостепенно серьезных: «борьба [между Вассианом Патрикеевым и Иосифом Волоцким] велась за саму сущность русского христианства».
    Косвенно подтверждает это и сам Иосиф в своей знаменитой жалобе: «В домах, на дорогах, на рынке все – иноки и миряне – с сомнением рассуждают о вере, основываясь не на учении пророков, апостолов и святых отцов, а на словах еретиков, отступников христианства, с ними дружатся, учатся у них жидовству. А от митрополита еретики не выходят из дому, даже спят у него». Так вот же они, «Московские Афины», которые категорически отрицает Пелипенко. Не я, но современник этих «Афин» ему противоречит, обращая внимание на то, как горячи, как страстны и, главное, как массовы были споры, – «в домах, на дорогах, на рынке».
    Нет, я ни на минуту не утверждаю, что отступление Пайпса, пробившее гигантскую брешь в его теории «патримониальной России», произошло под влиянием поражения в нашем диспуте или моей книги The Origins of Autocracy, которую он несомненно читал (не мог не читать, уж очень большой наделала она шум в начале 1980-х и слишком много говорилось в этой книге о нем). Зато уверен я в другом. В том, что Пайпс, как все в Америке, видел своими глазами, пусть по телевизору, в 1989-91 годах неожиданное возрождение тех же Московских Афин, на которые так горько жаловался пять столетий назад благоверный Иосиф. Ведь именно массовость этих современных споров «в домах, на дорогах, на рынке» и похоронила на самом деле советологию...

САЛТЫЧИХА И САЛТЫКОВ


    Новая книга Пайпса – довольно точный пример того, как обстоит дело с неприятием моих идей на Западе. Отчаянно медленно пробиваются робкие ростки российской реальности сквозь жесткую кору Правящего Стереотипа. Хотя старейшина американской русистики Сэмюэл Бэрон уже в начале 1980-х заметил в Slavic Review, что «Янов по существу сформулировал новую повестку дня для исследователей эпохи Ивана III», аукнулось это наблюдение в новой книге Пайпса лишь четверть века спустя. Пусть Салтычиха всё еще важнее для него, чем Салтыков, но Вассиан, о котором он еще в 1977-м понятия не имел, уже «замечательная фигура».
    Важно, однако, что для Игоря Яковенко и его единомышленников никакого Вассиана не существует и поныне. И в этом суть проблемы. Как и четверть века назад, Россия отказывается поддержать попытку возродить отечественную либеральную традицию, не готова вступить за неё в борьбу с могущественным Правящим Стереотипом. Более того, слишком многие из её либеральных историков и мыслителей (об «экспертократах» я уже и не говорю) вообще предпочитают идолов этого Стереотипа возрождению либеральной традиции России. И потому не станет, боюсь, наша дискуссия началом серьезной кампании за её возрождение. Несколько голосов, безоговорочно поддержавших мою попытку, напоминают, согласитесь, скорее партизанское ополчение, бессильное перед регулярной армией Правящего Стереотипа и его отечественных союзников.
Можно, конечно, попытаться этих людей пристыдить, как сделал Леонид Владимирович Поляков. В конце концов, очевидно же: закрепись в сознании большинства соотечественников мысль, что Россия всегда, с самого начала своей государственности, была «страной рабов, страной господ», то такой ведь она и останется. Можно даже спросить отечественных союзников Правящего Стереотипа, хотят ли они, чтобы и дети их жили в такой стране. Но поможет ли это?
    Если так, однако, то в чем же тот намёк на надежду, с которого я начал? Думаю, он в либеральном энтузиазме не только старшего поколения, как Эмиль Паин, о. Глеб Якунин или Лев Регельсон, но – что особенно важно – молодых наших преемников, как Никата Соколов, Ирина Карацуба или Кирилл Батыгин. А также в тех сдвигах, которые чудятся мне в здоровом скептицизме Игоря Клямкина, задавшего очень серьезные вопросы, на которые я тотчас же и принялся бы отвечать, когда б не

ТРЕТЬЯ ПРОПУЩЕННАЯ ТЕМА


    Речь об Иваниане, занявшей треть первого тома и с моей точки зрения представляющей его сердцевину. Поверьте, это изнурительная работа: впервые собрать по кусочкам всё, что говорили, писали и думали о Грозном царе историки, мыслители, поэты и художники, выяснить, как и почему столько раз кардинально менялся в их глазах его образ на протяжении четрех столетий. Результатом, однако, была, по существу, история общественной мысли России. И теперь, заглянув в неё, Владимир Кантор, например, мог бы увидеть, что всего лишь повторяет своими словами идеи Сергея Соловьева, так же, как Игорь Яковенко повторяет Константина Кавелина, а Игорь Чубайс – братьев Аксаковых.
    И много еще чего могли бы узнать из Иванианы участники дискуссии. Допустим, о том, как объяснил я Андрею Пелипенко еще много месяцев назад в интернете, что Сигизмунд Герберштейн ходил еще в коротких штанишках во времена «Московских Афин» и знать о них поэтому не мог. Даже в эпоху интернета и телевидения трудно было бы поверить молодому иностранцу, прибывшему с официальным визитом в путинскую Россию, что каких-то два десятилетия назад в этой же стране кипела идейная и политическая жизнь, что «в домах, на дорогах, на рынке» бушевали публичные споры. Что уж говорить о средневековье? А Пелипенко, как ни в чем не бывало, снова ссылается на Герберштейна, как на очевидца событий.
    То же самое с Игорем Чубайсом, повторяющим уже лет двести назад олровергнутую легенду будто «Иван IV за всю свою жизнь погубил 3 000 человек». Заглянув в Иваниану, Чубайс узнал бы, что погибло в то царствование больше миллиона человек, что жизнью каждого десятого заплатила тогдашняя Россия за бесчинства «царя бешеного, купавшегося в крови подданных», по словам одного из самых уважаемых декабристов М.С. Лунина.
Да что там говорить, много чего несерьёзного – и нелепого – не прозвучало бы в нашей дискуссии, загляни ее участники в Иваниану...

ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛА ЕВРОПЕЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ?


    А теперь, наконец, к вопросам Игоря Моисеевича Клямкина. Увы, заметки затянулись, и ответить здесь на все его вопросы не позволяет формат. Но на главное его несогласие с новой парадигмой ответить императивно.
    Оно - хронологическое. Нет, говорит Игорь Моисеевич, европейская традиция, которую я связываю с латентными ограничениями власти, никак не могла зародиться в самом начале русской государственности, в XV веке. (Киевско-Новгородская Русь была, как я это понимаю, образованием еще протогосударственным, оттого и превратилась, в отличие от сложившихся государств, - скажем, Польши или Венгрии, тоже лежавших на пути завоевателей, - лишь в западную окраину великой степной империи). Начаться могла эта традиция, думает Клямкин, только с середины истории русской государственности – с указа Петра III о вольности дворянской и с жалованных грамот Екатерины II. И в связи с этими грамотами возникает в России частная собственность.
    Прав Игорь Моисеевич в одном: юридическое оформление получила европейская традиция России действительно лишь во второй половине XVIII века. Но ведь во Франции получила она такое юридическое оформление значительно позже. Во всяком случае еще при Людовике XIV, современнике Петра, и при XV и XVI Людовиках, т.е. до самой Великой революции, существовала европейская традиция практически во всех странах Европы, кроме Англии, лишь в той же форме латентных ограничений власти, что и в Москве Ивана III. На языке государственной (юридической) школы российской историографии (см. Иваниану), на котором говорит Клямкин, это должно было бы означать, что никакой европейской традиции не существовало тогда и в Европе.
    Если же говорить не о юридическом оформлении реальной истории, то хронологическая перетряска, на которой настаивает Игорь Моисеевич, уязвима как с точки зрения фактов, так и с точки зрения политической. В самом деле, куда мы денем факт, что до самодержавной революции «правительственная деятельность Думы имела собственно законодательный характер», в чем и состоит, по сути, открытие Ключевского? Куда денем мы факт, что Дума «была конституционным учреждением с обширным политическим влиянием, но без конституционной хартии»?
На языке новой парадигмы это «без конституционной хартии» как раз и означает латентное ограничение власти. Причем, несопоставимо более сильное ограничение, чем, допустим, во Франции Людовика XI, современника Ивана III, где ничего подобного и в помине не было.
И, в первую очередь, стояла Дума на страже – чего бы вы думали? – именно частной собственности, которой, согласно Правящему Стереотипу, не существовало в России до 1785 года, а согласно Игорю Яковенко, вообще никогда. Прежде всего, конечно, озабочена была Дума защитой вотчинной, боярской собственности. И это очень хорошо знали крупнейшие литовские магнаты, массами устремившиеся, как доказал в своём классическом исследовании М.А. Дьяконов, в Россию со своими вотчинами в царствование Ивана III.
    Игорь Клямкин объясняет это «окатоличиванием» Литвы. Но, во-первых, нисколько не помешало это «окатоличивание» тому, что с таким же энтузиазмом ринулись эти магнаты обратно в Литву после самодержавной революции Грозного. А во-вторых, и это главное, мыслимо ли представить себе, чтобы стали они рисковать своей собственностью, перебегая из страны , где никто не смел на неё покуситься, в страну, где она могла бы оказаться под угрозой конфискации по воле великого князя? Разве не следует из этого неопровержимо, что вотчинная собственность была так же гарантирована в Москве Ивана III, как и в Литве?
    Это факт настолько, впрочем, очевидный, что позволить себе его отрицать мог бы разве либеральный культуролог. Для остального человечества куда интереснее факт собственности крестьянской. Как следует из обнаруженной А. И Копаневым Уставной грамоты трех волостей Двинского уезда 25 февраля 1552 года, концентрация земель в руках богатых крестьян приобрела в Европейское столетие России весьма значительные размеры. И не о каких-то клочках земли шла речь, они покупали целые деревни. Причем, как пишет Копанев, «деревни и части деревень стали объектом купли и продажи без каких бы то ни было ограничений». Переходила земля из рук в руки «навсегда, как собственность, как аллодиум, утративший все следы феодального держания».
    И принадлежали тогда этой крестьянской предбуржуазии не только пашни, огороды, сенокосы, звериные уловы и скотные дворы, но и рыбные и пушные промыслы, ремесленные мастерские и солеварни, порою, как в случае Строгановых, с тысячами вольнонаёмных рабочих (все соответствующие сноски приведены в трилогии). Важно, что речь идёт об аллодиуме, т.е. о собственности, отнять которую не мог никто, включая государство. Так не следует ли из этого, что крестьянская собственность точно так же, как и вотчинная, была в тогдашней Москве. гарантирована? И, стало быть, присутствовали в ней латентные ограничения власти, причем не только социальные, но и экономические.
    Короче, похоже,что Правящий Стереотип ошибся на два с лишним столетия! Для нас, однако, важно здесь то, что существовала частная собственность не только в середине истории русской государственности, как следует из хронологии Клямкина, но уже в самом её начале, в Европейском столетии. И, между прочим, суть Великой Реформы 1550-х состояла не только в отмене «кормлений», но и в том, что она ввела вместо них в уездах крестьянское самоуправление, включавшее, естественно, и выборный суд и налоговое самообложение. В трилогии об этом рассказано очень подробно. По всем этим причинам не выдерживает хронология Игоря Моисеевича критики с точки зрения исторических фактов.
    С точки зрения политической, дело с этой хронологией обстоит еще хуже. Ибо выглядит она (и это отчетливо видно в Иваниане), скорее как перелицованное славянофильство. В чем был смысл славянофильской историографии? Отворил, мол, изменник Петр ворота русской крепости для соблазнительных, но пагубных для России западных идей - в частности, для идей, связанных с преимуществами правового государства. И в результате получилось что? «Историческая катастрофа», о чем нам еще раз напомнил уже в ноябре 2009 года Игорь Борисович Чубайс.
    Но ведь хронология Клямкина предполагает примерно то же самое – только с обратным знаком. Согласно ей, западные идеи, которым отворил ворота России Петр, сделали своё дело, положили начало её европейской традиции. Иначе говоря, место идей византийских, которые, по мысли славянофилов (и Чубайса), могли бы сформировать пусть и неправовую, но зато высокоморальную русскую государственность, заняли идеи европейские, правовые. В обоих случаях, впрочем, речь об одном и том же – о чужих идеях, а не о корневых, отечественных. Наивно было бы надеяться, что оппоненты европейской традиции России не воспользуются этой хронологической путаницей.
    Увы, дальше – не лучше. Если связь хронологии Игоря Моисеевича со славянофильской историографией косвенная (зеркальное отражение), то связь ее с Правящим Стереотипом – хотя бы через концепцию того же Ричарда Пайпса – прямая. Пайпсу эта хронологическая уловка необходима как способ примирить его теорию «патримониальной России», лишенной и частной собственности, и правового мышления, с её историей после Петра, включая Великую Реформу 1860-х. Западные идеи играют в его концепции роль своего рода «живой воды», влившей европейскую жизнь в пустыню азиатско-деспотической империи. Но российской-то историографии зачем идти в фарватере Правящего Стереотипа – если, конечно, считает она свою страну не азиатско-деспотической пустыней, но Европой (пусть и «испорченной»)?
    Так что неправ Эмиль Паин, когда, противореча Бенджамину Дизраэли, представляет спор о происхождении европейской традиции в России «внутрисемейным спором историков». Принципиально важно, даже в самом приземленном политическом смысле, что «расколдовывание» России началось, извините за тавтологию, с начала её государственного существования. Я думаю, что даже Пелипенко понял бы это, загляни он в трилогию. Впрочем, его, как мы знаем, «исторические события не интересуют». Но Игоря Клямкина они интересуют. Он, в отличие от Пелипенко, понимает, что без отечественной, т.е. не заимствованной ни из Византии, ни из Европы либеральной традиции «наше историческое сознание обречено быть исключительно негативистским. А это значит, что тогда у нас нет в стране своего прошлого, а, следовательно, нет и будущего».
    На другие вопросы Игоря Моисеевича ответы в трилогии содержатся. А если сформулированы они там неточно или неполно, я всегда буду рад ответить на них в рабочем порядке. Замечу здесь только, что, если сравнить два царствования – Ивана III в Москве и уже упоминавшегося Людовика XI во Франции, – то ручаюсь, ни один историк не усомнится, что московский государь был несопоставимо более европейцем, нежели его французский коллега и современник, - Людовик вступил на престол лишь годом раньше Ивана.






комментарии (2)

alisa 18 июля 2018 01:24:11 #

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика