Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Российские выборы: вчера, сегодня, завтра

28.12.2009
Одно из главных событий уходящего 2009 года – региональные выборы 11 октября. О том, что они были отмечены масштабными фальсификациями, широко известно.  Но как все-таки  проходили эти выборы в действительности? В чем их отличие от предшествовавших? Каково отношение к их итогам у рядовых избирателей? Как скажется прошедшая кампания на избирательной системе страны и на жизни общества в целом? Эти и другие вопросы обсуждались экспертами в Фонде «Либеральная миссия». В дискуссии приняли участие Дмитрий Орешкин, Лев Гудков, Владимир Гимпельсон, Денис Драгунский, Сергей Жаворонков, Алексей Кара-Мурза, Владимир Козлов, Екатерина Мишина, Кирилл Рогов, Лилия Шевцова, Евгений Ясин. Вел разговор вице-президент фонда Игорь Клямкин.

Игорь Клямкин (вице-президент Фонда «Либеральная миссия»):

О выборах, прошедших в стране 11 октября, сказано и написано немало.  Тем не менее, мы сочли нужным обсудить это событие – слишком уж необычно оно даже для современной России, которую, казалось бы, уже ничем не удивишь. И публичный протест системных думских партий, от чего мы успели отвыкнуть, показателен тоже.

Во-первых, хотелось бы отчетливо представить себе, насколько возможно, всю картину происшедшего в сравнении с тем, что происходило на выборах раньше. Во-вторых, есть смысл обсудить вопрос о том, что означает случившееся 11 октября с точки зрения эволюции российской избирательной и – шире – политической системы. А также о том, какие это может иметь для нее и для общества последствия.

Целесообразно было бы остановиться и на тех мерах по совершенствованию избирательной системы, которые огласил в своем послании Федеральному собранию президент Медведев. Это была реакция на протесты политиков и широкой общественности – пусть и не прямая, а косвенная. Как эти меры могут повлиять на дальнейшее развитие событий? И могут ли вообще?

Первое слово я предоставлю Дмитрию Борисовичу Орешкину, который подготовил доклад по интересующей нас теме. Потом выступит Лев Дмитриевич Гудков – он проинформирует нас об отношении к прошедшим выборам населения. А затем мы оба сообщения обсудим. Дмитрий Борисович, пожалуйста. 


Дмитрий Орешкин (политолог, ведущий научный сотрудник Института географии РАН):

«Выборы даже в их сегодняшнем кастрированном виде представляют собой системную проблему для путинской номенклатуры»

Работа, которую я представлю,  выполнена в Институте географии РАН совместными усилиями Владимира Козлова, Дарьи Орешкиной (при поддержке проф. Владимира Тикунова  с Географического факультета МГУ), меня и еще целого ряда специалистов, перечислить которых  мне просто не хватит времени.  Мы всех им помним и всем благодарны.

 Мне кажется, кризис  доверия к выборам был неизбежен, потому что он обусловлен общей динамикой развития (точнее, деградации) электоральной системы в путинскую эпоху. Фальсификации результатов голосования – лишь одно из проявлений этой тенденции.

Можно ли оценить масштаб фальсификаций? Растет ли их число, уменьшается или остается прежним?  Ответить непросто, так как необходим  эталон для сравнения. Абсолютного эталона не существует по понятным причинам: чтобы его получить, нужно было бы провести выборы без снятия неугодных с регистрации, со свободной конкуренцией, без давления административного ресурса на прессу и участников, без манипуляций при подсчетах.  Такой «идеальной лабораторной среды» у нас нет.  Поэтому нет и безукоризненно строгих оценок.

Но можно попытаться подойти к проблеме с другого конца. В географическом разрезе.  Если  нельзя получить общегосударственный эталон «добросовестного голосования», то можно взять средние по стране результаты, сравнить их с данными по всем конкретным  территориям и посмотреть, где наблюдаются максимальные отскоки  по параметрам, особо чувствительным к  деятельности  административного ресурса. То есть за «эталон» мы берем среднюю по стране «норму» (при ясном понимании, что в этой «норме» де-факто уже зашита некоторая манипулятивная составляющая) и пытаемся посмотреть, где и насколько  отскакивают от нее данные местных избирательных комиссий.

Таким образом, сравнение приобретает региональный смысл. Коли мы не можем строго вычислить, каков объем манипуляций в целом по стране, давайте оценим и сравним их масштаб  хотя бы по отдельным территориям - относительно  средней общероссийской «нормы».

 

Методика

Мы использовали официально опубликованные данные по всем  федеральным выборам, начиная с 1995-го года. У нас в стране около 95000 избирательных участков, они объединены примерно в 2750 территориальных избирательных комиссий (ТИК).  Данные в разрезе ТИК публикуются с 1995 года. Последние электоральные циклы сопровождаются публикацией сведений и по участкам (спасибо А. Вешнякову, который добился утверждения этой законодательной нормы), что дает еще более выпуклую картину. Но для методического единообразия за весь период наблюдений приходится ограничиться уровнем ТИК. 

 

 Значит, отбираем «чувствительные» показатели. Это явка избирателей, доля недействительных бюллетеней, доля голосов «против всех» (до той поры, пока этот параметр не изъяли из бюллетеней), доля голосов за лидера и его (лидера) отрыв от среднего значения по России. Рассчитываем средние показатели  этих параметров по всей стране.  Скажем, средняя явка по России  66%, но есть ТИКи,  где она  подскакивает до 100%.  Это странно.  Хотя при желании не сложно подобрать объяснение, как поступает В.Чуров.  Например, воинская часть или корабли в открытом море.  Хорошо, мы не против. Наше дело зафиксировать эту «странность» статистически, а об объяснениях потолкуем потом. 

Далее - доля недействительных бюллетеней.  В среднем по стране она в нормальных условиях колеблется в диапазоне 1-2%.  Это понятно: из 100 избирателей один-два всегда что-нибудь  напутают. Сначала в одно окошко поставят галочку, потом спохватятся, передумают и поставят в другое.  Потом разбирайся, какого именно кандидата они имели в виду: бюллетень с двумя отметками считается недействительным.  Но если  доля недействительных 10%  (в 10-20 раз больше нормы) или, наоборот 0, то это опять-таки странно. 

Обычно в ТИК несколько тысяч или десятков тысяч избирателей, и чтобы  ни одна старенькая бабушка не ошиблась при постановке галочки? Феноменальная аккуратность. В реальности такое обычно бывает, когда  вместо избирателей голосуют члены комиссий.  То есть вбрасывают заранее «правильно» заполненные бюллетени  или просто пишут протокол «по-советски», не затрудняясь подсчетом бюллетеней. Если же данный параметр  слишком подскакивает вверх (скажем, до 10%), то, скорее всего, либо избиратель чем-то страшно раздражен (тогда бюллетени перечеркивают, пишут  на них примерно то же самое, что на заборе и пр.),   либо  (что  чаще), электоральная администрация решила, что кто-то нехороший набрал слишком много голосов. В таком случае  при подсчете его учат  быть скромнее. 

Это делается легко: в  бюллетене, отданном в пользу нехорошего, ставится еще одна галочка в любом окошке.  Бюллетень становится недействительным,  голос в пользу нескромного кандидата исчезает. Но растет число недействительных!

Но это, опять же, интерпретации. Нас они пока не интересуют, а интересуют только «странности», необычные отскоки от «нормы».  Просто мы объясняем, почему те или иные параметры могут быть интересны для анализа.  Понятно, что примерно так же работает (работал!)  показатель «против всех», который с конца 90-х имел устойчивую тенденцию к росту.  За что и был истреблен.   Если ноль агрессивно-недовольных - странно. Если десять-пятнадцать процентов - тоже странно, хотя и по-другому.  Аналогично с долей голосов за победителя.  Если в  некоторой ТИК кандидат набрал  100% или около того – согласитесь, есть смысл призадуматься. Несколько тысяч избирателей –  и все за одного!  Отрыв от ближайшего преследователя  или от среднего по стране говорит примерно о том же: в «норме», допустим, 30%, а в данной конкретной ТИК  -  80% или даже все 100.  Удивительная монолитность.

Еще раз: на данном этапе мы не интерпретируем, а  всего лишь хотим подобрать набор параметров, по которым можно механически выявлять ТИКи с «электоральными странностями».  При этом нас ничуть не занимает, кто именно на данных выборах в данной ТИК был лидером: Путин или Зюганов, ЛДПР или «Единая Россия». Важен отрыв и  экстремальные  значения  как количественные показатели  единства и монолитности загадочной души отечественного электората.

Итак, машина сначала рассчитывает среднюю для России величину по всем выбранным параметрам («норму») и потом начинает тупо сравнивать каждую конкретную ТИК по каждому из параметров с этой нормой.   При этом  отскоки учитываются как  в плюсовую, так и в минусовую  сторону от «нормы». Пафосно выражаясь,  идет измерение расстояний между «нормой» и каждой конкретной ТИК в условном пятимерном статистическом пространстве. 

Логика проста: можно себе представить, что  избиратели какой-то ТИК страстно любят некого политика и очень монолитно за него голосуют.  Немного труднее представить,  что все  они при этом демонстрируют рекордную явку. Еще труднее представить, что среди них не нашлось ни одного подслеповатого пенсионера, который перепутал окошки и испортил бюллетень, равно как и ни одного пламенного борца за народное дело, который проголосовал   «против всех». 

Если ТИК одновременно по всем этим параметрам отскакивает далеко от «нормы»,  очевидно,  к ней  стоит присмотреться внимательнее. Может, это и вправду моряки  или военные?  Кстати, почему, собственно, принято считать естественной абсолютную явку и абсолютную монолитность голосования  на судах и в воинских частях?  Там что, избирательные законы РФ как-то иначе действуют или у граждан  другие  электоральные права?

Впрочем, это отдельный вопрос.

 

Электоральная управляемость

Позвольте не задерживаться далее на процедуре счета. Это стандартные методы многомерной статистики. С их помощью  несложно рассчитать  одно  конкретное число, которым описана мера «отскока» данной ТИК от «нормы» в нашем пятимерном пространстве. Мы вежливо называем это число  коэффициентом (индексом)  «электоральной  управляемости». Или индексом «особой электоральной культуры».  В смысле – такая вот уж в этих ТИК «особая» культура, что люди голосуют как по ниточке, сильно отличаясь в своем поведении от общероссийского избирателя. Можно было бы сказать иначе: индекс «электоральных странностей».  Или, уж совсем без обиняков, индекс «административного ресурса».   Тогда, по крайней мере,  все было бы понятно с воинскими частями: что полковник приказал, то капитаны и лейтенанты из избирательной комиссии и обнаружили в ящиках для голосования.  Статистика добросовестно фиксирует повышенные значения индекса.

Манипуляции?  Сказать по совести и здравому смыслу  - да, конечно.  Но ведь  выборы дело юридическое.  А с юридической точки зрения такое заявление не корректно.

С помощью  компьютера и теории вероятностей мы можем только  статистически достоверно зафиксировать неестественные  систематические «отскоки» (математики говорят: «иррегулярности»)  и доказать, что их появление не могло быть обусловлено слепой игрой случайных чисел.   А уж чем именно, помимо слепой игры,  они могли быть  были порождены - здесь простор для адвокатской фантазии. Может, и вправду, там такой загадочный народ живет.  Ему велели старейшины, он весь  строем пошел, да и проголосовал, не допуская отклонений.  Чего только на свете не бывает, верно?!

Короче, индекс «электоральной управляемости».

 

Картографическая интерпретация

Естественно, когда индекс был рассчитан для всех 2750 ТИК, сразу захотелось положить его значения на карту и посмотреть, что получится. Получилась на диво интересная картинка. Что косвенно говорит о том, что метод работает и отражает нечто ранее неведомое. 


Первая карта  –  думские выборы 17 декабря 1995 года. Чем выше значение индекса управляемости, тем темнее красный цвет. Чем цвет бледнее, тем индекс ближе к «норме». Поразительным образом выскакивает в середине карты клинообразный полигон красного цвета. Это Кемеровская область. Выскакивает также Дагестан, и еще прослеживается пунктирная полоска ТИК красного цвета вдоль черноземной полосы России. Плюс некоторые ТИК на северах.  На них можно пока не обращать внимания, потому что там избирателей очень мало, а соответствующие полигоны (территории) на карте  непропорционально обширны.

Что удивительно? Если мы рассматриваем ТИК Томской области, соседней Новосибирской области или Алтайского края, то выходит в целом как по стране. Бледный цвет,  то есть все недалеко от «нормы»,   значения индекса умеренные. Но стоит войти на территорию Кемеровской области, как индекс в два-три раза подскакивает.

Для нас это было открытием.  Оказывается, административная граница в рамках этого методического подхода может играть весьма существенную роль.  При том, что  она ни прямо, ни косвенно в механизм подсчета не закладывалась. Мы просто брали ТИК под определенными номерами, безотносительно их привязки к субъектам Федерации, и прогоняли через программу. А потом, уже при наложении на карту в соответствии с официальными адресами, почти все ТИК Кемеровской области  как на подбор оказались темно-красного цвета.  Прямо как в детском паззле -  из темно-красных ТИК сами собой сложились контуры некоторых субъектов Российской Федерации! 

Вот и в Дагестане практически все ТИК - за исключением  более светлого пятна вокруг Махачкалы - окрашены темно-красным.  И в Северной Осетии. То есть ТИК этих субъектов Федерации по каким-то загадочным причинам одинаково сильно отскочили по отобранным нами  показателям от  «нормы».  Слишком высокая явка, слишком низкая доля недействительных и так далее.

А стоит выйти за пределы  такого «особого» субъекта Федерации - и как рукой сняло.   Вроде, народ тот же самый или близкий (в случае Кемеровской обл.), а значения индекса в разы ниже. И уже нет такой компактности, картина становится пестрой, ТИКи идут не в ногу.  Что, собственно, переменилось? Да ничего особенного. Просто за административной границей кончается власть одного  регионального начальника и начинается власть другого. Здесь лежит предел административного влияния, скажем, Амана Тулеева.  И глупая машина  этот предел  сама нащупала с помощью индекса электоральной управляемости!

Метод работает даже лучше, чем мы надеялись.  Но, конечно, не всегда и не везде.  Чтобы всегда и везде - это,  пожалуйста,  к  тов. Сталину.

В качестве объяснения можно, конечно, предположить, что все избиратели Дагестана, Северной Осетии или Кемеровской области на время выборов вышли в открытое море (это особенно  актуально для Кемерова)  или  записались в солдаты.  Но это уже  будет немного слишком - в стиле В.Е.Чурова. Кстати, ни Мурманская область, ни Дальний Восток, где действительно есть такие  ТИК  (они на карте выглядят, как мелкие красные пятнышки или точки) в целом  из общего фона не выбиваются. Потому что большая часть ТИК там – нормальные.  С бледным цветом. Как и абсолютное большинство прочих территорий Российской Федерации.

После этого строилась серия аналогичных карт для всех последующих федеральных выборов – думских и президентских. Президентские карты всегда получаются более пестрыми и более красными. По одной фундаментальной причине: меньше альтернатив, и, следовательно, выше монолитность голосования.  По существу, начиная с 1996 года,  вопрос всегда стоял о доверии или недоверии к одному человеку, олицетворяющему действующую власть.   Причем стоял не столько перед избирателем (что бы сам избиратель на этот счет ни думал), сколько перед региональными элитами.  В отличие от рядового избирателя с его наивно-идейными симпатиями или антипатиями, элитам  очень даже было что терять в самом вещественном смысле. Для них каждые выборы - вопрос о конкретном политическом будущем.

В 1996-м  Москва на удивление дружно поддержала  Б. Ельцина,  при странных величинах недействительных и  «против всех».   Поэтому заработала повышенные значения индекса  и красный цвет на карте.  Можно только гадать: то ли москвичи в ту пору все были такие отъявленные демократы, то ли не обошлось без помощи электоральной команды Ю. Лужкова, который  одним из первых  понял и овладел преимуществами   административного ресурса. И к  тому же сумел поставить на правильную лошадь.

В Петербурге  совсем другая картина.  Там голоса разошлись: кто за Явлинского, кто за Лебедя, кто за Ельцина, кто за Зюганова.  Соответственно, и цвет бледнее, без надрыва. А в  целом по стране выходит более пестренькая и менее закономерная картинка: в условиях президентских выборов метод работает менее чутко.  Монолитность голосования «глушит» прочие показатели.  Хотя общие тенденции все равно видны:  Дагестан, Осетия, вообще Северный Кавказ…  Светлые тона в Нечерноземной зоне с ее малой долей сельских избирателей и относительно высокой урбанизацией  и, наоборот, сгущение красных пятен в Черноземной полосе, где доля селян и мелкогородского населения заметно выше. На селе, известно, обеспечить «правильные итоги» с помощью административного ресурса всегда проще.  Москва в этом смысле  очень интересное исключение.  Приполярные регионы, где  жизнь сильно зависит от администрации, тоже демонстрируют растущие значения индекса электоральной управляемости.

Забавный пример дал тогда Дагестан  - естественно, с преобладанием темно-красного цвета.  В первом туре  16 июня 1996 года   республика  обеспечила 63.2%  Г. Зюганову  (с преобладанием в сельских районах) и лишь  28.5%   Б. Ельцину (в основном за счет городов). У местной власти было  две недели, чтобы сообразить, что  она  промахнулась с выбором (во втором туре Ельцин очевидно выигрывал за счет голосов Явлинского и Лебедя)  и  развернуться.  Она успела:  3 июля 1996 года  Ельцин получил уже 53.1%, а у Зюганова осталось лишь 44.3%. Суммарная амплитуда кульбита составила от 34.7% в пользу  Зюганова до 8.8% в пользу Ельцина - итого 43.5% за две недели.

Это был, конечно, всероссийский рекорд гибкости. Характерно, что и в первом, и во втором турах  значения индекса электоральной управляемости были весьма высокими.  Значит,  сначала  местный административный ресурс старательно дул в паруса Зюганова, а через две недели - так же старательно в паруса Ельцина.  Надо, однако, сказать, что даже в Дагестане тогда не наблюдалось  ТИК со 100%  явкой  и  редко случалось голосование за любого из кандидатов  с монолитностью более 80%.   Все это пришло  в электральную практику лишь  в эпоху Путина. 

 

Следующий электоральный цикл - год 1999-й, выборы в Думу. Знакомая картинка. Но есть и новости:  ясно вырисовалась Тува.  Если помните, в 1999-м году в  тройке  лидеров партии «Единство» был тувинец С. Шойгу. Понятно, все тувинские ТИК хором проголосовали с большой явкой и с большим отрывом.  Мы опять не знаем, было ли это плодом  народного энтузиазма или давления региональной администрации. Скорее всего, и то, и другое. Как, вероятно, и в Москве в прошлом цикле.  В любом случае,  удивительная монолитность,  повышенная явка, малое число голосов «против всех» и недействительных бюллетеней – машина добросовестно зафиксировала факты и  показала их на карте. У соседей Тувы тем временем все было не так.  Ближе к «норме», бледнее.

Аналогично с Башкирией, Татарстаном, Ингушетией,  Дагестаном и так далее. Надо напомнить, что содержательная (собственно «политическая») составляющая машину  при расчетах не занимает. В Туве побеждает «Единство» и С.Шойгу  со всеми «электоральными странностями», а в Башкортостане, Татарстане,  Ингушетии точно так же отрывается «Отечество – вся Россия».  Что не удивительно, если учесть, что М. Рахимов, М. Шаймиев и Р. Аушев в те поры были среди лидеров  ОВР.  Административный ресурс и «особая электоральная культура» в разных регионах тогда  давили в разных партийных направлениях,  но с  примерно одинаковой силой. Что и зафиксировано индексом управляемости. Как видим, вырисовывается некоторая географическая закономерность.

Интересно, что тот самый Кемеровский регион, который на предыдущих парламентских выборах столь сильно выделялся, на этот раз никак себя не показал. Избиратели, что ли,  переменились? Нет,  просто А.Тулееву стало без разницы. «Не его» выборы!   Он тогда  не примыкал ни к партии Путина, ни к партии Лужкова-Примакова, ни к партии Зюганова. Стоял над схваткой и размышлял о будущем президентском цикле.  И регион на глазах побледнел, приблизился к «норме».

В целом думские выборы 1999 года  были   если не самыми свободными, то, как минимум,  самыми конкурентными.   Три партии  имели серьезные шансы и вели настоящую борьбу, опираясь на разные типы ресурсов.  КПРФ  - в основном на идеологию, советскую ностальгию. Поддержка регионального административного ресурса из-под нее к этому времени уже стремительно уходила.  «Единство» опиралось  в основном на  СМИ,  ТВ  (включая телекиллера С. Доренко), мощную финансовую поддержку олигархов, часть регионального истеблишмента и избирателей-антикоммунистов, которые остро не хотели возвращения  «совка»  и видели в  Путине удачное сочетание лучших качеств демократа Ельцина и державника Лебедя.  Партия  «Отечество - Вся Россия» опиралась на административный ресурс и популярность входящих в блок губернаторов. Ее идеологию вряд ли кто  сегодня вспомнит.

Не удивительно, что на карте четко выделены темно-красным цветом именно  регионы,  консолидированно поддержавшие ОВР.

Победило, однако, «Единство». 

К президентским выборам 2000 года  картина отстаивается и стабилизируется. Административный ресурс уже научился держать электоральную ситуацию под контролем.  Произошла консолидация элит,  антикремлевский демарш «ОВР» и региональных элит подавлен, Примаков уходит из политики,  Лужков организованно отступает, демонстрируя жесткость и  выторговывая  себе льготные условия «княжения на Москве».  «ОВР»  на почетных условиях вливается в «Единство»; сформировано  сословие «бюрнеса»  - союз бюрократии и бизнеса.  На его основе формируется  такое политическое явление, как «путинский консенсус элит»  (термин Г. Павловского). 

Коммунизм (точнее, советизм), который в середине 90-х еще пользовался мощной поддержкой части  региональных элит, привыкших руководить, распределяя ресурсы  (и не обделяя себя), к рубежу тысячелетий эту поддержку утратил.  Начальники на личном опыте убедились, что при капитализме можно руководить  значительно богаче и интересней.  С тех пор КРПФ становится чисто идейной партией,  опирающейся  только на поддержку верящих ей избирателей и не обладающей значимым  административным ресурсом. Забавным образом коммунисты, десятилетиями строившие внутреннюю (в том числе электоральную) политику на  отрицании «западной демократии» и связанных с ней  равных, конкурентных и честных выборов при свободных СМИ и независимом суде,  сегодня  сильнее всех нуждаются именно в этих институтах.  А противостоит им самый что ни  есть советский принцип: «Не важно, как голосуют, важно, как считают». Только теперь он взят на вооружение не советской, а антисоветской  номенклатурой бюрнеса.

Электоральные проявления упомянутых процессов воочию наблюдаем на картах.  Москва  опять ведет себя  «странно».  Показана необычно высокая для столицы явка,  удивительные данные по недействительным бюллетеням и, главное, рекорд  среди городов по голосованию «против всех» - 5.94%.  С итогами явно что-то не так.   Поддержка В.Путина всего 46.2%  - очевидный провал по сравнению с результатом Ельцина 3 июля 1996-го  (77.3%)  и «отскок» от средних цифр Путина  по стране - в минусовую сторону.

Московская элита демонстрирует новому президенту норов и способность жестко контролировать итоги выборов?  Для торга  об условиях капитуляции дело совсем не лишнее.  Впрочем, если угодно, можно утешать себя рассуждениями о том, что демократически настроенные москвичи сразу раскусили  коварного Путина.  И решили его слегка прокатить при удивительно высокой явке.  Правда, в этом случае придется признать, что столь же дальновидными оказались избиратели Адыгеи (у Путина 44.7%),  Республики Алтай (37.9%),  Бурятии (42.2%),  и Орловской области (45.8%).  Все эти  регионы  отличаются, во-первых, повышенной электоральной управляемостью  и, во-вторых, задержкой в развитии региональных элит.  Прочие уже давно   перестроились под нового президента, бодро поднимаются с колен,  а  эти все  стоят, набычившись, и подпирают  КПРФ. 

Брали бы пример с Дагестана:  обжегшись  на Зюганове в 1996 году, республиканские элиты на этот раз не ударили в грязь лицом и  с первой попытки выкатили Путину аж 81.0%. При привычно высоких прочих параметрах  электоральной управляемости.  На карте, понятно, регион опять выходит красным цветом. Им что Зюганов, что Ельцин, что Путин - избиратель любит  взасос всех по очереди.  Как и Ингушетия, которая сразу  не пожалела новому президенту 85.4%.  То ли еще будет! А вот в Чечне пока еще не полностью наведен  конституционный порядок:  у Путина всего  50.6% при разбросе по ТИК от  20.9%  до 85.5%.   На карте Чечня светленькая. Но это не надолго.   

Питер же, в отличие от лужковской  Москвы,  ведет себя не в пример простодушней и  естественнее.  За «своего» Путина - 62.4%. Но зато явка даже чуть ниже московской при вполне стандартных долях недействительных бюллетеней и голосующих «против всех» (2.48%).  Это вдвое с лишним меньше, чем в Москве. И  практически идеальное совпадение со средней величиной выступающих «против всех» - 2.47%, - рассчитанной для 100 крупнейших городов страны.

Понятно, цвет Петербурга опять светлее, чем у Москвы.

Достоин внимания феномен Кемерова.  В 2000-м,  после перерыва на думских выборах, регион опять всплыл в красном цвете. Ответ на поверхности: в этом цикле А. Тулеев выдвинулся в президенты.  И, хоть на чужих территориях лавров не стяжал, из своей выдавил все, что мог.  С помощью все того же инструментария.  Повторим:  избиратели этого типа, условно говоря, шахтеры, промышленные рабочие Кузбасса и юга Сибири,  живут не только в Кемеровской области.  Но показатели электоральной сплоченности, стоит выйти за пределы подконтрольной Тулееву административной зоны, колом идут вниз.  По стране в  целом Тулеев набрал 2.95%, а в «своих»  Прокопьевске,  Кемерове и Новокузнецке – соответственно,  57.8%,  52.8% и 47.3%.  В среднем по области - 51.6%.  Вдвое больше Путина (25.01%).

Татарстан, Башкортостан, Мордовия, некоторые другие республики и автономные округа на «северах» в смысле  индексов электоральной управляемости ведут себя примерно так же, хотя конкретные политические симпатии там могут крутиться как флюгер.  Но всегда с одним правилом: туда, куда сегодня кажется правильным местным элитам.

С Северным Кавказом тоже все привычно и понятно. Но в целом основная  часть страны выдержана в умерено-светлых тонах. То есть  более-менее в общем ряду:  где-то больше у Путина, где-то (уже весьма редко) у Зюганова.  Полного беспредела не наблюдается.

Дальше карты можно просто листать, убеждаясь в устойчивости  географического каркаса «особой электоральной культуры».  Всегда выделяется Кавказ, всегда Южный Урал с соседним Поволжьем, все чаще нефтегазовый Север и  Чукотка имени  Р. Абрамовича.  Которого в самом деле там искренне любят и изо всех сил поддерживают.  Что, собственно говоря, красный на карте и демонстрирует.  Еще раз подчеркнем, статистический метод не может юридически строго объяснить, в результате чего появляются «электоральные странности».  То ли от  любви народной,  то ли от еще большей любви электоральных начальников. 

Вероятнее всего  - от обеих причин. Но «флюгерность» - сегодня за одного, завтра с такой статистически выраженной страстью за другого -  все же заставляет склониться  к мысли о преобладающей роли административного ресурса.  Прошу заметить - не везде, а только на территориях, которые компьютер закрасил красным цветом.  В остальных российских землях дело идет ни шатко, ни валко. Нельзя сказать, что идеально, но все-таки и не по ингушско-дагестанским стандартам.

В 2007 году проблема счета  усложняется, потому что убрали такую вредную для начальства графу, как «против всех». Пришлось немного менять программу.  Но принцип остался прежним.  Северный Кавказ все равно выделяется,  опять Южный Урал и Поволжье (Башкортостан, Татарстан, Чувашия, Мордовия).  Снова фрагментами юг Сибири и северные нефтегазовые регионы. С 2007 года  административный ресурс стал действовать чуть умнее. Перестал гнаться за формальными цифрами явки. Понял, что политически верного результата можно добиться и наоборот, при  пониженной активности избирателей.   Поэтому на картах появился синий цвет.

Отныне в некоторых случаях регионы с «особой электоральной культурой» по-прежнему дают странно  высокий  процент  «за»  с высокой явкой.  А в некоторых (где начальство поумнее), наоборот:  у нужного кандидата поддержка странно высока, а явка, наоборот, показана на удивление низкая.

В самом деле: чем ниже явка, тем меньшим объемом «управляемого электората» можно поправить дело и  обеспечить нужный итог.   Например, приходят на выборы всего 100 избирателей, и все голосуют «неправильно».  Но мы-то хитрые!  У нас в засаде  стоит  рота солдат ровно такой же численности.  Хлоп - и вот уже явка 200 человек и  50%  за «кого надо». Дешево и сердито.

Исходя из этих вполне здравых соображений,  электоральная администрация загодя инициировала  отмену необходимого  минимума явки. И  теперь чувствует себя замечательно.  А наш компьютер в результате в дополнение к темно-красным полигонам стал рисовать небесно-голубые.  Так выделяются ТИК, где при прочих электоральных странностях фиксируется отскок явки не вверх, а вниз.   Здесь опять впереди всех Москва: все-таки действительно неглупые люди руководят процессом в столице;  ловят юридические новации на лету и тут же пускают в дело.   Но  и Питер, наконец, подтянулся к передовому опыту. 

Однако  в абсолютном большинстве электорально управляемых ТИК люди предпочитают работать по старинке.  Уж как привыкли рисовать высокую явку, так и рисуют.  Чтобы не запутаться.

Год 2008-й,  президентские выборы. Обратите внимание на Москву. В целом по-прежнему индекс электоральной управляемости повышен, но не до максимума. При этом город как бы разделяется надвое.  В менее престижных городских районах на юге и юго-востоке  по-прежнему встречаются  ТИК с повышенной явкой. А север, северо-запад и юго-запад (старо-элитные районы)  чаще склоняется к синим цветам.  Но в обоих случаях  интенсивность цвета показывает, что есть ТИК с некоторыми «странностями» в поведении. 

Самый центр, что интересно, странностей не желает демонстрировать.  Оно и понятно: здесь голосование достаточно прозрачно, люди живут в основном образованные, знающие свои права и не стесняющиеся ими пользоваться. Так что случаев явно «управляемого голосования» здесь немного. И начальство не хочет рисковать попусту, и избиратели не очень-то готовы проглотить любой фальшак. К тому же именно «элитные» москвичи  на самом деле  демонстрируют выраженное расхождение в мнениях:   в одной семье старшее поколение может быть твердо коммунистическим, а младшее столь же твердо «яблочным».  В любом случае, по сравнению с другими районами города, налицо дефицит монолитности.

А вот с приближением к периферии  города  «странные» ТИК встречаются все чаще. Но это уже микрогеография и  совершенно особая тема для исследования. Пока важно зафиксировать, что Москва  внутри себя электорально неоднородна.  Есть районы с невысоким индексом управляемости, а есть - напротив. Последние тяготеют к окраинам, где трудней обеспечить партийный и общественный  контроль за подсчетом голосов. Городская власть научилась настолько гибко оперировать административным ресурсом, что успешно получает нужный  результат как при пониженной, так и при повышенной явке. Питер же опять демонстрирует некоторую сдержанность и  мало отклоняется от средних по стране цифр.

При взгляде в целом на карту 2008 года  бросаются в глаза две вещи.  Во-первых, все та же устойчивость географического каркаса: Кавказ, Урал-Поволжье,  фрагменты автономных округов на Севере и в Сибири.  Значимость административного фактора настолько велика, что  в большом красном пятне на юге Урала (Башкирия, далее к западу смыкающаяся с Татарстаном и пр.) можно заметить  вторгающийся в него справа (с востока) маленький сине-желтый  аппендикс. Это  кусок соседней Челябинской области, по прихоти Административно-территориального деления  углубившейся в тело республики Башкортостан. 

Так выходит, что  все ТИК Башкортостана вокруг темно-красные, но этот фрагмент  челябинской земли упрямо демонстрирует сходство со среднероссийской «нормой».   Население, в принципе, давно и довольно существенно перемешалось, а административные права - нет. И вот результат: челябинские голосуют  «как все», а Башкортостан - как зона  повышенной электоральной управляемости.   Перемена происходит при пересечении административной границы.

В данном случае не обойтись все же без социокультурных коннотаций. Ведь граждане и элиты республики принимают такие итоги голосования? Принимают.  Они что, не знают, как это делается?  Знают.  Но молчат.  Суды и ТВ не возмущаются? Не возмущаются.  Стало быть, такова эмпирически зафиксированная в статистике норма жизни.  В Челябинской области одна, в Башкортостане - другая.  Электоральная статистика только фиксирует этот в, общем-то, тривиальный факт. Ну и еще позволяет как-то измерить глубину расхождений.  И еще - косвенно  - она свидетельствует,  что выборы в России все-таки имеют смысл. 

Когда говорят, что, мол, все схвачено, все куплено, задушено  и  продано  - это неверно.  В чисто научном смысле неверно.  Да, схвачено,  куплено, задушено, но -  не все. И не везде одинаково.  В этом и прелесть. Страна, как политическая и социокультурная реальность, сложнее и интереснее, чем кажется забубенным  пропагандистам  с того или этого фланга.  Она - живая. Хотя, надо честно признать, жизнь эта не совсем человеческая.

А -  какая?  Так вот мы и пытаемся  разобраться.  Как умеем.

Реальность Она может нравиться или не нравиться  -  как климат.  Только из-за нелюбви к морозам не следует разбивать термометр.

Вторая важная новость на карте - красным цветом стыда  залилась Тюменская область.  Это к востоку (направо) от Челябинской.  До 2007-го она была такой же, как  соседи.  Не выделялась. Но стоило бывшему губернатору этой земли г-ну Собянину  прийти на руководящий пост в президентской администрации, как область стала выдавать фантастически массированные электоральные результаты в поддержку В. Путина и его партии. 

Умеем мы все-таки быть благодарными, правда?

Прямо как в Дагестане. Вообще, по сравнению с   «лихими девяностыми»  европейская модель голосования все очевиднее отступает перед азиатской.  Некоторые с удовлетворением называют это  возвращением к истокам.

Наглядный пример того, как это делается на практике. Перед вами  протокол Докузпаринской ТИК Дагестана 2003 года. Это первый и  на ту пору единственный протокол такого рода.  До 2003 года таких не было.  Ни в Дагестане, ни где-либо еще.   

Маленький Докузпаринский район расположен в горах на юге республики. Самая глухая провинция в  одной из самых «особых» в  электоральном смысле  республик. В районе  всего 10 избирательных  участков общей численностью  8881 человек. Удивительно, но из 40 с лишним зарегистрированных партий только три получили  здесь значимое число голосов. Это  «Единая Россия», КПРФ и СПС. Недействительных бюллетеней ноль, за ЛДПР, за «Яблоко», за все  остальные партии  тоже   ноль, «против всех» ноль и только три партии с каким-то результатом в виде натуральных чисел.  С каким же  именно результатом?

А вот пожалуйста - в пересчете на проценты. Единая Россия по всем участкам имеет ровно  80% плюс-минус сотые доли, КПРФ - 15%, СПС - 5%.  Чтобы было понятно, напомним, что тогда порог прохождения в Думу был как раз 5%. 

Можно сколько угодно рассуждать про горские традиции, уважение к старейшинам.  Но здесь предельно очевидно, что  начальники просто взяли калькулятор, разделили общее число избирателей в пропорции 80/15/5 и потом вписали числа в протокол. Колебания в сотых долях - естественное следствие округления при переходах с уровня участковых комиссий на уровень ТИК.   И все.

Интерпретировать такой протокол каждый может, как ему угодно.  Наше дело зафиксировать «странность» и оценить ее количественно. В рамках избранной методики компьютер бесстрастно отметит  максимальный отскок от «нормы» вниз  по недействительным бюллетеням (ниже нуля не бывает),  максимальный отскок по параметру «против всех», поразительно высокую явку, поразительно высокую монолитность голосования. И в итоге присвоит Докузпаринской ТИК очень высокий индекс электоральной управляемости.   Не обязательно максимальный: если бы «Единая Россия»  имела здесь не 80, а, скажем,  95%,  то величина индекса поднялась бы еще выше за счет  показателей монолитности.

Докузпаринский ТИК - первый и единственный пример столь откровенных  и тупых манипуляций  с  начала периода наблюдений.   Но никак не последний.  К настоящему времени подобные протоколы по участкам насчитываются  десятками и сотнями.  В 2003 году  электоральные администраторы этой единичной сводки стыдились,  старались не упустить в прессу,  высказывались между собой в стиле: «Ну, в семье не без урода…».  Но с  тех пор ситуация поменялась - и  техническом, и в нравственном смысле.

Такими протоколами сегодня чуть ли не гордятся.  Их число  быстро увеличивается. Они выходят из захолустья и обозначают свое присутствие не только в зонах традиционно высокой электоральной управляемости, но уже  в Тюменской области и даже в Подмосковье.   Их  почти в открытую рассматривают как признак правильной организации дела и растущей «всенародной поддержки».

В качестве свежего примера - протокол  Чегемской ТИК из Кабардино-Балкарии. Это уже не федеральные, а региональные выборы. Но суть та же.  40 тыс. человек на 18 избирательных участках проголосовали как по ниточке, с одинаковой явкой и практически одинаковыми итогами. Если что и стоит отметить, то лишь хирургическую точность, которая позволила коммунистам еле-еле (+ 0.02%) перевалить  через 7% порог в республиканский парламент. А жириновцам столь же аккуратно переползти через порог не    позволили    (- 0.05%).  Еще, конечно, умиляет абсолютное совпадение числа избирателей с числом  бюллетеней. 

Естественно, возникает желание проследить изменение числа ТИК с максимально высокими показателями индекса  за всю историю наблюдений.

По оси ординат - число ТИК с показателями индекса более 4500 (они были показаны темно-красным цветом на картах).  По оси абсцисс - последовательность федеральных избирательных кампаний.  Процесс очевидно колебательный, из-за специфики метода.  Уже говорилось, что во время президентских выборов индекс подскакивает из-за растущей  монолитности голосований и уменьшения альтернативности.  Наверное, играет свою роль и повышенная мобилизация/заинтересованность региональных элит - трудно точно сказать. 

Так или иначе - на президентских выборах очевидные пики.  За исключением цикла 2000 года, когда административный ресурс еще не совсем построился под «путинский консенсус» и не очень понимал, на кого работать.  Настолько не понимал, что думские выборы 2003 года  дали даже более  мобилизованную картину. Тогда  электоральные начальники на местах уже воспрянули духом, поняли, куда дует ветер, и, засучив рукава, принялись за работу.  Не случайно именно в 2003-м  появился первый протокол «докузпаринского» типа.

         Но в целом для думских  выборов характерно относительное  снижение числа «управляемых» ТИК. Голоса расходятся по разным  корзинам, мотивация у регионального начальства не такая мощная - словом, электоральная картина более раскрепощенная. Рискну сказать - более свободная.  Вспомнив карты,  отметим, что на президентских выборах красный цвет расползается по всей стране, а на думских все-таки обычно тяготеет к сравнительно небольшому числу территорий с «особой электоральной культурой». Опять же, за исключением 2000 года.  Перелом тысячелетий в России  совпал с переломом электоральных свобод. А точнее - электоральной конкуренции элитных групп.

         Потом  тенденция пошла под гору, а наш график - в гору.

Очевидно,  что волнообразные колебания идут на фоне общего роста числа «управляемых» ТИК.   Если в 1995 году в стране  396 ТИК из  2750 отличались очень высокими индексами электоральной управляемости, то к 2007-му таких  уже 951.  Рост - более чем в два раза. 

Напомню, что индекс рассчитывается по сравнению с  общероссийской «нормой», которая, понятно, тоже меняется от выборов к выборам. Поскольку «норма» выступает эталоном, ее саму сравнить уже не с чем. Следовательно, мы не можем сказать  (вообще-то можем, но для этого потребуютсся более замысловатые и менее  ясные расчеты с большим количеством допущений),  как эволюционируют содержание  и качество «нормы» от выборов к выборам.   В общем, пока она остается для нас «черным ящиком» - в ней спрятан некоторый объем манипуляций, но каков он,  судить не беремся.  

Удивительно, но  даже в сравнении с такой   не до конца понятной «нормой» мы наблюдаем рост числа  «странных» территорий.   Почему?  Видимо, потому, что  зоны «особой электоральной культуры» составляют на теле страны все-таки  заведомое меньшинство. По крайней мере, пока.  Следовательно, при расчете «нормы» их  вклад относительно невелик, и он по закону больших чисел размывается среди более вменяемых данных, поступающих с «нормальных» территорий.   Значит, отскоки  «особых» ТИК  от «нормы»  сохраняют смысловую нагрузку, а  «норма» все-таки остается сравнительно нормальной. Прощу прощения за тавтологию.

Отсюда,  кстати,  нетривиальный  вывод.   При увеличении числа «особых» ТИК  понятие «нормы» должно бы деградировать.   «Особость» и сделается «нормой» - как то было в СССР. Но ведь этого не происходит!  Сохраняется какое-то  достаточно большое (более половины!) число ТИК, по неведомым нам причинам не желающих принимать «особые» правила и считающих голоса более-менее честно. Только благодаря их незаметной, но твердой позиции мы  еще  имеем возможность рассчитывать «норму» и, следовательно, вычислять индексы отклонения от нормы.

То есть система комиссий внутри себя как-то сопротивляется!  Хочет сохраниться по эту сторону приличий.  Остается только снять шапку перед  неизвестными членами избирательных комиссий разного уровня,  которые вопреки верховному тренду все-таки решаются писать в протоколах то,  что должно быть по закону. Ну, или почти то…

Это опять реальное проявление того, что называется социокультурным  фоном. Где-то он допускает и даже предопределяет электоральные манипуляции, а где-то их затрудняет. Местами даже делает невозможными.   То, что средне-российский «фон» способен к сопротивлению - пусть пассивному и ограниченному! -  большая  и  неожиданная новость. И даже повод  для гордости.  Вот только держаться «фону» все труднее.   

А мы-то с вами  чем ему помогли?  Тем, что  ради красного словца участие в «таких» выборах  называли соучастием?  

Тем временем, если взять в расчет последние президентские выборные циклы, количество «особых»  ТИК уже колеблется около отметки 1500, т.е. достигло половины от общего числа по стране. Печально.

 

КОИБ

В 2008 году на президентских выборах в Москве на 31% участков работали так называемые КОИБ: комплексы по обработке избирательных бюллетеней. Проще говоря,  сканеры. Избиратель запускает бюллетень в сканер, тот фиксирует, в каком окошке поставлена галочка, запоминает и по итогам дня  выдает электронный протокол.

Электронику, конечно,  тоже можно обмануть. Но - труднее. Вмешаться в код - заведомо квалификации не хватает. Поэтому самый обычный вариант -  кому-то из доверенных членов комиссии поручают пропустить через сканер  сотню-другую «правильно» заполненных бюллетеней.  Тоже, конечно нелегко.  Одно дело в обычную урну  или прямо при подсчете вбросить  пачку бумаги, и совсем другое -  стоять у сканера и с глупой улыбкой скармливать ему фальсификат по листочку. Пока другие отводят глаза.  Противно  и  рискованно. Но иначе он, каналья, не проглотит.  Если же будет существенное расхождение между «ручным» протоколом и  электронным, -  скандал.

Тяжела ты,  женская долюшка члена избирательной комиссии!

Поэтому в избирательных комиссиях сканеры недолюбливают. Особенно в зонах «особой электоральной культуры». Сотрудники Центра информатизации при ЦИК,  обслуживающие эти сканеры  на местах, мне рассказывали, что в Дагестане наиболее технически грамотные и  гуманные комиссии просто выдергивали вилку из розетки, после чего составляли акт о технической неготовности устройства. И писали себе протоколы  со спокойной душой,  как умели. 

Но были и менее грамотные, более эмоциональные комиссии. Особенно, если с женщинами в руководящем составе. Потому что эмансипация.   Так те просто  лили в проклятую машину  кипяток из чайника. Чтобы враг уже никогда не поднялся. Как жена Али-Бабы кипящее масло в кувшины, где прячутся сорок разбойников.  Такую личную неприязнь к потерпевшим механизмам  эти женщины  испытывали - просто кушать не могли.

И, в общем, есть за что.

Даже в Москве, где  размах манипуляций еще далек от дагестанского,  участки со сканерами показали существенные отличия  от средних по городу. 

С точки зрения социолога, треть избирательных участков - невероятно репрезентативная выборка. Примерно полтора миллиона человек. Если рассматривать весь город как генеральную совокупность, а участки с КОИБ как гигантскую выборку из этой совокупности,  то не надо расчетов, чтобы понять, что цифры должны совпадать идеально.   Если есть различия хотя бы в долю процента, то они уже статистически значимы, потому что при таком объеме выборки  не могут быть списаны на случайные колебания.

         Меж тем на практике, когда мы сравнили «Москву с КОИБ»  и «Москву без КОИБ», выяснилось, что результаты расходятся на целые проценты.  И  «Москва без КОИБ» по странному стечению обстоятельств всегда  уклоняется в «правильную» сторону по всем параметрам.  Явка выше, поддержка Д. Медведева больше, недействительных  бюллетеней меньше…

          Несложно пересчитать итоги, предположив, что вся Москва была бы оснащена этими устройствами. Явка в  «Москве с электронными протоколами»  получилась  бы   заметно меньше, чем было объявлено: не 4.6 млн. избирателей, а всего около 4 млн.   Из протоколов исчезло бы ни много, ни мало  655 000 «лишних» голосов. 

Столь же несложно вычислить и внутреннюю  структуру этого странного «навеса» из голосов, который  возник благодаря тому, что не везде в Москве административный восторг при подсчете сдерживался электронными контролерами. Результаты  представлены в табличке.  Абсолютное большинство из «навеса» принадлежит Д.Медведеву. Это значит, вброс мимо КОИБ шел целиком в его пользу. Но, кроме этого,  шло и небольшое перераспределение.   Если бы КОИБ стоял на каждом участке, Зюганов набрал бы на 35000  голосов больше,  Жириновский на 17000,  Богданов на 10000.  А так  они  перешли  в  графу Медведева.  В общем, не слишком много:  в сумме  примерно 60 000 голосов из 655 000 голосов «навеса».  

То есть  реальная практика подведения итогов на участках без КОИБ заключалась  примерно на 90% в приписке или вбросе  «кому надо» несуществующих голосов и только на 10%  в  перераспределении в его пользу голосов  реально существующих.

Как еще можно объяснить статистически  достоверные расхождения между «Москвой с КОИБ» и «Москвой без КОИБ»,  я не знаю.

Статистика строго показывает, что  мы имеем дело не с  одной  большой генеральной совокупностью («Москва целиком»), из которой сделана  произвольная немаленькая выборка («Москва с КОИБ»), а с явлением иной природы.  Избирательский корпус города как бы распадается на две генеральные совокупности: те, которые голосуют с КОИБ,  и те которые голосуют без  КОИБ.  Между этими совокупностями значимые, с точки зрения статистики, расхождения, которые не могут быть объяснены случайными причинами.

Надо  иметь в виду, что КОИБ вовсе не панацея от манипуляций.  Во-первых, как уже было сказано, в него при некотором минимуме терпения и бесстыдства тоже можно напихать фальсифицированных бюллетеней. Во-вторых (и это важнее),  на участке рядом с КОИБ, как правило, стоят и урны для обычного голосования.  Из того разумного  соображения, что сканеры не всем избирателям по сердцу и кто-то может захотеть проголосовать по старинке. Ну, правда: мало ли, человек электричества боится. 

С другой стороны, это создает блестящую возможность объехать  глупую машину на кривой козе: пусть она себе считает, как считает - благо железная.  А мы будем себе считать бюллетени из обычных избирательных ящиков так, как нам удобнее. А потом составим общий протокол, где, например, электронные урны дали явку в 40%, а обычные - 70%.  Видимо, потому что электронных урн добрые  люди опасаются…

С точки зрения статистики это будет означать, что  финальная явка по участку окажется меньше 70%, но заметно больше 40% и от соседнего участка, где сканеры  жизни не портили, наш  результат будет отличаться не так уж драматично. 

С научных  позиций было бы интересно сравнить, насколько расходятся «электронная»  и «обычная»  составляющие общего протокола на участке, где рядом с обычными урнами трудился сканер.  Но вот этого нам уж точно не позволят - скажите спасибо, что финальные протоколы по участкам публикуют!

Значит, остается  предупредить читателя, что  в статистической  совокупности «Москва с КОИБ»  доля сканеров на самом деле  ограничена и размыта за счет преобладания  на участках обычных урн.  Не будь их,  расхождения  между двумя совокупностями  были бы  значительно больше. 

Отсюда - стратегический маневр  для электоральных администраторов прост и очевиден: не надо лихорадочно сочинять, что, де, сканеры «морально устарели» и их следует списать в утиль.  Не надо выдумывать, что   они «не обеспечивают экранирования» (от чего экранирование? - бог весть).  Не надо даже лить в них кипяток.   Достаточно всего лишь сделать так, чтобы на один сканер на участке приходилось три-четыре  (а лучше пять-шесть!)  обычных ящиков для голосования.  И все будет ОК! 

Воля и труд человека дивные дива творят.

Теперь - пример региональных выборов в той же Москве в октябре 2009 года.  В городе 3274 участка. На них естественно,  зарегистрирована разная явка.  Есть такие,  где она составила всего 20-22%. Например, три участка,  где голосовали большие начальники, а именно Путин, Медведев и Лужков (в Гагаринском, Тверском районах и в Раменках). Средняя по этим участкам   явка - всего 22%.  Причем на  участке, где голосовал премьер Путин,  коммунисты набрали больше, чем «Единая Россия». В старые добрые времена такую избирательную комиссию немедленно приняли бы на нары за саботаж и политическую провокацию против народного строя. А сейчас - ничего. Люди всего-навсего честно подсчитали голоса и правильно составили протокол. Потому что когда кругом начальство, журналисты, наблюдатели - как-то неловко фальсифицировать.

Как проголосовали, так проголосовали - уж не взыщите. 

Это важно, потому что дает своего рода эталон и зацепку: на участках с начальниками, видимо, результаты  не редактировали.  Как минимум,  явку не подтягивали: так и осталась около 22%.  Значит, и соотношение голосов существенно не  могли поменять: коли нет серьезного вброса или приписки, откуда  взяться  переменам в  партийных результатах?   Только если перераспределять. А этого делать  электоральные администраторы сильно не любят - мороки много, большой риск запутаться в цифрах, а главное - вы не поверите - как-то стыдно.  Тем паче, на элитных участках. 

Одно дело -  всунуть побыстрому пачку «правильно» заполненных  бюллетеней и забыть.  Вроде как не украл, а просто помог хорошим людям.  И совсем другое  - сидеть,   отбирать у одного, передавать другому, мусолить карандаш,  «двадцать процентов долой, два на ум пошло…»  Нет, нехорошо.  Неприятно.  Не по-гвардейски.

С другой стороны,  в среднем по Москве  явку показали в  36.5%.   Примерно на 10-15% больше нашего элитного эталона.  Значит, откуда-то взялись эти дополнительные проценты. Откуда?

Понятное дело, оттуда, где контроль послабее, а публика (в том числе в избирательных комиссиях)  попроще. Не имеет вредной  привычки права качать.

Давайте проверим эту рабочую гипотезу. Сгруппируем участки по показателю явки.  На табличке видно: где зарегистрированная явка меньше 25%, там «Единая Россия» набрала менее  50%,  КПРФ около 20%, ЛДПР 9, «Справедливая  Россия» 7, Яблоко 7.6.  Таких участков в Москве 588 - примерно каждый пятый.  Если бы  по всей Москве явка сохранилась на этом уровне, в Мосгордуме было бы пять партий, преодолевших барьер в  7%.

Но в Москве были и участки, где  явка превысила 45%.   Их  число 831.  На них «ЕдРо» получила, если округляя,  74% , КПРФ - 9% , ЛДПР - 5%  и так далее. Чем выше явка, тем больше голосов за «Единую Россию».   Или, по-другому говоря,  после уровня в 25% практически  весь прирост явки обеспечивается бюллетенями, поданными в пользу «Единой России».  Доля прочих партий, понятно,  при этом размывается и они, кроме коммунистов, сползают под порог в 7%. 

Каким образом электоральная администрация обеспечила столь монолитное голосование  на уровне явки свыше 25%, мы можем только догадываться.  Хотя, конечно, не бином Ньютона.   До 25% одна структура электоральных предпочтений, после 25% - совсем другая. И чем дальше, тем больше.

Для сравнения  приведены также данные  независимого расчета очень квалифицированного специалиста по электоральной статистике Сергея Шпилькина, который пользовался другим, более строгим и точным методом корреляционного  анализа для изучения этого же загадочного феномена. Если мы по-крестьянски, на глазок, для простоты и наглядности,  заранее разделили участки на группы по явке, и потому наш анализ не может быть  детальнее выделенных градаций,  то он брал весь массив данных целиком сверху донизу и считал связи между явкой и поддержкой партий.   Эта процедура строже, и потому позволяет корректней поймать  точку на графике явки, после которой «Единая Россия» вдруг воспаряет над своим «нормальным» уровнем и начинает неудержимо отрываться от конкурентов.

Эта точка у него находится на уровне 22%.  У нас, в силу менее строго подхода,  она зажата между 20 и 25%. У него «нормальный» уровень поддержки «ЕР»  фиксируется как 46%.  У нас - как  «менее 49.7%». 

Ну и что тут сказать?  Выборы и электоральная статистика уже тем хороши, что они существуют.  Если есть некоторый достаточно обширный массив данных, то в нем, как ни виляй умищем, все равно всех концов не спрячешь. Признаки манипуляций все равно останутся не здесь, так там. Реальная средняя явка в Москве была не более 25%  Благодаря расчетам С. Шпилькина можем сказать точнее: 22%.  Реальная  поддержка «ЕР» - менее 50%.  По Шпилькину - 46%.   Остальное - от лукавого. 

Следовательно, в рамках проведенных расчетов,  официальная явка (35.6%)  раздута примерно на одну треть. И, поскольку она раздута практически целиком за счет голосов, приписанных «Единой России», на треть  же раздута поддержка этой партии. Вместо официально показанных 66.3% ее результат был где-то между 45 и 50%.

Никогда прежде  в Москве (за исключением советских времен, само собой)   манипуляций такого масштаба не наблюдалось.  Хотя красный цвет на представленных ранее картах говорит, что она  долго и упорно, не считаясь с потерями,  шла к этим блистательным результатам.

И вот пришла.  Спасибо. Благодаря ей мы научились довольно точно  оценивать масштабы вмешательства административного ресурса в  подсчет голосов. 

 

Настала пора  сделать некоторые выводы

1. Российское политическое пространство весьма неоднородно. На общем  фоне четко выделяются устойчивые  зоны «особой электоральной культуры»,  проявляющие себя от выборов к выборам.   При этом клише насчет того, что во всех республиках всегда считают  «особо»  эмпирическими данными не подтверждается: действительность сложнее.  Такие республики как  Карелия, Коми, Удмуртия, Хакасия редко выделяются по индексу электоральной управляемости.  В то же время такие русские области как Кемеровская и Орловская, а также город Москва (!)   попадают  в верхнюю двадцатку регионов, где с 1995 по 2008 год  наиболее ярко проявлялась деятельность административного ресурса.

В топ-10 за весь период наблюдения  входят Ингушетия, Дагестан, Тыва, Татарстан, Мордовия, Кабардино-Балкария, Северная Осетия, Башкортостан,  Орловская область, Чукотский АО. 

Чеченская республика  отсутствует в списке не по недосмотру, а потому что участвовала не во всех федеральных  выборах.

2. За последние  два цикла  зона  высоких значений индекса электоральной управляемости заметно расширилась.  Число ТИК с высокими показателями электоральной управляемости выросло более чем вдвое.   Административный ресурс действует безнаказанней и смелей, подчинив своему влиянию «большую» Тюменскую область, существенную часть северных автономных округов и некоторые другие регионы. 

3. Нарастающий масштаб фальсификаций стал фактом общественного мнения.  Институт выборов быстро дискредитируется.  Это опасно.  В случае массового разочарования политическим и экономическим курсом выход из социального тупика с помощью утративших доверие электоральных  процедур едва ли возможен.  Альтернативные выходы ведут либо к гражданскому конфликту, либо к бесперспективной диктатуре туркменбашинско-лукашенковского образца.

4. Власть в ситуации цугцванга.  Без допинга в виде фальсификаций она уже не может показывать  нужный результат.  Переход к честному подсчету означает  падение рейтинга минимум на треть.  Попытки и дальше бежать на допинге  в условиях информационной прозрачности и  массового осознания  фальсификаций  означают грандиозный скандал.  Выборы даже в их сегодняшнем кастрированном виде представляют системную проблему для  путинской номенклатуры.  Не зря она учится их проводить при минимизации явки.

5. Уже поэтому, вопреки широко распространенному максималистскому заблуждению, выборы  имеют смысл. Во-первых,  даже при фальсификации на одну треть, остается еще две трети.  Их что, выкинуть?   Во-вторых, все равно нет вменяемой альтернативы.  В-третьих,  если не выборы,  то какие еще у общества есть механизмы мирного влияния?  Сегодня мы хотя бы имеем опубликованные цифры для критического анализа и реальную политическую практику, которую можно обсуждать,  выдвигать судебные иски и претензии. Без этого было бы лучше?

В стремлении дискредитировать и отменить выборы или  то, что от них  осталось,  совпадают крайние сторонники и крайние противники путинской  системы.

6. Исходя из десятилетнего  опыта наблюдения  за путинской политической манерой, есть смысл ожидать очередного рефлекторного рывка в  туркменбашинском направлении. Возможно, под лозунгом «Кому нужны эти выборы после того,  что с ними сделали?!»   Широкие народные массы откликнутся с пониманием.  Следует ли думающей части общества  откликаться  аналогичным образом?

7. Наконец, необходимо иметь в виду, что  «полная демократизация», учитывая глубокую  социокультурную неоднородность электорального поля России, ведет к неприемлемым  рискам  территориального распада, причем отнюдь не по демократическому шаблону. Истинно свободные выборы во многих регионах Северного Кавказа могут закончиться вооруженной диктатурой самого лютого из местных князьков с последующим  поражением в правах наиболее образованной,  европеизированной и демократически мыслящей части населения. Тому примером Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан и некоторые другие постсоветские  территории.

Готова ли власть или «демократическая общественность»  принять на себя ответственность за эти риски?  И вообще, что вы думаете насчет свободных выборов в Афганистане?

Представляется, что единственный  рациональный выход -   систематически  бороться за восстановление института выборов,  критиковать и взаимодействовать с властью на этот счет. Защищать их от системной дискредитации. Разумных альтернатив не вижу.

 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Дмитрий Борисович. Очень интересный и глубокий анализ. На всякий случай, замечу, что сторонников отмены выборов, насколько знаю, в этой аудитории нет. Что касается «полной демократизации», то я лично подразумеваю под ней не возвращение к выборности глав регионов, т.е. к практике 90-х, а демократизацию федерального центра, которая в 90-е остановилась на полпути, а потом была свернута вообще.

А теперь, как и договаривались, познакомимся с реакцией на октябрьские выборы  населения. Лев Дмитриевич, пожалуйста.

 

Лев Гудков (директор Аналитического центра Юрия Левады):

«Нет сомнения в том, что октябрьские выборы усугубили и без того крайне недоверчивое отношение к выборам населения»

Отношение людей к этой  выборной кампании  отличалось почти полным отсутствием интереса и  низкой оценкой  ее значимости. Если говорить о России в целом, то лишь 26% россиян (сентябрь 2009 года) полагали, что предстоящие выборы будут «важным событием» для страны, а 56% считали их не заслуживающим внимания мероприятием власти. Поскольку, как они полагали, результаты голосования не  окажут какого-либо влияния на политическую или экономическую ситуацию в тех местах, где  живут респонденты. Это свидетельствует о том, что сложилось устойчивое массовое представление: депутаты местных законодательных собраний  заняты делами, не имеющими отношения к повседневным нуждам и проблемам жителей. Показательно, что в Москве, при низкой оценке деятельности нынешней городской Думы,  67% опрошенных не могли назвать ни одной фамилии своих депутатов.

Вместе с тем, как мне представляется, такая реакция общества  была  и результатом  сознательной кампании по снижению значимости выборов, тактики «непривлечения внимания» к этому событию. Для того, чтобы (при отмененном пороге явки) на избирательные участки пришли только «свои», т.е. те, кто поддерживает партию власти или является объектом административного принуждения. А  это, понятно, бюджетники – люди, зависимые по административной линии от своего начальства, которое, в свою очередь, зависит  от региональных властей, командующих парадом. В Москве это дало соответствующие плоды: «внимательно» следили за ходом избирательной кампании всего 4% опрошенных, а 55% - не интересовались ни программами партий, ни выступлениями кандидатов. Если же говорить о 4% «внимательно следящих», то это, главным образом, активные сторонники оппозиции. Они полагали, что выборы будут проводиться под прессингом властей, а потому и проявляли повышенный интерес ко всей поступающей информации.

Предвыборный опрос москвичей дал довольно точную картину последующих официально объявленных результатов голосования,  но… при условии вброса 420000 бюллетеней за «Единую Россию»…

 

Евгений Ясин (президент Фонда «Либеральная миссия»):

Оказывается, можно заранее предсказать, сколько надо вбросить, чтобы получилось…

 

Лев Гудков:

Чтобы получить такие результаты, надо взять за базу расчета предшествующие данные голосования, скажем, на выборах 2005 года, и накинуть столько, сколько представляется «политически обоснованным» и приличным. И - представить  требуемые нормативные показатели.

Наши расчеты получены при условии явки 27-29%, а не 35.5%, как объявил Центризбирком. Это тот предел явки, который можно было предвидеть, если исходить из  данных опроса и  расчетов, сделанных на основе анализа предшествующих избирательных кампаний. При сравнении полученных результатов предвыборного опроса с более ранними трендами,  у нас получалось, что  наиболее вероятная явка составит 23-25%,  а максимум - 29%. В этом диапазоне явки картина распределения голосов не меняется. Соответственно, разрыв между прогнозируемой на основании опроса явкой и явкой, официально объявленной, образует ресурс фальсификации и приписок.

Как же эти фальсификации и приписки, если судить по нашим данным, сказались на распределении голосов?

Первый послевыборный опрос, проведенный 19 октября,  дал несколько иные цифры, чем предвыборный. Мы получили и немножко иную мотивацию участия в голосовании. Так обычно и происходит на выборах: мотивы действий тех, кто собирается участвовать в них, не совсем совпадают с мотивами тех, кто реально голосовал или чьи голоса тем или иным образом использованы на выборах. Хотя бы потому, что многие голосуют за всю семью, и, естественно, те, кто так «голосовал»,  не всегда знают, как и в чью пользу  использован их голос. Однако я сейчас на этих сопоставлениях останавливаться не буду; мы проведем еще один, проверочный опрос, и тогда картина, надеюсь, получится более точной. Но даже если принять за основу данные предвыборного опроса, то получается, что  в московскую Думу должны были пройти четыре  партии, а не две, как было  объявлено властями.  При этом «Единая Россия должна была получить 46% голосов, КПРФ – 27%, ЛДПР -13%, «Справедливая Россия» - около 8%, «Яблоко» - 3% с небольшим и «Патриоты России» - менее 1%.

Чтобы официально обнародованные  результаты после искусственного увеличения явки соответствовали распределению голосов предвыборного опроса, необходимо было вбросить  примерно 350000 бюллетеней  за «Единую Россию», а остальные 250000-300000  перераспределить в ее же пользу, т.е. переписать протоколы. Забрали голоса, в  основном, у КПРФ, у мироновской партии и у Жириновского. «Яблоку» вроде даже чуть-чуть добавили, потому что у нас никак не получалось 4,7% голосов, отданных этой партии. Даже с учетом предельно допустимой статистической ошибки.

Теперь - о реакции населения на объявленные итоги. На вопрос: «Довольны ли вы результатами выборов в своем городе, регионе?»  34% респондентов ответили «да», 22% - «нет», 35% заявили, что не знают результатов этих выборов, не интересуются ими, и еще 7% затруднились ответить, поскольку, видимо, сам вопрос звучал для них диковато. Иначе говоря, 42% россиян абсолютно индифферентно относятся к самому смыслу и итогам выборов, полагая, что от их исхода жизнь не меняется. И это абсолютно закономерная реакция. На вопрос: «Были ли эти результаты для вас неожиданным?» ответили «да» всего 10%,  45%  заявили, что они таковы, как и ожидалось, еще 10% «ничего не ждали от этих выборов» и 35% затруднились ответить.

Равнодушие огромной  части населения к выборам и их результатам проявляется и в размытости его представлений о масштабах фальсификаций. В цифрах это выглядит так: 28% россиян полагают, что на них не было нарушений, 13-14%  - что были незначительные нарушения, 10%  указали, что нарушения были весьма серьезными, но не повлиявшими на конечные результаты, и 7% считают, что нарушения существенно изменили итоги голосования. А 42%  респондентов на вопрос о нарушениях  затруднились ответить. Это – данные  всероссийского опроса, к которым надо относиться с учетом того, что выборы проходили не во всех регионах.

В московском же послевыборном опросе картина другая. Здесь мнения разделились практически пополам: 34% москвичей полагают, что выборы проходили с теми или иными нарушениями, 36% - что нарушений  не было или они были несущественными, и 30% (главным образом, не ходившие голосовать) затруднились ответить. При этом 25% респондентов считают,  что  если бы  нарушений не было, то «ЕР» не получила бы большинства мест в городской Думе, еще 39% допускают, что честные выборы позволили бы пройти в нее  еще двум партиям, а  55% опрошенных жителей столицы  заявили, что нарушения произведены в пользу «Единой России». Других  мнений  практически не было. 

Однако важно иметь в виду не только представления о фальсификации сразу после выборов, но и до них. Дело в том, что непосредственно после выборов процент людей, считающих, что они прошли с нарушениями, резко снижается. Возможно, потому, что какое-то время сказывается одобрение выборов высшим руководством страны при неосведомленности избирателей о том, как эти выборы проходили и как считались голоса. Но потом (примерно через месяц) предвыборная картина восстанавливается. Какова же эта картина?

Основная масса населения заранее была уверена в том, что выборы будут сфальсифицированы. На вопрос: «Как вы считаете, на выборах в московскую Думу будет происходить реальная борьба партий за избирателей или лишь имитация этой борьбы, а распределение мест будет определено по решению властей?» только 17% москвичей ответили, что на выборах будет реальная борьба. А 62%, т.е. доминантное большинство,  заявили, что  «будет имитация». И это отношение к выборам не связано непосредственно с тем, как проходила избирательная компания: москвичи, как я уже говорил, за ней не следили. Здесь действуют мощные установки на недоверие власти, как таковой, а эти установки распространяются и на проводимые ею выборы. Они в глазах большинства – заведомый «фальшак», участвовать в котором нет никакого смысла.

Причины неучастия выглядят следующим образом. Каждый третий из  опрошенных москвичей (32%) говорил, что его участие или неучастие ничего в итогах голосования не изменит, 17% респондентов  - не верили, что выборы будут честными, 15% заявили, что не интересуются политикой, и лишь 13% - что  «не видят достойных кандидатов». Если же взять распределение ответов на этот вопрос среди тех, кто не собирался идти на выборы, то оно  окажется  еще более впечатляющим.  Больше половины (53%) из них  не хотели голосовать, потому что их голос ничего не изменит, 28% объясняли  свое нежелание «нечестными выборами», 26% - отсутствием интереса к политике, 22% - .отсутствием достойных кандидатов. 

О восприятии выборов свидетельствует и отсутствие у людей каких-либо представлений о программах партий, равно как и о том, чем голосование по одномандатным округам отличается от голосования по партийным спискам. Опрос показал, что 50% респондентов не знали, чем одно отличается от другого; и лишь 9% опрошенных за неделю до выборов определились в своих предпочтениях относительно  кандидата по одномандатному округу. Главным «основанием» выбора  у собиравшихся идти на избирательные участки было мнение ближайшего окружения (57%) и ТВ  (24%), а не программные или идеологические особенности  кандидатов. При этом 55% москвичей заявили о том, что СМИ явно недостаточно информируют избирателей о позициях претендентов или их программах, как и вообще о ходе кампании.

В таком отношении к выборам проявляются массовая апатия и парализующее чувство, что сделать ничего нельзя, что от обычных людей («таких, как я») ничего не зависит, что власти все равно, что думают о ней рядовые избиратели, поскольку влиять на нее невозможно. Реальные проблемы москвичей и ожидания того, как они будут решаться предстоящим руководством города, в программах партий и в электоральных установках отражения не находят. Поэтому и то, кто и как победит на инсценируемых выборах, по большому счету, население не трогает. И это настроение появилось не сегодня. Перед парламентскими выборами 2007 года 57% россиян считали, что исход тех выборов предопределен - как ни голосуй, все уже известно,  все предрешено в Кремле.

Можно ли, спрашивали мы, считать результаты октябрьских выборов отражающими мнение России? Только 27% ответили «да», аргументируя это тем, что «те, кто хотел, пришел и выразил свое отношение», а остальным это, видимо, не важно. А 32% опрошенных сказали «нет, потому что участвовала в выборах только треть населения». И еще 27% затруднились ответить. Так что ни до выборов, ни после них интереса к ним в обществе – во всяком случае, среди его большинства - не наблюдалось и не наблюдается.

Мы интересовались также мнением людей о том, будет ли новый состав депутатов  работать лучше или хуже  предыдущего. 10% опрошенных считают, что «лучше», 6% - «хуже», а основная масса опрошенных москвичей (54%) выбрала ответ: «Так же, как и раньше». Но в этом «так же, как и раньше» проявляется, скорее всего, не удовлетворенность деятельностью народных избранников, а неосведомленность о ней и равнодушие к ней. А  еще 15% полагают, что  вновь избранные депутаты, как и старые, «не работали и не будет работать». Ну и  15% затруднились ответить.

 

Игорь Клямкин:

А протест системных партий нашел в обществе какой-то отклик?

 

Лев Гудков:

Лишь у 13 процентов опрошенных. И это, думаю, свидетельствует о том, какое место в жизни людей занимают и партии, и их протесты, и сами выборы, равно как и результаты этих выборов.

Тем не менее, вряд ли можно сомневаться в том, что октябрьские выборы еще больше усугубили и без того крайне недоверчивое и индифферентное отношение к ним  населения…

 

Игорь Клямкин:

Я так понял, что какого-то очень уж большого влияния на массовое сознание эти выборы не оказали…

 

Лев Гудков:

Если и так, то потому, что сам статус выборов в стране упал в глазах людей намного раньше. Но факт и то, что с такой наглостью выборы еще не проводились, подобных масштабных фальсификаций раньше не было. Это - принципиально новое состояние. Оно означает,  что власть от «выборов» отказываться не собирается – они будут проводиться в любом случае, поскольку остаются для власти  важнейшей формой ее легитимации. Во всяком случае, пока.

Мне кажется, идет подготовка к новым выборам, создаются условия для полного монопольного контроля за политическим пространством  - для того, чтобы иметь не просто рычаги влияния, а полную, стопроцентную гарантию получения нужного результата в ходе следующей кампании по выборам в Госдуму, а затем и президента, которым я думаю, собирается быть Путин. Я не говорю, что это будет непременно реализовано, но такие планы – закрепление господства до 2025 года – постепенно становятся очевидными. Не уверен, что страна сможет выдержать этот режим столько времени, но такая стратегия поведения властей сегодня просматривается.

 

Игорь Клямкин:

Выслушав оба сообщения, я думаю о том, что мы будем дальше обсуждать. Есть картина фальсификаций, есть их динамика, есть осознание происходящего инертно-равнодушным обществом, но нет субъектов, которые могли бы изменить ход событий. Такова ситуация, зафиксированная с помощью разных аналитических методов, и она, по-моему, дискуссии не предполагает. В таком случае, целесообразнее, наверное, обсуждать не столько приведенные факты и цифры, сколько перспективы выхода из наметившегося системного тупика. Если не сегодняшние, то хотя бы завтрашние.

 

Лилия Шевцова (ведущий исследователь Московского центра Карнеги):

«Мне кажется, Россия вплотную подошла к такому порогу, за которым нынешняя модель выборов будет подрывать власть нынешней правящей команды»

Думаю, что мы  получили очень добротную основу для дискуссии. Я хотела бы предложить несколько  тезисов относительно роли выборов и  последствий фальсификации их результатов для легитимации власти. Тем самым, я попытаюсь поместить октябрьские региональные и  муниципальные выборы в  России в более общий контекст.

Согласна с Львом  Дмитриевичем  Гудковым насчет роли  выборов в легитимации российской власти.  Напомню, что Россия уже использовала все другие возможные способы легитимации  политического режима и  системы властвования в целом: наследственную, партийно-идеологическую,  административно-репрессивную. Для  системы, которая оформилась в постсоветской России и которая стремится не противопоставлять себя - по крайней мере, открыто - западной цивилизации, иного способа легитимации, кроме выборов, просто не существует. Таким образом, они играют   в России ту же роль, что и в западных демократиях. Но задача   российских выборов другая. 

Западная политическая жизнь выстроена в соответствии с аксиомой: «определенныеправила игры – неопределенный результат».То есть там выборы являются механизмом регулирования политической конкуренции и всегда содержат в себе элемент неопределенности. В России  же действует  другая аксиома: «неопределенные правила игры – определенный результат». Здесь выборы  являются средством воспроизводства политической монополии той правящей группы, которая оказалась у власти.  Причем результат выборов должен быть гарантирован, что  достигается  за счет  манипуляций с  избирательными механизмами.  При такой ориентации  фальсификация неизбежна и является важнейшим элементом самого процесса выборов.

Выборы, ориентированные на определенность результата,  характерны  для всех гибридных политических режимов, которые используют имитацию демократических принципов для воспроизводства персоналистской власти.  Мы имеем дело с ситуацией, которая отнюдь не уникальна. В мире  существует немало имитационных демократий,  которые определяются и как «гибриды», и как «делегативные демократии», и как бюрократически-авторитарные режимы.  При всем их многообразии,  их объединяет одно -  все они легитимируют и воспроизводят себя через  манипуляцию с выборами.

Но чтобы такая модель воспроизводства   власти работала, необходимо  согласие   как политического класса, так и общества или его части на участие в  имитации выборов.  А для этого, в свою очередь, должны быть  определенные основания – усталость общества, его согласие обменивать свое право выбирать на иные - прежде всего экономические -  выгоды.  В России во время путинского  экономического «чуда» население согласилось на игру в имитацию выборов.  Тому было немало причин.  Цена на нефть – лишь одна из них.

Однако историческая практика свидетельствует о том, что гибридные режимы не вечны. Фальсификация выборов  в какой-то момент начинает не устраивать население либо его значительную часть, а нередко даже определенные элитные группы, которые  оказываются готовыми к конкуренции.  Приходит момент, когда  общество говорит:  «Все! Больше терпеть  манипуляцию нашим волеизъявлением  мы не согласны!» Такой момент истины для манипулятивных выборов   имел место в самых разных странах – как в Латинской Америке, так и в Южной, Восточной и Центральной Европе, в Юго-Восточной Азии и  даже  в Африке.   

Какие факторы заставляли население выходить на улицы и требовать честных и справедливых выборов? В каждой стране эти факторы были разные - и  рост политического самосознания общества, и раскол элиты, и выход на сцену новых политических игроков, и экономический кризис. Какие политические и социальные группы становились  силой «прорыва», которая  была готова покончить с видимостью выборов и монополией на власть?  Опять-таки самые разные. В Латинской Америке бывали случаи, когда армия выходила  на сцену и говорила  политикам «Баста! Следуйте конституции». В других странах это был  бизнес - в первую очередь, крупный. Либо  профсоюзы, либо группы интеллектуалов, либо, наконец, студенчество.

Для нас поучителен пример Сербии и Украины, в которых также существовали гибридные режимы. Они себя воспроизводили через манипуляцию выборами. Как известно,  эти упражнения закончились «цветными революциями».  И в Сербии, и в Украине  группой «прорыва» была молодежь. Но к ней присоединились широкие слои общества, потребовавшие  справедливых выборов и, следовательно, отказа от монополии  на власть и  переформатирование политического режима. Этот перелом  стал возможен благодаря двум обстоятельствам: расколу правящего класса и «фактору Запада», поддержавшего «цветные революции».

Вряд ли  Сербия и Украина  перешли бы к плюралистической демократии, не будь  в наличии обоих этих обстоятельств. Но  в данном контексте, во избежание  недопонимания, стоит отметить, в  чем именно состояла роль Запада. Он не инициировал  и не провоцировал  «цветные революции». Между прочим, финансовая помощь украинской демократии со стороны западных институтов и организаций в преддверии тамошней «цветной революции» даже  сократилась. Но само существование Запада, как цивилизационной альтернативы, и возможность для посткоммунистических государств присоединиться к Европе были, несомненно, важным стимулом, который толкал их население на  отказ от игры в видимости.

Отмечу и еще одно существенное последствие  фальсификации выборов в условиях имитационных демократий. На каком-то этапе они облегчают выживание власти и системы. Но  приходит время, когда фальсификации  и манипуляции выборным процессом  начинают  делегитимировать власть.   И, как мне кажется, Россия вплотную подошла к такому порогу, за которым нынешняя модель выборов будет подрывать власть нынешней правящей команды. Во всяком случае,  и Дмитрий Орешкин, и Лев Гудков своими докладами доказывают, что Россия, возможно, значительно приблизилась  к этому порогу.

Степень фальсификации последних выборов свидетельствует о том, что  правящая  команда уже отбросила все условности. Манипуляция выборами без соблюдения видимости приличий, пусть и призрачных, - это уже новое качество политической реальности.  Без  игры в видимость  выборы теряют свою легитимирующую роль.  

То, что произошло в России на  муниципальных выборах 2009 года, позволяет сделать вывод:   сама власть начала тотальную делегитимацию системы  и политического режима. Эти выборы продемонстрировали, что общество устало от нынешней и предшествующей политики. Население сказало:  «Нам все осточертело». Вот что показали эти выборы и их результаты.  Если  же часть населения все еще  играет в эту игру и  приходит к избирательным урнам,  то только потому,  что людям  не во что больше играть.

Сам факт отсутствия интереса к выборам власти и понимание того, что они все равно будут нечестными и несправедливыми, очень многое   говорит о политическом состоянии российского общества. Ему закрыли все официальные и конституционные пути самовыражения. Остается только  выходить на улицу. Правда, между фактом реальной делегитимации системы, которая является следствием  превращения выборов в фарс, и осознанием широкими массами того, что этот факт означает, может быть довольно  продолжительный период.  Но рано или поздно это осознание наступает. Так было всегда и везде.  Вряд  ли российская власть  имеет основания надеяться, что Россия станет исключением  из этого правила.

 

Лев Гудков:

Пока такого осознания не наблюдается. Даже те, кто еще ходит голосовать, руководствуются, как правило, не какими-то идеологическими или политическими соображениями. Они ходят и голосуют за кого-то потому, что, как они полагают, «так надо», так рекомендуют поступать ближайшие родственники, знакомые, коллеги по работе…

 

Лилия Шевцова:

Но большинство населения сказало: нам осточертел этот фарс. Что уже само по себе немаловажно.

И последнее. Лев Дмитриевич говорит, что  российское общество  не готово к украинско-сербскому  сценарию  трансформации.  Его аргументы   убедительны.   Действительно, в России отсутствуют три важных фактора, которые бы облегчили  выход страны  из системы персоналистской власти, которая сама себя воспроизводит.  Так, мы не видим   влиятельных сил, которые бы не только предложили альтернативу, но и нашли возможность быть услышанными в обществе.  В России нет раскола политического класса, как  это произошло  в  Украине и подстегнуло движение  этой страны к плюралистической демократии. И, наконец, Запад  в отношении России сегодня  играет иную роль.

В период потрясений в Восточной Европе и в Украине западное сообщество  предпринимало усилия по облегчению  перехода этих стран к новым правилам игры.  В российском случае Запад  облегчает сохранение статус-кво, а следовательно,  нынешней системы.   Правда, не всегда западное сообщество это делает осознанно.

 

Евгений Ясин:

Вообще-то Запад был также заинтересован в сохранении Советского Союза, но, тем не менее, распад произошел.

 

Игорь Клямкин:

До перестройки такой заинтересованности не было. Она появилась только при Горбачеве.

 

Лилия Шевцова:

Действительно, Запад вплоть до 1991 года делал все, чтобы  сохранить Советский Союз. Но тогда западные лидеры, поддерживая Горбачева, хотели сохранить демократический вектор развития СССР. А потом  они делали все, чтобы помочь удержаться у власти Ельцину. Даже тогда, когда стало ясно, какой политический режим сформировался в России.

Нынешняя же позиция политического Запада в отношении России свидетельствует о том, что у него нет понимания, как ответить на российский вызов – теперь уже откровенно антидемократический. А не понимая, с чем они имеют дело,  и не зная, что делать, западные лидеры предпочитают не раскачивать лодку. Более того, не будет преувеличением сказать, что  позиция  этих лидеров, которые отказываются от собственных цивилизационных принципов в своем сотрудничестве с Москвой, превращает западное сообщество во внешнего охранителя российской системы.

 

Сергей Жаворонков (научный сотрудник Института экономики переходного периода):

«В России механизм фальсификации выборов работает не хуже, чем в Беларуси,  и он будет работать и впредь»

С тем, что было сказано, я, в основном, согласен. У меня есть несколько не связанных друг с другом замечаний.

Те данные о реальных результатах голосования в  Москве, которые нам представили докладчики, на мой взгляд, не такие уж и пессимистичные. На тех участках, где относительно честно посчитали голоса,  мы не видим сокрушительной победы «Единой России». Кстати, в столице есть два района, Гагаринский и Ломоносовский, где кандидат «Единой России» Платонов даже проиграл по одномандатному округу Губенко. То есть избиратели этих самых интеллигентных районов Москвы, ранее голосовавшие за СПС и «Яблоко», оказались очень sophisticated; они были готовы проголосовать и за Губенко - лишь бы против «Единой России».

Короче,  массовой, а  тем более нарастающей поддержки этой партии сегодня не наблюдается. По крайней мере, в Москве.

 

Игорь Клямкин:

Но речь шла о растущей фальсифицированной поддержке. И о том, что в обществе  нет сил, этому противостоящих.

 

Сергей Жаворонков:

Да, народ не готов сопротивляться, выходить на площади на несанкционированные митинги и получать дубинкой по башке. Во всяком случае, сейчас. Но уровень отторжения существующей системы – поддержу Лилию Шевцову - достаточно высок. Сегодня отношение людей к власти начинает напоминать  поздние брежневские времена. Складывается  мнение, что нами правят негодяи,  и,  если была бы такая возможность, хорошо бы  что-то всерьез поменять.

Не могу согласиться с выводом Дмитрия Борисовича Орешкина, что режим стоит на пороге отмены выборов. Да  нет у него такой  необходимости! В современном мире существует масса примеров, когда власть  стабильно фальсифицирует результаты выборов, поддерживая эти результаты на одном и том же уровне.

В  качестве примера приведу нынешнюю Беларусь. Лукашенко стабильно вбрасывает 30% бюллетеней, используя процедуру досрочного голосования (оно  полностью фальсифицируется), что в сочетании с реальным рейтингом  Лукашенко дает ему около 70%  голосов. То же самое происходит там на всех других выборах – парламентских,  региональных, муниципальных, где лукашенковские кандидаты оказываются вне конкуренции. И если это работает, то зачем выборы отменять?

И в России механизмы фальсификации работают не хуже, чем в Беларуси. Я не вижу причин, которые мешали бы нынешнему режиму успешно использовать их и впредь. Наверное, результаты «Единой России» будут и дальше  понемногу «улучшать». Дабы не создавалось впечатления, что ее «популярность» падает. Но – не до 99%; такие результаты ей не нужны.

Что касается роли Запада, то здесь я хотел бы уважаемой коллеге Шевцовой возразить. Дело в том,  что  Запад не всегда проводит одинаковую политику. Скажем,  по отношению к СССР в 60-х - начале 70-х годов она существенно отличалась от той, которая стала осуществляться после советского вторжения в Афганистан. Запад очень инертен, но обладает значительной массой, и если эта масса определит иной, чем сейчас,  вектор движения, то он может оказаться серьезным вызовом для путинской группировки. Учитывая, в том числе, и  степень личной  инкорпорированности  ее представителей в западную систему.

Я не стану утверждать, что Западу очень интересно, что происходит  в России и в каком направлении она развивается.  Ему это может быть все равно, но тут есть своя граница: вряд ли кто возьмется доказывать, что Запад    заинтересован в российском тоталитаризме. Да и сегодня его безразличие к России и ее политической эволюции не так уж и очевидно.

Напомню хотя  бы о том, что на недавней сентябрьской сессии парламентской ассамблеи Совета Европы  треть депутатов подписалась под петицией, требующей исключения из него России. Притом, что  эта петиция была подана сомнительным заявителем Саакашвили, у которого у самого не все ладно с демократией. К тому же  по сомнительному поводу российско-грузинской войны, где тоже, по-моему, не все так очевидно, как пишет Андрей  Илларионов. Да, министерства иностранных дел надавили, петицию не приняли. Да, количество  депутатов, первоначально подписавших этот документ, сократилось в два раза (их просто физически не оказалось в зале заседаний, когда там рассматривался данный вопрос). Но это – из тех звоночков, которые не стоило бы игнорировать.  

 

Лилия Шевцова:

Когда я  говорила  о том, что современный Запад заинтересован  в сохранении в России  статус-кво, я имела в виду именно политический Запад, т.е. западных лидеров и западные правительства,  которые определяют вектор отношений  с Россией.  Конечно, кроме них есть еще и западное общественное мнение, западные парламенты и просто рядовые граждане, которые  заинтересованы в российской трансформации. Они постоянно  напоминают  о проблеме свобод и прав человека в России, что не позволяет западным лидерам  свести всю свою политику в отношении Москвы к  совсем уж  циничному прагматизму. 

Но общественное измерение  западной политики, увы, пока не столь  влиятельно, чтобы заставить политический Запад отказаться от курса попустительства Кремлю. Речь не о том, чтобы западные лидеры  продвигали в России демократию, - это никому не нужно. Они, кстати,   пытались это делать во времена Клинтона, но их помощь демократии кончилась поддержкой коррумпированного ельцинского режима и фальсифицированных президентских выборов.

Мы должны ожидать от Запада другого: отказа от открытой и безоговорочной поддержки  персоналисткой власти и создания  благоприятных  внешних  условий для  ее воспроизводства.  Никто не заставляет западных руководителей поступать  так, как это, например, сделал французский президент Саркози, признавший российские выборы в 2007-2008 годах  «справедливыми». Лучшей поддержкой российской трансформации  было бы просто следование Запада своим цивилизационным принципам.

 

Игорь Клямкин:

Давайте договоримся: после того, как все выступят, я предоставлю каждому  возможность отреагировать на выступления коллег. Так у нас принято, и давайте этот регламент не нарушать.  

 

Екатерина Мишина (доцент факультета права ГУ-ВШЭ):

«В России только потому могут быть такие выборы, что предела терпения у нашего народа нет»

Прежде всего, огромное спасибо докладчикам. Это было необыкновенно интересно. Из услышанного меня больше всего поразил тот факт, что существенный процент избирателей, пришедших на избирательные участки, не проявил никакого интереса к результатам подсчета голосов. И это проливает свет на природу явления. Все, что  происходит в России в  последние 15 лет,  напоминает мне последовательную проверку населения страны на предел терпения. 

Выясняется, что такого предела нет. И не потому, что страна населена ангелами. Это - совершенно другое.

Это, во-первых, глубокое безразличие к происходящему. И, во-вторых (здесь я солидаризируюсь с моим заведующим кафедрой Михаилом Александровичем Красновым), Россия не готова к осуществлению принципа разделения властей как такового. Мы ждали, что общество как-то отреагирует на отмену выборов губернаторов, но так и не дождались. Мы ждали, что оно отреагирует на то, что происходило и происходит с судом присяжных и  что в итоге закончится, как я подозреваю, выхолащиванием его истинного смысла. Но население оказалось безразличным и к этому.

Политический режим, который существует в нашей стране, в юридической науке называется «управляемой демократией». Это - когда налицо некоторые атрибуты демократии за исключением одного, но самого существенного – результаты выборов не предопределены заранее. Происшедшее на октябрьских выборах стало еще одним свидетельством того, что в России правоприменительная практика идет по пути минимального использования законодательных возможностей. Вы же знаете, что конституция, равно как  и любой закон, де-юре и де-факто существенно друг от друга  отличаются. И  не только, кстати, в России, но и в других странах. Причем такое бывает и на самых верхних этажах государственной власти.

Конституцию пятой республики во Франции называют цезаристской, она предоставляет президенту огромные полномочия. Но это не значит, что французские президенты использовали все предоставленные им конституционные возможности. Даже тогда, когда срок их пребывания в должности составлял семь лет, а не пять, как сейчас. Что касается нашей страны, нашего избирательного законодательства и его использования в ходе предвыборных кампаний и самих выборов,  то я боюсь, что произошло то, что называется «караул устал»: народу такая игра без правил стала неинтересной.

Народ не верит в  институт выборов и его перспективы, как не верит и в закон, призванный защищать их от фальсификаций.  Некоторые идут на избирательные участки по привычке, потому что сказали коллеги по работе, потому что туда идут друзья. Лев Дмитриевич Гудков, как социолог, это здесь подтвердил. А по сути своей это уже некий такой ритуал, причем  ритуал,  ни к чему не обязывающий.

 

Кирилл Рогов (научный сотрудник Института экономики переходного периода):

«Выборы продемонстрировали начало распада режима, при котором мы жили предыдущие несколько лет»

Я бы хотел сделать несколько общих замечаний по предмету нашего обсуждения. Эти замечания касаются как тактических, так и стратегических аспектов коллизии с последними  выборами.

По всей видимости, эти выборы являлись частью плана  укрепления «Единой России» как некоей цементирующей партии, плана  создания монопартийной системы по, так сказать,  мексиканскому сценарию. Что нужно  сделать, чтобы двигаться в этом направлении? Для этого нужно создать абсолютное доминирование «Единой России» на региональном электоральном поле. Чтобы все значимые элиты решали свои проблемы внутри этой партии, а не так, как они играли в начале и середине 2000-х: одни – за «Единую Россию», другие - за «Справедливую»…

 

Лилия Шевцова:

Если так, то это проявилось уже в Сочи, где кандидат «Справедливой России» вообще был отстранен от участия в выборах мэра…

 

Евгений Ясин:

Но там еще допустили участие Немцова. А потом, очевидно, с такого рода экспериментами решили покончить…

 

Кирилл Рогов:

И появился план, согласно которому «несистемные» кандидаты до выборов не допускаются, а  участие в них кандидатов «системных» должно сочетаться с  обеспечением безальтернативности «Единой России» на региональном уровне. Он-то и предопределил, как мне кажется,  крайнее административное давление на октябрьских  выборах и небывалый уровень их фальсификации.

Однако протест «системных» (ручных, точнее) партий свидетельствует о том, что в центре – в Москве, в Кремле - далеко не все хотят, чтобы этот проект alaMexico осуществлялся.  Демарш не был спонтанным, он был рассчитан и  сделан с сознанием, что эта позиция у кого-то найдет отклик. Он не столько отражает собственные позиции этих партий, сколько некоторый расклад сил по отношению к проекту монопартийности.

Еще один  результат последних выборов заключается в том, что стало ясно:  КПРФ остается мощнейшей оппозиционной силой, ее потенциал очень высок, и  она способна составить конкуренцию «Единой России». И власти осознают эту опасность. Ведь если даже населению просто показать реальный результат, где у «Единой России» - 40-47%, а у КПРФ – 23-28%, то возникнет  уже иная, чем сейчас, политическая ситуация. Это будет означать, что в КПРФ можно «вкладываться», что это имеет смысл. Что, в свою очередь, изменит ориентиры в выборе стратегии для элит.

Ведь на случай нового витка ухудшения экономической ситуации (а тренд здесь не изменился) и, соответственно, возрастания потенциала  протеста, - на этот случай есть, оказывается, политическая сила, которая  готова протест  возглавить. И не просто возглавить, а рассчитывать на более чем  30% избирателей. Это и продемонстрировали выборы, если смотреть на их нефальсифицированные результаты. А  на них, конечно, в Кремле смотрят.

Если же говорить о более общих  вещах, то, мне кажется, выборы продемонстрировали начало распада того режима, при котором мы жили предыдущие несколько лет и который - в терминах Роберта Даля - можно назвать «инклюзивной гегемонией». Это режим, при котором  уровень публичной конкуренции, публичной дискуссии весьма низок, а политическое участие населения довольно высоко. То есть это -  авторитарный режим, опирающийся на значительную реальную поддержку общества. Он существовал в России в первой половине – середине 2000-х, но сегодня, как я уже сказал,  наблюдаются, по-моему, верные признаки его  распада.

Самым важным параметром на этих выборах мне представляется явка –реальная, а не приписанная. Явка около 20% для такого режима выглядит неприличной  по нескольким причинам.

 Во-первых, ее неприятно показывать, а показав, по-прежнему утверждать, что нашей главной партии, надежде и опоре страны, доверяет население. Потому что, если явка составляет 20%, а за «Единую Россию» голосуют 50-60% (при фальсификации), то это значит, что она имеет  поддержку 10-12% избирателей. Это - никакая не гегемония, это ерунда какая-то. Для демократических, альтернативных выборов такой уровень «включенности» населения  вполне нормален. А для безальтернативных – нет.

Во-вторых, при такой явке, как здесь уже  было сказано, неизбежны большие издержки на фальсификацию. Надо много кидать бюллетеней, чтобы восполнить малую явку и дать нужный результат. И при этом  все все знают: если на выборы ходят 20%, то это значит, что образуются целые социальные слои, в которых  на выборы никто не ходит вообще. Это значит, что человек не пошел голосовать, зная, что и все его соседи и знакомые  не пошли тоже. Это значит, что нет и того «активистского» ядра, которое транслирует «правильную» норму: «Мы - за Путина, мы - за “Единую Россию”!». Но если так, то когда люди видят официальные результаты, их не надо убеждать в том, что все это «нарисовано». Так  и проявляется отсутствие  политической  «включенности», ее деструкция.

Мне кажется, что симптомы разрушения режима «инклюзивной гегемонии», стали обнаруживаться и в некоторых социологических опросах второй половины 2000-х. Мы видим в них, что установка людей на  «централизацию», на жесткие политические модели постепенно размывается.  А ценность «плюралистических» моделей, наоборот, возрастает.

Так, по данным «Левада-центра», в ответах на вопрос, что важнее – права человека или порядок в государстве,  чаще по-прежнему фигурирует порядок, но соотношение сторонников «порядка» и «прав человека» существенно изменилось: в 1997 году это было 60% против 27%, а сейчас - 51% против 39%. Разрыв уменьшился в три раза.

Другой вопрос - о многопартийности. В 1994 году доля ее сторонников и противников была одинаковой – 40%. К 1997 процент противников даже возрос (до 48), а процент сторонников остался прежним. Но в 2004 году мы обнаруживаем уже  50% сторонников при 40%   противников, а  в 2007-м, соответственно, 56  и  36%. Тренд совершенно четкий.  Спрос на многопартийность с 1994 года до второй половины 2000-х  вырос в полтора раза.

Третий вопрос: нужна ли сильная оппозиция власти? Это непосредственно относится к теме «монопартийного проекта». Тут тоже впечатляющий рост утвердительных ответов по сравнению с 2001 годом, Тогда в пользу необходимости оппозиции высказывались 59% опрошенных при  23% голосов «против».  Сейчас же     процентное   соотношение стало 71:16.

Но если  в настроениях людей можно уловить растущую склонность к конкурентным и плюралистическим моделям, то настроения властей, видимо, прямо противоположные. Проект «либерализации» показался им неприемлемым и пугающим, по-моему, даже в самом игрушечном своем варианте. Вернее, стало ясно, что игрушечный вариант не получится. Соответственно, если разрушается модель «инклюзивной гегемонии», а вариант демократизации, видимо, совершенно отвергнут, то единственный реалистичный сценарий – это попытка перехода к настоящей гегемонии, более жесткой. Но переход к этой модели возможен только в том случае, если общество удастся серьезно чем-то напугать.

 

Игорь Клямкин:

Спасибо. Я хочу обратить ваше внимание на слово «распад», прозвучавшее в выступлении Кирилла Юрьевича. Происходившее 11 октября и в первые дни после выборов можно интерпретировать двояко. Можно считать это проявлением системной устойчивости и способности власти изыскивать средства для ответов на новые вызовы.  А можно – проявлением   назревающего глубокого системного кризиса или распада. Какие-то внешние симптомы этого можно было наблюдать, кстати,  в поведении некоторых лидеров  «Единой России» - в частности, Володина и Исаева.

Вспомним, как реагировали они на протесты системных партий. Они реагировали откровенной «жериновизацией» политической стилистики…

 

Лилия Шевцова:

Истерически реагировали.

 

Игорь Клямкин:

Да, истерически. И это – симптом неуверенности, симптом того самого распада, о котором говорил Кирилл Рогов.

Несколько слов по поводу возможностей «более жесткой гегемонии». Это – не обязательно ликвидация выборной процедуры вообще. Может быть и вариант юридических ограничений, когда система воспроизводит себя не посредством манипуляций и фальсификаций итогов голосования, а посредством недопущения к выборам оппозиционных политических сил, способных составить конкуренцию власти. Так было, например, в Южной Корее в пору нахождения там у власти генералов.

Кстати, в определенном смысле такая система более правовая, чем наша: она обеспечивает монополию на власть не за счет нарушения закона или отказа неугодным партиям в регистрации, а за счет дискриминационности самого закона. Но такая легализация ограничений природе российской системы, как мне кажется, все же не соответствует. Ей нужен юридически чистый фасад, а такая «чистота» может поддерживаться только за счет имитационности.  

 

Владимир Гимпельсон (директор Центра трудовых исследований ГУ-ВШЭ):

«Растущие издержки фальсификации могут подавить нынешний высокий спрос на нее»

Мне тоже показался очень интересным и качественным анализ, представленный Дмитрием Орешкиным и Львом Гудковым. После их выступлений общая картина происходящего уже никаких вопросов не вызывает. Позволю себе сделать несколько дополнений в развитие того, что было  сказано коллегами.

Дмитрий Борисович говорил о том, что со стороны власти спрос на «фальшак» последовательно растет. И предложение «фальшака», которое обеспечивается избирательными комиссиями,  растет тоже. Это – два узла  единого механизма, поддерживающие и стимулирующие друг друга.

Пока  издержки фальсификации малы, такой механизм надежен. Можно осуществлять ее, никого и  ничего не боясь. И логика дальнейшего развития вроде бы понятна: все больше и выше. Тем более, что технология фальсификации осваивается и распространяется очень быстро. В данном отношении «высокие технологии» в России освоены. Загвоздка же в том, что  издержки фальсификации не остаются постоянными, со временем они могут  меняться. И они, как показали докладчики и некоторые другие выступавшие, уже начали расти.  

Если реальная явка 20%, то доложить еще 10% - это гораздо проще, чем доложить 20% при явке 10%. Издержки увеличиваются. И использование КУИБов заметно усложняют вмешательство в ход голосования и тоже повышают издержки.  Увеличивает их и негативная реакция  - пусть вялая – системных партий.  И эти издержки фальсификации, скорее всего, будут расти, подавляя и спрос, и предложение.

Повлияет ли на их динамику апатия населения, которое ни во что уже не верит? Однозначный ответ дать трудно. Можно лишь попробовать объяснить, почему люди так реагируют, почему им, по большому счету, все равно, что происходит.

Как вы, наверное, помните, Альберт Хиршман в своей книге «Exit, VoiceandLoyalty» выделяет две альтернативные стратегии поведения: стратегию выхода и стратегию голоса. Участие в выборах, политическая или общественная реакция на выборы - это стратегия голоса, требующая усилий. А стратегия выхода, как правило, намного «дешевле»,  и потому рациональные индивиды предпочитают чаще именно ее. «Выход» - это голосование ногами, которое  происходит в разных формах.

Когда мы видим, что в Центральной и Западной Европе появляются целые российские поселения, то это - «выход», это - реакция на российскую  политику, включая и  фальсификации результатов выборов. Люди живут на два дома, мотаются туда-сюда, и им в значительной степени действительно стало все равно, что происходит в стране. Это - не высшая, но средняя (в том числе, региональная) элита. И пока у людей есть «выход»,  пока они могут им  в разных формах воспользоваться,  они будут придерживать свой «голос» и не будут им пользоваться. Или, говоря иначе, не будут вмешиваться в ход событий. Это означает, что индивидуальные стратегии приспособления взяли верх над коллективными действиями и над политической активностью в любых формах.

Если  мы смотрим на структуру нашего общества, используя длинные статистические тренды, то видим нарастание этой  индивидуализации очень   отчетливо. Сегодня уже половина всех занятых не работает в  корпорациях или каких-то организациях. Они предоставлены самим себе и решают свои проблемы теми способами, которые им удобны и доступны. Поэтому государство им малоинтересно. К тому же нередко они видят в нем не механизмы решения своих проблем, а механизмы создания проблем дополнительных. А значит, от него лучше  держаться подальше. И пока можно выживать и существовать таким образом,  явка на выборы будет падать, а реакция на фальсификацию их результатов будет оставаться вялой. Но это - разложение общества и распад общественных связей.

Как долго такое  будет продолжаться? Мне кажется, нам это знать не дано. Во всяком случае, у меня лично нет ответа на вопрос, куда это все может прийти. Но у меня есть ощущение, что издержки фальсификации для власти всё-таки будут расти. Поэтому можно предположить, что с выборами могут покончить вообще.  Но я согласен и с тем, что выборы - последняя линия легитимизации действующей системы.

Думаю, что для власти рациональной реакцией на происходящее был бы плавный, постепенный выход из «фальшака». Хотя бы потому, что и деградация выборов, и их свертывание грозят в перспективе гораздо более крупным,  системным обвалом.

 

Игорь Клямкин:

Все, что вы сказали, - дополнительные штрихи  к симптоматике  того распада, о котором говорил Кирилл Рогов. Они  наблюдаются не только в элите. Какие-то слабые симптомы проявляются и среди избирателей. На меня колоссальное впечатление произвел документ - он размещен на нашем сайте,– представленный наблюдателем  от  «Яблока».

Он был свидетелем подсчета голосов на одном из московских избирательных участков. И он приводит  два протокола: первый, составленный сразу после подсчета, и протокол итоговый, официальный. Так вот, по первому протоколу победила «партия» …испорченных бюллетеней! Она набрала 46% голосов,  а «Единая Россия» - всего 7%. В окончательном же протоколе у «Единой России» оказалось 26%,  а количество недействительных бюллетеней уменьшилось больше, чем на порядок.

Не берусь судить, что означают эти 46% избирателей, сделавших свои бюллетени недействительными. Но это тоже может быть локальным симптомом каких-то протестных настроений в обществе. Настроений, которые социологическими опросами пока не фиксируются.

 

Алексей Кара-Мурза (заведующий отделом Института философии РАН):

«На октябрьских выборах был преподан наглядный урок всем, кто хочет пойти в политику: мало быть абсолютно лояльным, надо иметь “правильный” партбилет»

Спасибо большое докладчикам. Чувствуется, что мы проводим время в правильном месте и с правильными людьми. Теперь о сути обсуждаемой проблемы.

Во-первых, очевидно, что та точка, в которой мы оказались и сейчас находимся, – абсолютно закономерна. Это - очередная логичная веха на политической  линии  нескольких последних лет. Линии, которую   определили такие факты, как отмена губернаторских выборов, избрание Путина лидером правящей партии, обретение выигравшей партией права предлагать кандидатуры губернаторов и т.д.

Региональные элиты все с меньшим количеством исключений все более концентрируются в «Единой России»,  и сохраняющиеся в этих элитах конфликты интересов все более поглощаются этой большой партийной «губкой». А все те, кто не поглощается, обречены на маргинализацию, с которой уже готовы, кажется, примириться.  Отсюда и мое впечатление от демарша партий системной оппозиции в Государственной Думе. Своим уходом они демонстрировали свой протест не перед избирателями и не перед первыми лицами государства, а перед своими спонсорами: «Вы нам свои места в избирательных списках проплатили, а мы, в свою очередь,  сделали всё, что от нас  зависело. И все было бы, как надо, но нас банально кинули. А потому и все вопросы теперь не к нам…».  

Во-вторых,  любые выборы у нас, как и прежде, – это производная от главных выборов, президентских. Важнейший вопрос для всех: дадут ли Медведеву пойти на второй срок?

Как известно, кандидатуры президента теперь выдвигают партии. Напомню, что  Медведева формально выдвинули четыре партии. Аграриев и партию Барщевского как самостоятельные силы ликвидировали; «Справедливую Россию» на региональных выборах (особенно в Москве и Астрахани) унизили, и президент не смог ее хоть как-то защитить. «Шелуха» отпала, осталось «ядро» - «Единая Россия», у которой есть конкретный лидер. Чтобы избираться, Путину не надо теперь нарушать Конституцию, как было бы, пойди он на выборы в 2008-м. И мне очень трудно представить ситуацию, в которой «Единая Россия» в 2012 году предложит на президентский пост не своего лидера, а кого-то другого. Трудоустройство же нынешнего президента на будущие двенадцать лет – вопрос для некоторых, возможно, морально тяжелый, но для сложившейся системы все же технический.

А теперь я добавлю к тому, что сказал,   некоторые личные впечатления – своего рода «картинки с натуры». Вот Республика Марий-Эл, где только что прошли региональные выборы -  одни из самых вопиющих в отношении массовых фальсификаций. Там участвовал список «Правого дела», созданный на базе активистов бывшего «Союза правых сил». Еще совсем недавно это была сильная и влиятельная команда с немалыми ресурсами. Правда, она  была предельно лояльна как к центральным, так и местным властям. Бывали времена, когда марийский СПС имел большую фракцию в региональном  парламенте; ее лидеров знали и «верхи», и «низы», их регулярно выбирали. Но на  этот раз «правых» было решено «зачистить по полной». На тех участках, где до конца отработали надежные наблюдатели, результат правых - не менее 10%. А  официально списку «Правого дела» нарисовали всего три  процента.

Таким образом, характерной чертой последних выборов стала безжалостная «зачистка» всех альтернативных «Единой России» кандидатов и списков, даже предельно лояльных. Преподан наглядный урок всем, кто хочет попасть в политику:  мало быть абсолютно лояльным, надо иметь «правильный» партбилет. Оборотной стороной этой окончательной монополизации политики становится, как я уже заметил,  обострение борьбы за места в списках «Единой России».

Может ли президент, на словах ратующий за многопартийность, притормозить этот процесс или даже перенаправить его в иное русло? Можно ли сократить число откровенных фальсификаций, наказать «особо отличившихся»? Сделать это будет невероятно трудно, ибо придется противостоять тенденции, набиравшей силу и инерцию все последние годы.

Весной 2010 года предстоят новые выборы во многих регионах. Возьмем хотя бы два из них  - Воронежскую и Рязанскую области. В обоих регионах недавно «наделены полномочиями» новые губернаторы – заметные люди в «Единой России». Логика современной политики диктует им  удерживать и даже наращивать процент голосов, поданных за данную партию. Потому что таковы условия  индивидуального выживания: надо продемонстрировать, кто «хозяин» в регионе. Этого будут требовать однопартийцы из числа начальников и кураторов, а особенно - те местные единороссы, кто уже формирует региональные партсписки и избирательные бюджеты.

 Добрая воля начальства или индивидуальная совесть кого-то из местных руководителей – это, увы, очень слабые контраргументы в такой ситуации.

 

Денис Драгунский (главный редактор журнала «Космополис»):

«В эпоху постмодерна нельзя создать демократию эпохи модерна»

Я тоже хочу поблагодарить Дмитрия Борисовича Орешкина и Льва Дмитриевича Гудкова за замечательные выступления. Но у меня осталось от этих докладов тягостное впечатление. И не только потому, что все изложенное на самом деле очень печально: и наглые фальсификации, так объемно и убедительно проанализированные Орешкиным, и - особенно — безразличие людей, о чем говорил Гудков.

Кстати, в докладе Гудкова все время встречается цифра – 60-65 процентов. Столько людей считали, что выборы будут сфальсифицированы, но столько же народу, уже после выборов, считает, что все прошло в общем-то нормально, приемлемо. Парадокс? Случайность? Ничуть.

Эта роковое число (в точности речь идет о 62.5%; число «золотого сечения») было применительно к данной проблеме исследовано математиком и философом Владимиром Лефевром и его последователями. Появление этого числа означает, что респондентам, по существу, совершенно все равно, что их не задевает смысл происходящего. Если, например, высыпать перед человеком из мешка множество совершенно одинаковых, идеально отполированных металлических шариков и предложить расклассифицировать их на «хорошие» и «плохие» (или на «пусиков» и «масиков»), то что получится у него в итоге? Получится, что   «хороших» - 62.5%, а «плохих» - 37.5%. Шестьдесят на сорок, грубо говоря. Хороших больше, ибо срабатывает правило положительной интенции. С «пусиками» и «масиками» будет та же картина в смысле пропорций, но кто победит — это уже зависит от того, кого человек предпочитает, какое слово ему больше нравится.

Вот именно поэтому у меня и возникло тягостное чувство второго, так сказать, уровня. Вызванное уже не бессовестными фальсификациями и даже не прискорбным равнодушием избирателей. Вызванное нашей аналитической позицией.

Перенесемся мысленно во вторую половину XIX-го  или в начало ХХ века. Тогда признанным и, на тот период, наиболее эффективным инструментом политического анализа был марксистский. То есть рассмотрение политической реальности с точки зрения классовой борьбы, концентрации капитала, эксплуатации наемного труда и т.п. И ведь действительно, в пору индустриальной модернизации и формирования светского социального государства по бисмарковскому образцу, в золотую пору массовой электоральной демократии, которая отражала массовый и однотипный характер занятости эпохи модерна, — в ту пору это было актуально, живо, современно и своевременно. В те времена анализировать сословно-династические проблемы было как-то глупо. Как-то отстало.

Представьте себе, что в канун русской революции 1905 года некто пытается доказывать, что все беды России от того, что династия Романовых пару раз прерывалась, т.е.  нечистокровна, а плюс к тому Александр I незаконно отстранил своего брата Константина от престолонаследия. Странно было бы это слушать на фоне стачек и эсеровских бомб. Хотя три-четыре столетия назад от того момента (в XV – XVII веках) вопросы династической жизни действительно определяли политическую реальность едва ли не полностью.

Однако времена меняются. Они менялись не только в прошлом, они меняются и сейчас, на наших глазах. И это необходимо понять и принять.

Нам нужно понять, что выборы — штука непростая. С одной стороны, выборы — очень древний и почтенный политический инструмент. Именно поэтому в обозримом будущем они не исчезнут, а скорее всего, не исчезнут вообще никогда. Не исчезнет, скорее всего, и ценность народного суверенитета — хотя она куда более неустойчива и нова, чем ценность выборов. Так или иначе, свободные выборы были и остаются и, очевидно, останутся мощнейшим традиционным, веками освященным способом легитимации власти.

Но, с другой стороны, выборы далеко не всегда отражают ситуацию в стране, настроения граждан вообще и избирателей в частности. Выборы, в конечном итоге, это ритуал узаконивания власти, а не социологический опрос и, тем более, не инструмент осуществления власти (Швейцария и местное самоуправление не в счет). Фальсификация выборов — пусть более тонкая, не такая бесстыжая, чем этой осенью в Москве, — вещь привычная, к сожалению. Подтасовывают и на демократическом Западе, и на авторитарном Востоке, и на хаотичном безвластном Юге. Однако Запад развивается своим демократическим путем, Восток своим авторитарным, а на Юге бесчинствуют сомалийские пираты.

Разумеется, сказанное не означает, что фальсификации можно простить. Налицо самое настоящее оскорбление, и за него власть должна ответить. И уж конечно, сказанное не означает, что раз даже на Западе бывают фальсификации, то и у нас всё точно так же: на поверхности — подправляют цифры, вбрасывают бюллетени, но на самом деле кругом полная демократия. Нет, ничего подобного: даже если мы отчасти смахиваем на отдельные демократические страны в плохом, то это вовсе не значит, что мы похожи на них в хорошем. Увы, увы…

Но, в конечном итоге, дело не в фальсификации самой по себе, а в той социальной и политической реальности, которая делает эту фальсификацию возможной и, главное, терпимой.

Выборы, повторяю, это не термометр и не власть; это - уже довольно давно ритуал. Но нам, живущим в стране, которая проходит этап догоняющей политической модернизации, многие вещи хочется воспринимать в их первозданной свежести. Нам  хочется, чтобы выборы отражали ситуацию в стране и волю народа. Нам хочется, чтобы пришли излюбленные всего народа люди, собрались бы на Земский собор и соборно  решили выбрать на царство Мишу Романова. Хотя никто не докажет, что выборы указанного персонажа были действительно волей миллионов людей, а не плодом межкланового компромисса.

Мне очень понравилось выступление Владимира  Гимпельсона, который  отметил очень важную вещь: на сегодняшний день 50% занятых не ассоциируют себя с теми или иными  корпорациями и организациями. Скоро еще больше людей будет работать на двух-трех работах - или временно, или на «фрилансе». То есть массовая однотипная занятость рушится — уже почти совсем разрушилась — на наших глазах.

Поэтому проблема массовых электоральных партий и проблема массового голосования на всеобщих выборах, как и вообще проблема всеобщих выборов (с упором на слово «всеобщий») будет теперь совсем иной. Поэтому иной станет и проблема политической легитимации. Как эта проблема будет, простите за стилистику, «проблематизирована» в сознании политиков и в сознании народа? Не знаю. Как она будет решаться? Тем более не знаю, а фантазировать не хочу. Знаю только, что думать об этом надо уже сегодня.

Когда сейчас на региональном уровне заходит речь о местном (городском, областном, республиканском) парламенте, то, в первую очередь,  имеются в виду финансовые ресурсы. Депутатское кресло в региональном парламенте или в городской Думе — это, прежде всего,  возможность делать большие деньги, распоряжаться финансами путем утверждения местных бюджетов, путем выделения средств на различные проекты. За эти услуги бизнес хорошо платит. Это и способ войти в число акционеров, приобрести собственность на льготных условиях. Это защита от судебного преследования. Наконец, депутатское кресло — это членство в престижнейшем клубе самых влиятельных людей области или города.

Естественно, все это стоит огромных денег, все эти возможности, льготы и иммунитеты. И такие  деньги охотно платят, т.е.  покупают депутатское место. А отсюда и самый серьезный вопрос:  можно ли всерьез говорить о народном волеизъявлении, когда за «проходное место в списке» уже заплачено?

Такова печальная реальность.

Я бы сформулировал проблему так: в эпоху индустриальной модернизации и массовой однотипной занятости в России-СССР был коммунистический тоталитаризм. Поэтому классическая электоральная демократия модерна в нашей стране не сложилась. Тоталитаризм рухнул. Но вот если бы он рухнул сразу после войны или хотя бы в 1960-е годы, то  можно было бы надеяться на становление демократии, пока многотысячные рабочие коллективы на месте, а также существует классовое сознание (по-нынешнему — идентичность) служащих, учителей, врачей и сотрудников НИИ. Но, увы, вместе с тоталитаризмом обрушился и модерн, остановились заводы и распалось все остальное. В постмодерном «обществе распределенного дохода», в отличие от модерного «зарплатного общества», работают другие механизмы.

В России не получится создать нетоталитарный модерн: все, поезд ушел. Странам, которые перешли к постмодерну из модерной демократии, значительно легче. Высокий стандарт свободных всеобщих выборов, унаследованный от демократического модерна, сам по себе обладает мощной нормативной, регулирующей, ценностной силой. В нем заложена историческая память о приличном поведении, об этикете, о честной конкуренции, о всеобщем благе и прочих прекрасных вещах. У нас этим вещам взяться неоткуда, потому что в постмодерн мы рухнули из тоталитаризма.

И тут  возникает самый последний вопрос. Допустим, мы все всё это понимаем. Допущение, конечно, смелое: увы, многие просто не хотят этого понять, многие думают, что достаточно наказать фальсификаторов, и все станет хорошо. Наказать-то нужно, но — нет, хорошо не станет. Однако допустим! И тогда вот он, вопрос: мы-то с нашими душами, с нашей совестью, с нашими представлениями о приличиях, с нашими политическими убеждениями - мы-то никуда не делись! Нам-то, либералам, что делать?

 Гимпельсон вспомнил замечательную работу Хиршмана «Выход, голос и верность». Так вот, к вопросу о «выходе». «Выход» — это же не обязательно в эмиграцию. Когда член партии СПС уходит в «Единую Россию», это ведь тоже «выход», хотя, на мой взгляд, печальный. Мы должны понять, где наш «выход» - и хиршмановский, и  просто человеческий.

«Голос», я полагаю, лучше «выхода». Может быть, мы что-то сможем сделать. Для этого надо говорить. Объяснять, просвещать. А для этого нам надо понимать, какие процессы (социальные, культурные, экономические) лежат в основе нынешней политической ситуации. Надо изучать эти процессы.  

 

Игорь Клямкин:

Денис Викторович в последнее  время  настойчиво призывает нас к новому политическому мышлению…

 

Лилия Шевцова:

Я хочу отреагировать на этот призыв.

 

Игорь Клямкин:

Придется немного подождать. Еще не все выступили по первому разу. Евгений Григорьевич, пожалуйста.

 

Евгений Ясин:

Широкомасштабные фальсификации результатов выборов означают трансформацию “дефектной демократии” в авторитаризм»

Я тоже начну со слов благодарности докладчикам за очень содержательные сообщения. Они действительно помогают нам лучше понять, что произошло 11 октября, и осознать политическое значение происшедшего.

Когда появились расчеты упоминавшегося здесь Сергея Шпилькина, мне стало ясно, что  случилось нечто  очень важное. Сегодня я укреплялся в этом мнении еще больше. Произошли какие-то важные изменения, последствия которых мы еще пока, может быть, и не видим. Но последствия будут, и мы  должны рассмотреть возможные варианты развития событий.

Сразу скажу: мое убеждение заключается в том, что господин Путин  уже выстроил всю систему в расчете на то, что он победит на выборах 2012 года, а потом -   через шесть  лет – еще раз. И досидит на высшем посту до своего пенсионного возраста и даже с избытком. По-моему, к этому все готово. Люди расставлены. Необходимые изменения в законодательстве сделаны. Они были предусмотрены еще до того, как он ушел с поста президента. Пришел Медведев, ему сразу было поручено провести изменения в Конституции. И, тем не менее,  у меня в последнее время появилось  ощущение, что что-то такое произошло, в результате чего вся эта конструкция зашаталась.  

Меня заинтересовала статья, авторы которой - немецкие ученые В. Меркель и А. Круассан - предложили свою модель описания демократии в переходный период. Мне понравился введенный ими термин «дефектная демократия». И они проводят четкую границу между такой демократией и авторитаризмом. Если выборы не фальсифицируются или фальсифицируются в ограниченных масштабах, то это, полагают они,  все же  демократия, хотя и дефектная. А широкомасштабные фальсификации выборов означают ее трансформацию в авторитаризм.

Что происходило до последнего времени в России? Многие говорили: у нас демократии нет, результаты выборов предопределены, в любом случае   победит «Единая Россия». Но я с этим не соглашался. Потому что каждый раз, когда я брал прогноз «Левада-Центра» или какой-то другой социологической службы, и сравнивал его с официальными результатами выборов, существенной разницы не обнаруживалось. И потому всегда говорил тем, кто думал иначе, чем я:  «Ребята, при всем моем критическом отношении к господину Путину, я должен признать, что  его любит народ. И если вы хотите демократию, то должны с этим считаться. Считаться с тем, что народу нравится не то, что вам или мне».

Да, масштабы фальсификаций нарастали, но все же оставались в пределах приличий. В пределах «дефектной демократии». Однако после выборов 11 октября говорить так уже нет никаких оснований.

На мой взгляд,  не так важно, что по поводу происшедшего думает население, которое не может  быстро реагировать на изменения ситуации. Гораздо важнее, что по этому поводу думает элита. Так вот, у меня такое ощущение, что в элите появилось беспокойство: у нее не видно уже той   уверенности, которая была прежде. Когда я слышу бесконечные выступления в пессимистическом духе или, наоборот, в духе нарочитого оптимизма, представителей правительства и президентской  администрации, то улавливаю симптомы  беспокойства, чего раньше не было. Была уверенность, что все под контролем, все схвачено, народ управляем, никаких угроз для системы он не представляет. А теперь, похоже, уверенность поколеблена.

Здесь говорили о финансовых войнах за посты в законодательных собраниях. Но «воины», похоже,  пока еще не отдают себе полный отчет в том, что они будут делать со своими постами в меняющейся ситуации. Они и раньше вряд ли рассчитывали на то, что будут реально выбирать губернаторов или оказывать политическое влияние каким-то иным образом. Они рвались к депутатским креслам и вступали, чтобы получить их, в «Единую Россию», ради защиты своего бизнеса, ради более надежного отстаивания своих частных интересов. Но теперь такая линия поведения может оказаться уже не столь надежной, как раньше. Что-то в системе надламывается, вопрос о ее трансформации стучится в повестку дня.

Как это может происходить?

К сожалению, устроить в России  какую-нибудь «оранжевую революцию» и вообще какой-нибудь  спектакль с участием народа, мне  кажется, не получится.  Возможные  изменения опять-таки будут связаны с тем, какие процессы будут иметь место  в элите. Именно от нее будут зависеть и изменения в настроениях населения, которое ушло в частную жизнь, отстранилось от политики и отказывается легитимировать власть на выборах, что заставляет ее прибегать к запредельным по масштабам фальсификациям.

А чем мотивирована эта пассивность большинства наших сограждан? Она мотивирована ощущением, что от них ничего не зависит. Вот и опросы показывают, что такое ощущение в обществе доминирует. В 90-е годы, кстати, оно было распространено намного меньше. А сейчас – доминирует. И оно-то, как выясняется, оказывается не столько опорой власти, сколько свидетельством размывания ее легитимности.

Но нарастающие в обществе апатия и пассивность влекут за собой и еще одну проблему. Дело в том, что при таком состоянии общества ему невозможно внушить, что необходимо заниматься модернизацией, инновациями и тому подобными вещами. Не получится!

Я недавно вычитал у Гершенкрона интересную мысль: если вы хотите, скажем, проводить индустриализацию, то вы не сможете провести ее, предложив народу или хотя бы буржуазии чисто экономический  лозунг. Например, лозунг, связывающий индустриализацию с повышением капитализации компаний или  возрастанием  прибыли. Этого недостаточно. Нужна еще какая-то идея,  перекрывающая неизбежные  риски перемен, которая могла бы   воодушевить людей.

По мнению Гершенкрона, во Франции  индустриализация и капитализм питались идеями сен-симонистского социализма, которые разделяли самые видные буржуа. В Германии это был национализм в духе Фридриха Листа, а в России – марксизм: сначала  в интерпретации  Струве и Туган-Барановского, а в советское время, как мы помним, совсем в другой. Сегодня же никакой модернизационной идеи в России нет, само по себе слово «модернизация» никого и ни к чему сподвигнуть не может, сколько его ни повторяй.   

Национальная задача, которая перед нами стоит, без мобилизации общества не решаема в принципе.  И я, как вы понимаете, имею в виду не мобилизацию на вступление в одну партию. Ситуация усугубляется и кризисом, пусть и не очень ярко выраженным. При таких обстоятельствах людям уже не получится внушать, что Путин прав, а потому страну ждет светлое будущее. Времена, когда с Путиным связывались большие ожидания насчет того, что если сегодня мне досталось мало, а  завтра, благодаря Путину,  достанется много, уходят в прошлое.

На изменение общественной атмосферы сильно влияет и Интернет. Его роль в данном отношении постоянно возрастает, роль телевидения потихонечку начинает падать. Критические выступления в Интернете милиционеров и реакция на них говорят о многом. Симптоматично и то,  что   господин Илюхин, тот самый коммунистический прокурор, выступает вдруг с публичным заявлением насчет того,  что в милиции дела обстоят не так уж и катастрофично, а критика, идущая от милиционеров, - это заговор против Нургалиева. С чего бы это, интересно, оппозиционер Илюхин так  забеспокоился? Такой момент: даже противники режима почувствовали угрозу его обвала и, соответственно, угрозу утраты своих удобных политических ниш.

А что же наш тандем? Медведев, разумеется, прекрасно понимает, что ему нельзя рыпаться, что надо соблюдать двухлетней давности договоренности относительно распределения политических ролей и соблюдения внутрисистемных правил политической игры…

 

Игорь Клямкин:

Насколько можно судить, распределение ролей заключается в том, что Путин поддерживает стабильность (в том числе,  и посредством публичного одобрения результатов фальсифицированных выборов), а Медведев нащупывает стратегию развития, не трогая устои сложившейся системы. Но роль стратега сводится, как мы видим, к модернизаторской пропагандистской риторике, что для первого лица государства, да еще с такими конституционными полномочиями, выглядит более чем странно…

 

Евгений Ясин:

Возможно, его эта роль уже не устраивает, и у него появились сомнения

в том, что он должен выполнять свои обязательства. Именно потому, что ситуация довольно сильно поменялась. 

Как могут развиваться события внутри тандема? С моей точки зрения, здесь мыслимы три варианта.

Первый вариант -  сохранение тандема и демонстрация со стороны обеих сторон единства команды при публичной констатации путинского лидерства. Это значит, что в какой-то момент   Медведев говорит: нас ведет вперед наш любимый вождь Владимир Владимирович, а я остаюсь его верным соратником.

Второй вариант – открытый раскол. Он выглядит сегодня маловероятным, но в принципе я бы его не исключал – именно потому, что напряжение в стране нарастает.

Третий вариант -  сохранение нынешней неопределенности. Ни туда, ни сюда.

Какой из этих вариантов лучше? По-моему, плохи все три. Ибо то, что произошло с выборами, - это серьезно. То, что власть  делегитимировала сама себя, то, что эти фальсификации в колоссальных масштабах стали известны всем, не может оставаться без реакции. И здесь тоже возможны варианты.

Один из них -  принятие откровенно антидемократических мер.   Выборы, конечно, не отменят, но каким-то образом предпишут, что все они должны заканчиваться в пользу «Единой России». Может быть, даже в Конституцию запишут – надо же как-то гарантировать сохранение себя у власти. Прецеденты законодательной дискриминации политических оппонентов, о которых упоминал Игорь Моисеевич Клямкин, вполне могут быть использованы. Это -  вариант авторитарно-репрессивный, которого я, честно говоря, очень боюсь.

Другой вариант – стороны договариваются о каком-то движении в направлении либерализации, предполагающей, что фальсификации итогов выборов исключаются. Или, по крайней мере, резко ограничиваются в масштабах.

Как бы то ни было, сохранение нынешнего положения до начала нового избирательного цикла 2011-2012 годов – это очень большой риск. Нельзя безнаказанно из раза в раз устраивать такие безобразия. Согласен с теми, кто говорил, что издержки фальсификации будут расти, удерживать равновесие будет все труднее.

В ближайшие время, я думаю, должны все же произойти  какие-то изменения, которые определят политику тандема или обозначат разные политики внутри него. Я говорю так потому, что эффективность политической конструкции, очень тщательно выстроенной Владимиром Владимировичем, оказывается под большим сомнением. Не исключаю, что он будет и дальше  работать над тем, чтобы все удержать, чтобы убрать сомнительные моменты и элементы. Но как это можно сделать, я не представляю.

Тем более, повторю, что ситуация требует национальной  мобилизации - нужно  что-то  предложить людям, открыть какую-то общую перспективу, в которую они бы поверили, которая  подняла бы их дух. Потому что в таком состоянии, как сейчас, когда они все больше и больше погружаются в апатию, фальсификации выборов и все прочие имитации становятся для страны губительными. Ни к чему, кроме стагнации и разложения, они не ведут.

 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Евгений Григорьевич. Все желающие свое слово сказали. Теперь я могу предоставить возможность тем, кто хочет, коротко отреагировать на выступления коллег. Может быть, что-то хотят сказать и те из присутствующих, кто пока от выступления воздержался.

 

Владимир Козлов (старший научный сотрудник Института географии РАН):

Почему-то никто из выступавших не откликнулся на просьбу нашего модератора, высказанную им в самом начале обсуждения. И имею в виду вопрос о том, как повлияют предложения президента Медведева, сформулированные в его послании и конкретизированные в поручениях, на избирательную систему.

В целом, думаю, его предложения позитивны. Однако они  слишком скромны, а часть из них  не слишком конкретна.

Вот, например, самое срочное из всех поручений – в январе 2010 года «подготовить программу ускоренного технического переоснащения избирательной системы».  Во что воплотится это поручение, понять невозможно. Поскольку же в ответственных за реализацию числится глава Центризбиркома В.Чуров, то на серьезные изменения надеяться не приходится. Возможно, все ограничится программой оснащения автомобилей, перевозящих избирательные бюллетени, системой «ГЛОНАСС» и показательным внедрением технических новинок на отдельных участках. На оснащение большого числа участков системами электронного голосования надежды никакой – у организаторов наших выборов на это нет ни желания, ни средств.

Или вот  уточнение порядка досрочного голосования на региональных и местных выборах. Порядок в этом, конечно, нужен. Но когда ориентиром выступает порядок такого голосования на федеральных выборах, где при его осуществлении  нарушений было предостаточно, то рассчитывать на повышение в будущем доверия к нашим досрочным выборам не стоит. К тому же досрочное голосование не такая уж серьезная проблема на российских выборах - за исключением отдельных случаев.  Да и  проводится оно не везде - на выборах в Мосгордуму, например, его не было. А вот наведению порядка  в проведении повсеместного и более масштабного голосования на дому в поручениях президента места не нашлось.

А что означает  возвращение к 5% барьеру прохождения в региональные парламенты вместо прежнего барьера в 7%?  Во-первых, это всего лишь возврат к тому, что уже было. Во-вторых,  будут манипулировать итогами не вокруг 7%, а вокруг пяти.  Да еще неизвестно, сколько времени потребуется на реализацию этого указания президента.

Еще предлагается отменить подписи для участия в региональных выборах партий, имеющих фракции в региональных парламентах. Как известно, партии, представленные в Госдуме, уже давно не собирают подписи для участия на всех выборах. Но почему бы не распространить это правило на все партии? Их у нас всего-то семь, и все они прошли долгую и сложную процедуру регистрации. Предлагаемое изменение – это полумера.

Равный доступ к СМИ партий, представленных в региональных парламентах,  вряд ли станет таковым, если даже будет зафиксирован в законе.  Вопрос в том, как такого рода  нормы реализуются.  В Москве  равный доступ к СМИ во время выборов был декларирован, но его обеспечения отобрали такие каналы, которые почти никто не смотрит, – «Столицу» и «Доверие». А у команды Лужкова при этом был еще общедоступный «ТВ-Центр» – как бы не городской канал, а федерального уровня. И потому не обязанный давать время кандидатам на городских выборах.  Но ведь все знают, кто на самом деле этот канал контролирует, и кто на нем активно  выступал.

Так что предложения вроде бы и  правильные. По крайней мере, в них на этот раз невозможно найти что-то ущемляющее права избирателей. Но они, во-первых, очень сдержанные. А во-вторых, боюсь, что на практике  от них мало что изменится. Потому что реальная избирательная практика регламентируется совсем другими правилами.

 

Игорь Клямкин:

Одни имитации корректируются другими имитациями. О том, к чему они приведут, мы узнаем уже через несколько месяцев, когда состоятся следующие выборы. Возможно, на них более деликатно обойдутся со «Справедливой Россией», чтобы исключить солидарный публичный протест сразу трех думских фракций.

 Кто еще хочет выступить? Дмитрий Борисович, пожалуйста.

 

Дмитрий Орешкин:

Что же мы имеем в итоге? Мне представляется, что верно тут было сказано  про какое-то вызревающее в реальности новое качество. Действительно, что-то меняется. Общественная пассивность  кажется какой-то верхушечной, декларативной.  Конечно, ожидать подвижек снизу, на что рассчитывают  коммунисты,  совершенно бесперспективно.  Но в глубине нечто зреет.

Меняется система ценностей, причем непонятно, в каком направлении.   Я согласен,  даже Путин под стрессом.  Вроде бы все выстроил как надо: телевидение под контролем, деньги под контролем, элита под контролем, силовики прикуплены, хорошо смазаны коррупционной рентой, а счастья нет. Ощущение контроля над ситуацией отсутствует и даже, наоборот, есть ощущение, прямо противоположное.  Ситуация уползает из рук. И опять-таки непонятно, куда. Менты палят в белый свет, жалуются, пьянствуют, плачут и не понимают, кого мочить, почем и где Что – еще один  признак какой-то дезориентации.

Это касается и выборов, потому что люди в избирательной системе тоже под стрессами.  Обрыдло уже, сколько можно, они же в конце концов тоже люди.  Это - к вопросу о приемлемом уровне приличия. О том, что прилично, а что – нет.  Можно 5% приписать, ну 10, но 40 – уже неприлично.  Беда, однако,  в том, что для того, чтобы сделать запланированные суммарные 20, надо где-то приписать 40. Это вызывает чудовищный  психологический дискомфорт: власть, мол, сходит с ума, а мы ее  предписания должны исполнять.  

Имитационная демократия приводит к тому, что власть принимает имитационные решения, чтобы себя успокоить. Ну, какая, в самом деле, разница - спрошу вслед за Владимиром Николаевичем Козловым - 7% проходной барьер или 5%? Какая разница – требуется перед выборами собирать подписи или нет?  Если эти списки подписей считать одинаково для всех, тогда и проблем нет. Проблема возникает, когда  у Касьянова подписи считают так, а у «Единой России» - эдак. Следовательно, она, проблема, в правоприменительной практике, а не в норме закона. А мы, значит, будем менять эту норму закона, сохраняя эту самую правоприменительную практику?

И последнее – об общих политических перспективах. Если из дуумвирата выделится  один, то, скорее всего, это будет Путин. И тогда лукашенизация страны почти неизбежна. Поэтому, мне кажется, надо помогать  в большей степени  Медведеву.  Не потому что тот демократ, а этот нет,  а потому, что в наших интересах разделение властей.

 

Сергей Жаворонков:

Лукашенизация –  не самое ужасное. Белорусский режим в чем-то даже демократичнее российского. В Беларуси нет, например, проблем с регистрацией оппозиционных кандидатов – в том числе, и на   президентских выборах. Политические убийства там прекратились. Последние убийства, в которых обвиняли Лукашенко, были в 2000-2001 годах. Количество политзаключенных - менее 10 человек, между тем как в  России, по разным данным правозащитников,  от 50 до 100. Лукашенко помиловал даже Козулина. Это примерно то же самое, что в России помиловать Ходорковского.

Со СМИ – ситуация такая же, как у нас: газеты свободные, а телевидение - нет. Интернет - пожалуйста, нет проблем. Количество уголовных дел за клевету против журналистов тоже примерно на российском уровне.

Правда, в Беларуси оппозиция никогда не побеждает даже на муниципальном уровне. Одномандатная система работает пока безотказно. Там, в отличие от России,  нет правящей партии, а есть просто неформальные списки Лукашенко, которые спускаются сверху и за счет механизма тридцатипроцентного досрочного голосования по всей стране все лукашенковские кандидаты стопроцентно побеждают. Тем не менее,   белорусская оппозиция надеется, что когда-нибудь ей удастся достигнуть такого уровня поддержки, что эти 30% можно будет  перекрыть.

И еще в Беларуси оппозиционерам сложнее, чем у нас, сохранять  престижную  работу, причем  давление может оказываться и на их  родственников. Но в целом лукашенковская система - это не какой-то ужас, как казалось нам в 90-е.

 

Игорь Клямкин:

То есть белорусская перспектива вполне приемлема…

 

Сергей Жаворонков:

Я лишь хотел сказать, что там с демократией дело обстоит  не хуже, чем у нас, а различия -  косметические.

 

Игорь Клямкин:

Теперь - Лилия Федоровна. Мы готовы слушать обещанный вами ответ Драгунскому.

 

Лилия Шевцова:

Было бы невежливо, если бы мы  проигнорировали призыв Дениса Викторовича  к интеллектуальной дерзости. В качестве образца  такой  дерзости он предложил свое понимание выборов, которое заключается в следующем:  «Выборы - это условность. В  других системах – тоже  немало фальсификаций. Кроме того,  выборы - это деньги».

Соглашусь. Даже в западных демократиях случаются фальсификации. И  деньги там - и немалые  - тоже являются мотором избирательных кампаний. И что же из этого следует?

Я не собираюсь идеализировать политическую практику западных стран. Во многих  из них она  далека от идеала. Можно вспомнить, как выиграл  выборы Буш-младший: там были и деньги, и манипуляции.  Но я не знаю, в какой степени  подход, предложенный Драгунским («не нужно  эмоций - везде есть то, что есть у нас»), можно считать аналитическим прорывом.   Зато знаю: если мы пойдем по этому пути, нам будет трудно конкурировать в интеллектуальной дерзости с Сергеем Марковым и  другими кремлевскими пропагандистами, которые давно и энергично настаивают на том, что «Запад нам не пример». 

Каждый раз, когда мы находим несовершенства в российской системе,  любители интеллектуально дерзнуть  с готовностью нам отвечают: «Коррупция?  И  на Западе  коррупция. Фальсификации? И там тоже. Убивают? И у них  убивают».  Лучше всего этот  способ аргументации освоен самим  Путиным, который всегда находит, что ответить, на критику российской  действительности,  и всегда готов доказывать, что речь идет об очередной «условности». Кстати, сам  факт, что  официальные   российские пропагандисты используют те же  аргументы, должен заставить нас  задуматься об их реальном  содержании и нацеленности.

Рискуя  показаться банальной, я вынуждена повторить некоторые известные вещи. Не в поучение Денису Викторовичу, которому они известны не хуже, чем мне, а для читателей стенограммы нашего с ним диалога.

Да, в западных системах есть немало дисфункциональности. Но там речь идет о нарушениях  в осуществлении демократических принципов. В России  другое - здесь  речь идет о том, что  фальсификация  выборов,  коррупция, нарушения прав человека, слияние  власти и собственности являются   системными параметрами.    В западных странах президент не назначает себе  преемника. Там партии, выигравшие выборы, не думают, как  удержаться у власти через  массовые подтасовки. Там все это невозможно потому, что там есть независимая пресса и суд, которые не дают возможности  выборам превратиться в условность. Не думала, честно говоря, что  в этой аудитории  мне придется приводить такие  аргументы. 

Но если об этих, казалось бы, очевидных для либералов вещах все же приходится говорить, то я не могу удержаться от вывода, что  у нас возникла своеобразная  форма «системного либерализма», специализирующегося на доказательстве того, что Россия - такая же страна, как  и остальные.  Своеобразие же позиции Дениса Викторовича заключается в том, что у него это «доказательство» соседствует с утверждением прямо противоположным. С утверждением, что после смены модерна на постмодерн демократия европейского типа в России уже недостижима в принципе.

 И что же тогда остается? «Особый путь» к особой цели? Ответить «да» - вот это действительно было бы смело. Хотя бы потому, что тут у Дениса Викторовича тоже немало предшественников среди кремлевских пропагандистов, не говоря уже о традиционалистах «почвеннического» толка.

Он, конечно, не заимствует у них их идеи и обоснования этих идей. Он, похоже, вообще не озабочен тем, чтобы как-то обосновать декларируемую им принципиальную невозможность движения России к демократии. Нет, нет – я не забыла: она – детище модерна, а сейчас на дворе постмодерн. Но почему для  стран Восточной Европы и Балтии  такое движение  оказалось возможным, а для России оно перекрыто? Почему людям, занятым на одной работе в одной корпорации (признак модерна), демократия нужна, а занятым на нескольких работах (знак постмодерна)  она ни к чему? И что же им в таком случае нужно?

Искренне сочувствую Денису Викторовичу, который хотел бы одновременно и голосу своей либеральной совести следовать, и доказывать, что следовать ей уже нельзя, даже если очень хочется: эпоха другая, исторический поезд ушел. Ну, а если нельзя,  то совесть, надо полагать, можно и успокоить, призвав себя и нас заняться изучением новых мировых реалий вкупе с изучением глубинной природы  нашего «особого пути», не расходуя драгоценное время на такие пустяки, как российские выборы.   Изучать, конечно, надо, но упреждать такое изучение априорными констатациями в духе Дениса Викторовича не очень полезно, по-моему, для самого изучения.

А в заключение  хочу  упомянуть о «законе граблей», по которому живет российская элита.  Даже если  российское общество нас не поддержит в наших  либеральных мечтаниях,  то эти ребята, сидящие на правящей ветке и не желающие с нее слезать,  сами  подорвут нынешнюю систему. Сегодня лучшая команда минеров на поле - это наши два лидера. Дмитрий Анатольевич своей модернизационной риторикой и повторением, что все плохо,  только  раскачивает  путинскую вертикаль  и  стабильность, заставляя даже верных путинцев задуматься о том, кто же все–таки виноват, что все так плохо.  А присутствие  на сцене национального лидера, который не упускает случая напомнить, что он в стране главный, делегитимирует медведевское президентство.

С выборами  - та же  ситуация. Их фальсификация, как говорил Дмитрий Орешкин, может  стать  бомбой замедленного действия, способной  взорвать всю систему персоналистской власти. Потому что   массовая фальсификация демонстрирует  стране, что власть в себе  не уверенна, неустойчива и не в состоянии удерживать ситуацию легитимными средствами.  

Если манипуляция выборами  окажется недостаточной для того, чтобы   нынешний правящий класс сохранил свою власть, то он может решиться  перейти к репрессивному механизму самосохранения.  Но  этот путь, о чем коллеги уже говорили,  может лишь ускорить  падение системы.  

 

Денис Драгунский:

Нужно развести два понятия: мы убежденные либералы, но мы, вместе с тем, политические аналитики. Наши либеральные убеждения не должны закрывать для нас возможности анализа, исследования. А исследование должно быть смелым.

Да, мне нравится европейская демократия (при всей условности понятия «европейская»). Но эти мои предпочтения не мешают мне сказать, что у нас в России есть проблемы с социокультурной матрицей для построения европейской демократии.

Надо ли бороться за демократию и за элементарную политическую порядочность, за честные выборы? Надо! Можно ли считать, что честные выборы установят в России демократию милого моему сердцу европейского - хоть британского, хоть французского - образца? Нет, нельзя так считать! Считать нельзя, а бороться надо. Вот такая «загогулина», вечное противоречие исследователя и политика.

Что касается мобилизации и массовых репрессий, согласен: ресурсов на это нет.  Мобилизация с массовыми репрессиями может быть, когда можно создать заводы, на которых работают по 100 тыс. человек. Репрессии в наше время могут быть точечные, по отдельным активистам, демонстрантам, оппозиционерам. Можно арестовать много таких активистов, можно начать «массовый точечный террор», но ответом на него станет  полный обвал системы.

 

Игорь Клямкин:

Здесь у вас с Лилией Федоровной совпадение. Даже дословное.

 

Кирилл Рогов:

И все же у Путина нет  другого пути кроме ужесточения режима. К более мягкому, чем сейчас, варианту он просто не готов. Но ужесточение режима возможно лишь в случае, если общество удастся предварительно запугать. Такой испуг станет и политической платформой, и рычагом  мобилизации.

Парадокс, однако,  в том, что ресурсов для проведения сколько-нибудь долговременной агрессивной политики и в самом деле сегодня у власти нет. И в Кремле, думаю, это тоже понимают.

Тут – как в экономике. Когда падает цена на нефть, то, кроме снижения доходов, возникает еще и  проблема давления на рубль  плюс – сокращение внешнего кредита. В итоге - тройной шок. Так и здесь: когда расползается массовая поддержка режима, параллельно сокращаются ресурсы управления и сама управляемость элит и аппарата. Результат – все тот же тройной шок. Управляемость падает как раз в тот момент, когда она необходима для отражения новой угрозы.

Можно сказать, что в данном отношении имеет место нечто похожее на то, что происходило во времена перестройки. Не в том смысле, в котором Горбачев проводил ее сознательно, а в том смысле, как она развивалась стихийно. Слабость в одном элементе системы вызывает цепную реакцию. И, как следствие, обусловливает  вероятность полного паралича.

 

Игорь Клямкин:

«Наши выборы – закономерный результат имитации исторического движения при параличе двигательных органов»

Хочу выразить всем благодарность за интересную дискуссию. И, в первую очередь, нашим докладчикам за очень информативные и содержательные сообщения.

Общий вывод, который напрашивается после этого обсуждения, представляется очевидным. Вывод о том, что государственная система находится в состоянии разложения и гниения. Именно об этом свидетельствуют выборы, состоявшиеся 11 октября. Ответ на вызовы, данный в тот день правящей партией, - не что иное, как реакция гниющего политического организма.

При этом сложившееся положение вещей осознается, судя по всему, как наверху, так и внизу. Наверху это проявилось в первые послевыборные дни в поведении лидеров «Единой России», в «жириновизации» их риторики и стилистики. А настроения «низов» фиксируются в данных социологов, которые показывают, что население все больше от гниющей системы  отстраняется.

Что из всего этого следует? Из этого следует, что путинская система, созданная при благоприятной экономической конъюнктуре  и способная в таких условиях обеспечивать свое самовыживание, оказывается уязвимой в ситуации, когда задача выживания становится одновременно и задачей изменения. На эту новую ситуацию система реагирует модернизационной риторикой. Лидеры страны понимают: выжить – значит модернизироваться. Но если это не получается, а легитимность хочется сохранять и укреплять, то ответом и становится то, что произошло на выборах.

И тут – историческая ловушка, потому что для поддержания легитимности необходимо искусственно повышать уровень электоральной поддержки, демонстрируя ее постоянный рост, а это ведет не к модернизации, а к еще большей архаизации и деградации государственных институтов. Рассчитывать, что в таком состоянии они смогут обеспечить условия для модернизации экономической и технологической, было бы слишком уж опрометчиво. Но властям ничего не остается, как демонстрировать веру в то, что невозможное возможно.

Я не вижу сегодня никакого резона в том, чтобы обсуждать происходящее внутри правящего тандема. Не могу принять и интерпретацию самого факта существования такого тандема в смысле наличия у нас разделения властей. Это – не разделение властей, а разделение функций внутри неразделенной монопольной власти. При этом одна функция (поддержания статус-кво) реальная, а вторая (реформаторско-модернизаторская) – сугубо пропагандистская. Такое «разделение властей» не в состоянии обойтись и без фальсификаций выборов. Потому что выборы нефальсифицированные ведут к разделению властей без кавычек.

Стратегический выход из сложившейся ситуации может быть только один – глубокое преобразование  политической системы, введение в нее реального конкурентного начала. Другой вариант, о котором здесь упоминалось, а именно – вариант экономико-технологической модернизации мобилизационного типа, в условиях постиндустриальной эпохи заведомо бесперспективен, на что некоторые выступавшие тоже справедливо указывали. А третьего варианта попросту не существует. Третий вариант – это имитация исторического движения при параличе двигательных органов.

Несколько слов по поводу полемики между Денисом Драгунским и Лилией Шевцовой. Конечно, Денис Викторович прав в том, что  наши проблемы нужно обсуждать с учетом мировой ситуации и ее эволюции. Но тут есть опасность растворения этих проблем в этой мировой ситуации, в этих глобальных тенденциях.

Ведь что получается? Получается, что если в западных странах с теми же выборами тоже не все в порядке, то нам наши выборы всерьез и обсуждать ни  к чему: везде ведь  так, а потому надо думать о более важных и серьезных вещах. Но это, как справедливо заметила Лилия Федоровна, логика кремлевских политологов: мол, идеальной демократии нигде нет, у нас с ней дело обстоит, как и у всех, а в чем-то даже лучше, чем у других. Конечно, Денис Викторович оговаривается, что у нас не лучше, а много хуже, но своим общим умонастроением он невольно встраивается в их ряды, чего, на мой взгляд, нам бы делать не стоило.

Да, есть мировые тренды и  мировые вызовы. Однако у нас мировое накладывается на специфику нашего внутреннего, которое от мирового (если, вслед за Денисом Викторовичем, понимать под ним  тенденции в странах Запада) существенно отличается. Поэтому и проблемы перед нами стоят другие. Это – проблемы страны, застрявшей на исторической стадии, которая для развитых стран давно в прошлом. У них проблемы, связанные с эффективностью их демократических институтов, а у нас – проблемы, проистекающие из отсутствия таких институтов.

Правда, Денис Викторович полагает, что они в России и не могут возникнуть: в эпоху постмодерна, убежден он, нельзя создать демократию европейского типа, возникшую в эпоху модерна. Но бороться за нее он, тем не менее,  хочет, и я бы пожелал ему успеха, если бы он сам такой успех аналитически смело не объявил недостижимым. Хочу только заметить, что интеллектуал, в отличие от политика, может за что-то бороться только как интеллектуал, т.е. своей мыслью, и если он что-то провозглашает невозможным, то он борется не за это «что-то», а против него.

Впрочем, институт свободных и честных выборов, тоже вроде бы имеющий какое-то отношение к европейской демократии, Драгунский, если я  правильно его понял, считает для России не только желательным, но и возможным. Однако, по его мнению, даже такие выборы не приведут в ней к демократии. А к чему именно они приведут, когда появятся, он предлагает нам изучать, одновременно борясь за демократию, которая объявляется недостижимой до всякого изучения.

Думаю, что такое новое упреждающее и смелое мышление, сосредоточившись на завтрашних проблемах, уведет себя от проблем сегодняшних. А вместе с этим уведет и от каких-либо реальных проблем вообще. Потому что завтрашние проблемы обозначатся сколько-нибудь содержательно и конкретно только после того, как сегодняшние станут вчерашними.

Коли уж нормальные выборы желательны и возможны, то надо бы, по-моему, сосредоточить усилия на том, чтобы помочь этой возможности превратиться в действительность. Это не такая уж простая задача – не только политическая, но и интеллектуальная, чтобы отодвигаться от нее в будущее и рассуждать о том, что будет, когда она решится. Да и решится ли, если наша мысль будет от нее отстраняться?

По-моему, под видом нового и смелого мышления нам предлагается расточительная трата интеллектуальной энергии. Вполне допускаю, разумеется, что я что-то недопонял. В таком случае Денис Викторович, надеюсь, мне дообъяснит. Но – не сегодня, а в следующий раз.

Еще раз всех благодарю.






комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика