Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Европейская и «холопская» традиции в России

10.12.2009

В Фонде «Либеральная миссия» прошло обсуждение доклада известного историка Александра Янова, подготовленного автором на основе его недавно вышедшей трилогии «Россия и Европа. 1462 - 1921». Этот доклад был на нашем сайте представлен. В дискуссии приняли участие историки, религиозные деятели, политологи и культурологи – Лев Регельсон, Игорь Данилевский, Леонид Васильев, Никита Соколов, Игорь Яковенко, Глеб Якунин, Эмиль Паин, Владимир Кантор, Ирина Карацуба  и другие. Вел разговор Игорь Клямкин.


Игорь Клямкин (вице-президент Фонда «Либеральная миссия»):

Уважаемые коллеги, сегодня нам предстоит обсудить доклад Александра Янова, подготовленный им на основе его недавно вышедшего трехтомника «Россия и Европа. 1462-1921». Мы делаем это по предложению самого автора и, к сожалению, в его отсутствие – он живет в Нью-Йорке и приехать в Москву не смог. Причину, которая побудила Александра Львовича обратиться к нам с упомянутым предложением, он изложил в своем обращении к читателям. Оно, как и текст доклада, было заранее размещено на нашем сайте, и вы могли с ним ознакомиться.

Любой автор, очень долго работающий над какой-то темой и развивающий один и тот же круг идей, которые считает общественно значимыми, хочет быть услышанным, хочет обратной связи с теми, кому адресует свою работу. Возможно, не все  знают, что Александр Львович начал эту работу, насколько помню, лет 40 назад. Ее первые результаты были представлены им в самиздате, что стало одной из причин выдворения автора из Советского Союза. Тогда его рукопись, несмотря на ее внушительный объем, читалась очень многими и на многих оказала серьезное влияние.

Но сегодняшнее обсуждение продиктовано не только нашим  искренним желанием воздать дань уважения известному историку и привлечь дополнительное внимание к его идеям. Дело в том, что либерально-демократическое историческое сознание не может быть сформировано при отсутствии осмысленной с либерально-демократических позиций истории России. Я имею в виду всю историю страны, а не отдельные ее периоды, изучаемые изолированно друг от друга.

Если не ошибаюсь, Александр Янов был первым нашим соотечественником, который поставил перед собой такую задачу еще в советское время и последовательно решал ее на протяжении десятилетий. У его оригинальной концепции есть сторонники (их, по его собственному признанию, не много) и есть противники, которых гораздо больше и которые, как правило, предпочитают его труды не замечать. Я же убежден в том, что их надо обсуждать.

И – опять-таки – не только в знак уважения к интеллектуальному мужеству Александра Львовича, подвижнически отстаивающему свою концепцию, которая амбициозно именуется  им революционной и сознательно противопоставляется  чуть ли не всей отечественной и западной русистской историографии. Нельзя продвигаться вперед в осмыслении нашего прошлого, игнорируя то, что уже сделано, те вопросы, которые уже поставлены, - независимо от того, какие на них даны ответы. Тем более, в ситуации сегодняшнего публичного противоборства вокруг отечественной истории, в котором сталкиваются не только разные образы прошлого, но и несовместимые образы желаемого будущего.

Сейчас это противоборство развертывается, в основном, по поводу оценок советской эпохи. Но не исключено, что вскоре оно может затронуть и времена, которые у Янова находятся в центре внимания. Речь идет о конце XV – первой половине XVI века, т.е. о начальном периоде независимой московской государственности, который Александр Львович называет «европейским столетием России».

Если происходит «государственническое» переосмысление сталинской эпохи, то не заставит себя долго ждать и аналогичное переосмысление эпох более давних. Оно уже и началось – достаточно упомянуть почти тысячестраничный труд известного историка Игоря Фроянова, в котором террор Ивана Грозного интерпретируется даже более «государственнически», чем это было при Сталине. Опричнина рассматривается автором, как спасительная для России политика, как единственно возможная в те времена альтернатива губительному западному влиянию.

Что мне кажется наиболее продуктивным в концепции Янова? Наиболее продуктивным кажется мне то, что он связывает перспективы европеизации России с наличием в ней европейской традиции. Традиции (точнее, мне кажется, все же говорить о тенденции, никогда не прорывавшей самодержавную оболочку), которая имела место не только в оппозиционной политической мысли, но и в государственной практике. Ведь если такой традиции или тенденции не было, если история страны – это история «тысячелетнего рабства» или унаследованного от монголов и ставшего русским генетическим кодом «ордынства», то в отечественном прошлом нам с вами опереться не на что. Тогда наше историческое сознание обречено быть исключительно негативистским. А это значит, что тогда у нас нет в стране своего прошлого и, следовательно, нет и будущего.

Другое дело, где искать эту европейскую традицию. Александр Янов ищет и находит ее в периоде, начавшемся с правления Ивана Ш  и продолжавшемся до опричного террора его внука. В свою очередь, полагает Александр Львович, «европейское столетие» только потому и могло состояться  в послеордынской Московии, что она унаследовала традицию «вольных дружинников» Киево-Новгородской Руси, - дружинников, служащих князю по договору. То есть так, как было и в феодальной Европе. Тут, однако, начинают возникать вопросы, которые хотелось бы обсудить.

Во-первых, вопрос о том, насколько корректно уподоблять сюзерен-вассальные отношения в феодальной Европе, бывшие там правовыми – с оговариванием взаимных прав и обязанностей и судебной процедурой разрешения конфликтов, - отношениям между князем и дружинниками на Руси. Ведь здесь, как известно, никаких фиксированных правовых отношений между ними не было, а «договор» предполагал лишь возможность беспрепятственного и немотивированного ухода дружинника от одного князя к другому – благо все князья принадлежали к монопольно правившему Русью роду Рюриковичей. Можно ли, кстати, считать, что такое коллективное родовое правление имело европейские аналоги?

Во-вторых, насколько правомерно говорить о том, что традиция «вольных дружинников» - в том виде, в каком она первоначально сложилась, - пережила монгольскую колонизацию и сохранилась в послемонгольской Московии? О каких свободных переходах от князя к князю может идти речь в государстве, ставшем централизованным?

В-третьих, «европейское столетие» охватывает четыре разных типа правления – Ивана III, Василия III и Ивана IV (первый период его царствования), а в годы несовершеннолетия последнего было еще и так называемое боярское правление. Александр Львович все это объединяет в один исторический цикл, и хотелось бы услышать ваше мнение – прежде всего, я имею в виду присутствующих здесь историков – о том, насколько такое объединение оправдано.

В-четвертых, в Европе к началу этого периода уже давно утвердилось римское право, уже был Ренессанс, а примерно в  середине данного периода произошла Реформация. И вопрос заключается в том, правомерно ли говорить о «европейском столетии» применительно к стране, таких явлений и событий не знавшей.

На чем строит Александр Львович свою концепцию, какими конкретными фактами ее обосновывает?  Основные среди них следующие:

1. Учреждение Юрьева дня в Судебнике 1497 года, в чем автор усматривает своего рода «крестьянскую конституцию», т.е. альтернативу будущему крепостному праву.

2. Наделение в Судебнике 1550 года Боярской думы законодательными полномочиями – 98 статья Судебника, закреплявшая за Думой такие полномочия, трактуется Яновым как русская MagnaCarta, как аналог Великой хартии вольностей.

3. Учреждение при Иване Грозном (в доопричный период его царствования) местного самоуправления, что тоже рассматривается как важный шаг в европейском цивилизационном направлении.

Давайте обсудим, насколько все это убедительно. Не оставим без внимания и факты более позднего времени, которые Александр Львович приводит для обоснования жизненной силы европейской традиции, сложившейся в XV-XVI веках.

Он ссылается, в частности, на проект «конституционной монархии» 1610 года, подготовленный под влиянием трагических событий Смуты боярином Михаилом Салтыковым, - документ, в котором оговаривались условия приглашения на московский престол польского королевича Владислава. Этот проект предполагал существенные ограничения самодержавной власти, но реализован не был. Ссылается Янов и на замысел «верховников» (членов Верховного тайного совета при императоре) 1730 года, тоже намеревавшихся ограничить самодержавие, но тоже безуспешно. Тем не менее, такие попытки, по мнению Александра Львовича, свидетельствуют об органичности европейской традиции в России. Или, пользуясь его терминологией, о том, что традиция «вольных дружинников» всегда противостояла в стране традиции «холопской».

Думаю, что и здесь предмет для разговора наличествует. Зная позиции многих из присутствующих, я предвижу, что концепция Янова и ее обоснования будут подвергаться критике. И хочу заранее попросить такой критикой не ограничиваться, а попытаться ответить на вопрос, была ли все же в истории российской государственности европейская политическая традиция (или хотя бы заметная европейская тенденция). И если да, то когда именно и в чем она проявлялась.

Повторю еще раз: если ничего такого в российской истории не было, а были лишь «тысячелетнее рабство» и «ордынство», то у нас с вами нет не только прошлого, но и будущего. С нуля в истории ничего не начинается, преемственная нить в ней даже при самых резких переменах никогда не рвется, при них всегда  что-то из уходящего наследуется. А потому наше идеологическое обнуление прошлого, т.е. признание его полностью чужим и чуждым, может означать лишь добровольное согласие на сохранение или возрождение «ордынства» в новых формах.

Впрочем, такое обнуление и сопутствующее ему последовательно негативистское историческое сознание в нашей среде пока еще всеобщим не стало. Кто-то ищет и находит европейскую традицию (или тенденцию) в Новгородской вечевой республике, видя, в отличие от Янова, в послемонгольской Московии не продолжение, а отрицание этой традиции. Кто-то – в деятельности Петра I: напомню, что в начале 1990-х эмблемой партии «Выбор России», объединившей Егора Гайдара и его единомышленников, был Медный всадник… 

Евгений Ясин (президент Фонда «Либеральная миссия»):

А потом Борис Немцов стал добиваться установления памятника Александру II… 

Игорь Клямкин:

Да, помню. И Немцов не единственный, кто истоком российского политического европеизма считает реформы царя-освободителя. Но есть и те, кто предпочитает вести отсчет с указа Петра Ш о дворянской вольности и жалованных грамот Екатерины II дворянству и горожанам. Или с октябрьского Манифеста 1905 года и последовавших за ним законов, впервые вводивших в России парламентаризм. Так где же наши исторические точки отсчета и точки опоры?

Итак, начинаем обсуждение. По просьбе Александра Янова его концепцию более обстоятельно представит нам Лев Львович Регельсон. Потом выступят несколько оппонентов. А потом, как всегда, свободная дискуссия. 


Лев Регельсон (историк русской церкви):

«Самодержавию Ивана Грозного предшествовал абсолютизм европейского типа»

На днях в Интернете я вычитал одну замечательную фразу: «Интеллигентный человек, который не читал Янова, – это нонсенс». Это сказал Зимин Дмитрий Борисович, который  здесь присутствует. Понимаю вашу реакцию:  я  тоже устыдился, потому что сам не так давно полностью прочел трилогию, хотя с деятельностью Александра Львовича знаком еще с 70-х годов. Мне бы хотелось высказать пожелание, чтобы после нашего собрания эта фраза Зимина вошла в жизнь. Чтобы интеллигентному человеку было стыдно, если он не читал Янова.

Поверьте, вы не пожалеете затраченного времени: это захватывающее чтение. Проблемы, которые поднял автор,  горят в каждом из нас: Россия и  Европа, модернизация и традиция, отношения общества и  власти – без решения этих проблем мы не можем определить свою личную позицию в сегодняшней жизни. Трилогия Янова, которую мы обсуждаем, - это живая, открытая книга, побуждающая к размышлениям, к внутреннему спору, к развитию одних идей  и критическому отношению к другим. Такие качества обеспечивают работе Янова долгую жизнь. У нее обязательно найдутся не только критики, но и продолжатели.

Трудно определить жанр этой работы, и я  не буду его определять. Сам Янов говорит: «Я написал картину». И, надо сказать, это и в самом деле художественно, мощно написанная картина: она переворачивает все наши стереотипные представления о русской истории, которая предстает у Янова как великая, захватывающая драма идей. Он, по существу, предлагает новую систему координат, создает, по завету Георгия Федотова, «новую схему национальной истории».

Образ России, нарисованный Яновым, приводит к выводу: мы не монголы, не азиаты «с раскосыми и жадными очами», не «щит между двух враждебных рас» и не «мост между Европой и Азией». Мы - не Евразия  и даже не Азиопа; мы, при всем нашем своеобразии – просто Европа (в Европе ведь все очень разные!). Янов доказывает это на огромнейшем материале, с необычайной силой выстраданного убеждения.  Почему же его идеи так трудно входят в сознание, почему вызывают такое непонимание и отторжение – как на Западе, так и в самой России?

Главная причина в том, что мифологическое сознание (со знаком плюс или минус) радикально искажает восприятие русской истории, приводит к потере чувства реальности. И, как следствие, к неадекватной реакции на вызовы сегодняшнего дня. Надо ли  объяснять, что такая неадекватность самосознания чревата стратегическими поражениями и даже национальными катастрофами? Демифологизация  исторического сознания требует огромных усилий ума и сердца, требует глубокого чувства ответственности за судьбу своей страны и своего народа.

Для большинства здесь присутствующих попытка разгадать тайну русской истории была задачей важной, но все же не единственной. Для Александра Львовича Янова это стало делом всей его жизни: «Он знал одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть». Он за всех нас выполнил эту гигантскую работу, и теперь невозможно двигаться дальше, не усвоив результаты этой работы.

Как правило, никто не сомневается в европейском характере Киево-Новгородской,  домонгольской  Руси. Но существует расхожее мнение, что монгольское иго радикально изменило общественный и политический архетип русского народа. Был народ европейский,  а стал - совсем другой. А дальше начинаются споры, какой именно. Но почему-то испанцы остались испанцами за 700 лет арабского владычества; греки, сербы или болгары сохранили свою  идентичность после 400 лет владычества турецкого, а   русские (и только русские!) перестали быть самими  собой из-за того, что 250 лет выплачивали дань Золотой Орде! А между тем, ведь даже оккупации русской земли в те времена не было, были только эпизодические карательные набеги.

Янов буквально камня на камне не оставляет от этого абсурдного, но почему-то невероятно цепкого мифа – о коренном изменении русской ментальности под влиянием монгольского ига. Рассматривая становление послемонгольской московской государственности – от Ивана III до раннего Ивана IV, он называет тот  период «европейским столетием России». Для доказательства этого центрального тезиса, который для многих звучит совершенно неожиданно, Янов вводит очень важное  понятие -  «латентные ограничения власти». Оттого, что эти ограничения не были зафиксированы в виде свода законов и конституции, мы  их и не воспринимаем как реальность.

Для историков неформализованное, «латентное» – это что-то эфемерное, как бы несуществующее. Однако в Московской Руси общественная, политическая жизнь строилась как раз на традициях, обычаях, поведенческих нормах (впрочем, и Европа с этого начинала).  Да, эти нормы не были законодательно оформлены, но они действовали не менее мощно, чем в Европе того времени. 

Как и везде в Европе, в России складывалась сильная центральная власть, которая мирными и военными средствами собирала земли, боролась с анархией и местничеством, постоянно мерялась силой со своими соседями. Но при этом московские государи были вынуждены считаться со множеством традиционных ограничений. Они были вынуждены считаться с  сословными привилегиями боярства, духовным авторитетом Церкви, крестьянским землевладением и правом крестьян на переход (Юрьев день).

Типичным европейским монархом Александр Янов считает Ивана III, которому приходилось лавировать, искать  союзников, противопоставлять друг другу противников, создавать сложную систему сдержек и противовесов. И опять-таки точно так же поступали все европейские государи. При этом на рубеже ХУ-ХУI веков в Москве кипела интеллектуальная жизнь, свободная (по меркам позднего средневековья) религиозная полемика, сталкивались конкурентные общественно-политические проекты. И, наконец, бурно развивалась экономическая жизнь. Короче, то была самая натуральная Европа, ничего общего не имеющая с восточной деспотией.

А что мы знаем об этой эпохе русской истории? Да ровным счетом ничего. Значит, пришло время узнать.

Имея дело по преимуществу с историками формально-рационалистического склада, Янов особо акцентирует внимание на том, что какие-то из латентных ограничений власти  уже начали приобретать в ту эпоху форму письменно зафиксированного законодательства. Игорь Моисеевич Клямкин уже об этом говорил, не буду повторяться.  Однако это, в конце концов, не главное. Пусть даже формализация действительно была только «пунктирная», но сами-то ограничения власти были очень даже реальные.

Самодержавию Ивана Грозного, по Янову, предшествовала, конечно, не демократия («какая демократия в средние века»?), но абсолютизм европейского типа. Кстати, насчет понятия «абсолютная монархия» нужно сказать, что это – абсолютно неверный термин, который  только вводит в заблуждение. Европейская монархия как раз не была абсолютной, она была относительной, ограниченной, можно сказать, «предконституционной». И такой же была русская монархия до Ивана Грозного.

Иногда Янова упрекают в том, что он говорит только о высших слоях общества, о боярстве, о церковной иерархии, о нестяжательской  интеллигенции, а применительно к послепетровским временам – о дворянстве, т.е. верхнем европеизированном сословии. А вот народная масса, по утверждению многих либералов,  была и остается архаичной, пребывающей  в дремучей «азиатчине». С другой стороны, нынешние идейные потомки славянофилов именно в этой архаичности видят залог всемирного величия России.

Я хочу привести один собственный тезис против этого предубеждения насчет воображаемой  русской «азиатчины». Будучи  в русле яновской концепции, он, на мой взгляд, расширяет ее доказательную базу. Мой тезис: «Настоящие русские европейцы – это старообрядцы».

Вижу вашу реакцию, понимаю, как это парадоксально звучит. Мы привыкли считать старообрядцев фанатиками, мракобесами – это они  же называли Петра I антихристом за  его европейские новшества. Все так. Но без такого фанатизма, видимо, и нельзя было устоять перед нашей свирепой инквизициией, которая ничуть не уступала католической. Но что можно было сделать с теми, кто твердо верил: «Не та церковь, которая мучит, а та церковь, которую мучат»? 

Первые протестанты тоже были фанатиками. Суть Реформации и у нас, и в Европе – не  в различиях вероучения или форме обряда, но в борьбе за независимость от церковной (а заодно и от государственной) власти. И эту борьбу старообрядцы  выиграли: они стали самым свободным, самым инициативным и деятельным сословием в России. Они создали то, что называется старообрядческим капитализмом, - с его деловой этикой, мировым размахом, с его высокой культурой и социальным служением: благодаря им возникали народные школы, больницы, библиотеки, музеи.

Наберите «старообрядческий капитализм» в Интернете, и вы получите огромнейший и интереснейший материал. Причем  не только о событиях и явлениях  конца ХIХ века. Уже во времена Петра была знаменитая выговская община с прекрасной школой и библиотекой. Именно здесь, кстати, получил образование Михайло Ломоносов, о чем у нас почему-то никто не пишет. Так вот, Петр I самолично посетил выговскую общину,  все там осмотрел и оставил ее жителей, с их бородами и кушаками, в покое. Ему хватило ума понять: вот она – Европа, она уже тут, и никаких голландцев сюда выписывать не надо.  Это было типичное раннекапиталистическое предприятие, очень эффективное и  успешное - с промыслами, ремеслами, с посреднической торговлей. А ведь это 1700 год! 

Не  буду развивать эту мысль дальше. Важно, чтобы она зацепилась в сознании.

Следуя Георгию Федотову, Александр Янов видит решающий узел русской истории в борьбе нестяжательства с иосифлянством.  Нестяжательство – это  глубинное духовное движение, восходящее к Сергию Радонежскому и к византийскому исихазму. Суть нестяжательства - не  только в отказе от землевладения (точнее – от эксплуатации крестьянского труда). Главное в нем – становление свободной христианской личности, предстоящей перед Богом без посредников, личности образованной, деятельной, веротерпимой, с высокой социальной ответственностью и мировым культурным кругозором. Нил Сорский, Максим Грек, Вассиан Патрикеев – вот самые яркие представители этого нового типа христианской личности. До сих пор  движение нестяжателей  недостаточно оценено, но если Православие вообще имеет будущее (будем надеяться, что, несмотря ни на что, все-таки имеет), то именно на путях возрождения этой великой традиции. 

Однако в одном частном вопросе я хочу все же уточнить концепцию Янова. Думаю, что нестяжательство нужно ставить в параллель не с Реформацией, а с попытками  церковных реформ в католической церкви, происходившими в начале ХУ века (соборы в Констанце и Базеле). То было мощное движение, возглавляемое  французским епископатом и  университетами, то была попытка внутренней реформы католической церкви, попытка соборного ограничения власти Папы. Борьба была долгой и упорной, и закончилась она полным поражением реформаторов. Именно провал этой реформы привел к стагнации католицизма и, как неизбежное следствие, к  Реформации - яростной, фанатичной и  кровавой, отколовшей от Католической церкви лучшие народные силы.

То же произошло и у нас. Старообрядческий раскол  тоже был последствием отказа от того внутреннего, духовного обновления Церкви, которое начали нестяжатели. И тоже увел из государственной Церкви лучшие народные силы. Однако, в отличие от европейских протестантов, независимой политической опоры у старообрядцев не нашлось.

Не могу не сделать  важное  дополнение к тому, что только что сказал Игорь Моисеевич Клямкин. Дело в том, что исследование Янова не ограничивается нарисованной им картиной ХУ-ХУII веков. Второй и третий  тома трилогии – это совершенно уникальная и драматическая история развития славянофильских идей в России и их влияния на политику. Идей, которые  остро актуальны и сейчас, когда опять, как 100 назад, «время славянофильствует».

Чрезвычайно  важен  анализ Александром Львовичем и «николаевской реакции», когда сложилась доктрина российской исключительности. Доктрина, согласно которой  Россия – какая-то особая цивилизация, чуждая всему миру и, прежде всего, Европе. В предшествовавшую александровскую эпоху столь дикая мысль  (что Россия – не Европа), просто не могла никому прийти в голову. Когда русские войска стояли в Париже, вся Европа принимала их с восторгом и благодарностью. И никто тогда «огромности нашей» (слова Александра III) не боялся, и было у нас много союзников, кроме «нашей армии и нашего флота». Но когда при Николае I Россия развернулась к Европе задом и нарушила основополагающие принципы Священного Союза, тогда и начала развиваться европейская «русофобия», не изжитая и поныне. Как говорится – за что боролись…

Плоды  этого «выпадения из Европы» – позорный итог Крымской войны, экономическая и политическая отсталость. И - самое цепкое и вредоносное – идеология имперского «особнячества», перехваченная у германских тевтонофилов. В свое время иосифляне  ради спасения своих латифундий, по существу, отреклись от Православия:  идеология «земного бога» – это больше, чем ересь, это – духовная измена Христу. Через триста лет, в николаевскую эпоху, дворяне-крепостники в страхе перед потерей своих поместий отреклись от своего «европейства». Но, как всегда бывает в России, после приступа деспотизма началась либеральная реакция, выразившаяся в  раскрепощении крестьян, возникновении свободной прессы, судов присяжных, земского самоуправлении и, наконец, думской  (почти конституционной) монархии.

Александр Янов всю жизнь отчаянно воюет на два фронта, пытаясь низвергнуть «правящий стереотип» исторического мышления - как российского, так и европейского – насчет однолинейности русской истории. Он  убедительно доказывает, что в ней   постоянно борются два начала, две традиции («договорная» и «холопская»), между которыми все время колеблется свободная воля нации и ее интеллектуальной элиты. Но до сих пор его проповедь остается «гласом вопиющего в пустыне».

Многие критики выражают почтение к личности и научному подвигу Александра Янова, но затем полностью отвергают его ключевую идею. Вот, например, Андрей Анатольевич Пелипенко (его здесь, к сожалению, нет) пишет, что у нас все либеральные реформы терпят неудачу, что они никогда не доводятся до конца, и что всегда, в конечном счете, побеждает деспотизм. И этот пессимистический вывод повторяют, как заклинание, многие поколения русской интеллигенции. Сколько живу, столько и слышу эти унылые причитания.

Опираясь на исследование Янова (да и на собственные размышления),  выскажу прямо противоположный тезис: как раз  деспотизм у нас всегда терпит поражение. Его замыслы никогда не удается  довести до конца, и каждый раз после очередного приступа деспотии  наступает либеральная реакция.  О чем, кстати, постоянно стенают наши «стальные соловьи империи».

Последняя такая реакция началась сразу после того, как умер Сталин. С тех пор  деспотизм отступает - с сопротивлением, с арьегардными боями, но отступает неуклонно. Все выглядит так, как будто происходит трудное и медленное выздоровление после смертельно опасной болезни. Это – наша жизнь, мы не понаслышке об этом знаем. Мы, конечно, все время ворчим, говорим, что все остается по-прежнему, но ведь, положа руку на сердце, это же неправда. Если мы посмотрим непредвзято, то Россия после Сталина – пусть медленнее, чем нам бы хотелось, –  трансформируется все же в европейскую страну. И, тем самым, становится самой собой, возвращается к своей внутренней норме.

Я позволю себе несколько заострить яновскую мысль, выразив ее в такой формуле: «особняческое имперство» – это русская болезнь, патриотизм европейского типа – это русское здоровье. Поскольку соблазн самообожания (или само-обожения) еще не изжит до конца, окончательный выбор между здоровьем и болезнью нации, между жизнью и смертью российской государственности еще не сделан.  И так же, как перед Первой мировой войной, мы переживаем тот момент колебания в выборе национальной стратегии, когда решающей становится роль интеллектуальной элиты.

В связи с этим возникает последний, самый актуальный вопрос: насколько реальна опасность очередного пароксизма, очередного приступа националистического безумия, подобного тому, который сто лет назад вверг Россию в губительную для нее мировую войну, имевшую результатом  гибельный для национального будущего пароксизм  тоталитарного коммунизма? Возможно ли повторение чего-то подобного сейчас? Александр Янов успокаивает себя  и  нас тем, что социальной базы для этого теперь нет. Мол, в 1917-м году было архаичное мужицкое царство, которое могло поддаться пропаганде большевиков, а сейчас ничего такого не наблюдается. Однако  меня это не убеждает.

Сейчас набирает силу имперское, реваншистское движение, и социальная база у него весьма значительная. И, главное, быстро формируется  пусть утопическое, но эффектное – при нашей глубокой религиозной безграмотности – идейное обоснование реваншизма, которое можно назвать «национал-православием». Здесь присутствует священник Глеб Якунин, который это явление определяет как «православный ваххабизм». Вот тут его брошюра лежит распечатанная, где он подробно рассказывает, как много сделала  церковь для обожествления Сталина. В свое время иосифляне создали Грозного; в ХХ веке  церковные наследники Иосифа Волоцкого, конечно, Сталина не создали (скорее, он создал их), но они создали божественный нимб над его головой. И хотя нынешняя церковная власть от Сталина публично отрекается, но в широких массах церковного и околоцерковного народа, духовенства и монашества культ Сталина (заодно с культом Ивана Грозного) все более нарастает. И эта опасность не становится меньшей из-за того, что многие из числа сторонников таких идей говорят о себе: «Я в Бога не верю, но я православный».

В этой религиозной тоске о Сталине дает о себе знать все та же духовная болезнь, которая  зародилась при Иване Грозном. Дело ведь не только в том, что «мы любим больших злодеев», как с горечью писал Солженицын. В Европе тоже были жестокие правители, которые пролили побольше крови, чем Иван Грозный. Но такого глубокого растлевающего воздействия на свои народы никто, кроме него, произвести не смог. Причина этого  в том, что он сумел извратить самые глубокие основы христианской веры: никто до него в христианском мире земным богом себя все-таки не называл. И эта лжемиссия была на него возложена не кем-нибудь, а  высшими церковными иерархами с молчаливого одобрения большинства верующего народа. Ведь не сам же он все это придумал!

Именно иосифляне соблазнили его этой безумной антихристианской доктриной, он только развил ее до крайних выводов. В итоге же напугал до смерти даже самих иосифлян, увидевших, какого монстра они вырастили. Он открыто провозгласил, что является единственным представителем Бога на земле и  что всякая попытка ограничения его власти есть противодействие Самому Богу. Эта доктрина – прямая ересь против святоотеческого учения о соотношении божественной и человеческой воли. Я не могу сейчас в это углубляться, но, с позиций этого учения, соборный контроль над земной властью не есть ограничение воли Божией, а есть лишь необходимое ограничение личной греховной воли главы государства.

Иосифляне, конечно, рассчитывали, что Иван Грозный именно им  предоставит истолкование воли Божией и, тем самым, станет послушным орудием в их руках. Но он довел их идею до логического конца: какой же он Самодержец, если будет слушаться  каких-то наставников, хотя бы и церковных? У Ивана Грозного осталось единственное, хотя, по существу, воображаемое самоограничение: он все же верил в существование Бога небесного и себя считал богом только на земле. Отсюда его демонстративные покаянные приступы между приступами «людодерства». Чего стоит такое «покаяние», судить не будем, оставим место суду Божию. Образ этой извращенной «духовности» глубоко, на века отравил христианское сознание России: внутреннее принятие такого самодержавия  было отступлением от Бога,  грехопадением библейского масштаба.

Но чтобы тирана ХХ века - атеиста, не знавшего уже никаких приступов покаяния, - называли «богопоставленным вождем» и «вершителем Правды на земле», чтобы высшие церковные иерархи говорили: «Он с нами был как отец с детьми», чтобы после его смерти они искренне рыдали: «Без него мы осиротели», то как это назвать? Тут какие-то необычные слова нужны, которых я не нахожу. Понимаю, как это прозвучит в этой аудитории, но, может быть, интуиция старообрядчества была в принципе правильной, может быть, эту духовную болезнь надо определить, скажем, как «синдром антихриста»? 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Лев Львович. Смысл вашего выступления, как я его понял, заключается в том, что Россия начиналась и до середины ХУIвека развивалась, как европейская страна, а потом сбилась с первоначального пути, и до сих пор не только не может вернуться на него окончательно, но вновь находится перед грозными вызовами со стороны «особнячества». В этом заключается и концепция Александра Янова, которую вы представили. Однако многим именно потому и трудно принять идею европейского начала отечественной истории и – особенно – идею послемонгольского «европейского столетия», что «возвращение в Европу» все еще не состоялось, а реальный ход событий не дает надежных гарантий, что оно состоится в обозримом будущем. Но относительно трактовки Яновым событий  этого столетия есть сомнения и у профессиональных историков.

Я хочу предоставить слово известному российскому исследователю древней Руси Игорю Николаевичу Данилевскому. Его точка зрения интересна тем более, что трилогия Янова завершается послесловием Игоря Николаевича и ответом на это послесловие автора трилогии, причем полемика ведется в довольно жестких тонах. Пожалуйста, Игорь Николаевич...


Игорь Данилевский (заместитель директора по научной работе Института всеобщей истории РАН):

«Деспотическое государство возникло и стало воспроизводиться на Руси с ХII века»

Это послесловие я написал по просьбе самого Александра Львовича. Причем сразу сказал ему о своей позиции, но, видимо, что-то не довел до конца в том разговоре. Очевидно, какие-то положения в моем тексте для Янова оказались неожиданными.

Я отношусь, наверное, к самой худшей категории историков-маргиналов. Я – источниковед, не создающий никаких концепций. И  интересуюсь я довольно узким периодом отечественной истории, занимаясь древнерусскими источниками, а также  тем, как выявляется историческая информация в источниках, насколько  корректно она обрабатывается и тому подобными вопросами. Поэтому, когда я начал читать трехтомник Александра Львовича, у меня сразу возникала двойственная реакция. С одной стороны,  написанное им  невероятно интересно, потому что это обобщение, на которое я не способен в принципе. К тому же сейчас у нас отсутствуют сколько-нибудь внятные концептуальные построения, которые охватывали бы всю российскую историю. Но, с другой стороны, я буквально на каждой фразе спотыкался, потому что постоянно  упирался в то, что «то» или  «это» - не исторический факт,  как у нас принято говорить.  

Работа Янова  построена как некий математический конструкт. Он берет за основу энное количество аксиом, из которых логическим путем потом пытается сделать выводы, которые не всегда  последовательны и непротиворечивы. В тексте трилогии есть  целый ряд нестыковок, а  формулировки  сплошь и рядом противоречат друг другу.

Я остановлюсь на сугубо исторической части, причем на той, в которой я  лучше разбираюсь: на истории до ХУI века. Дальше я не пойду, потому что там я уже понимаю очень мало. Но прежде  еще раз повторю: в основе трилогии лежат не столько исторические факты (хотя я стараюсь избегать этого термина), сколько  некие метафоры, которым придается совершенно специфический смысл.

Скажем, те же самые нестяжатели, о которых говорилось уже и в ходе нашего обсуждения.  Нестяжатели — это в данном случае именно метафора. Потому что реальные нестяжатели, начиная с Нила Сорского, никогда не были сторонниками еретиков, они никогда не боролись против земельной собственности монастырей. Между тем, автор трилогии многие свои выводы делает, опираясь на «факт» такой борьбы. Нил Сорский выступал против Иосифа Волоцкого только по вопросу о том, кто должен обрабатывать монастырские земли: крестьяне или сами монахи. Кроме того, последние источниковедческие работы показывают, что самые жесткие главы «Просветителя» Иосифа Волоцкого были написаны рукой Нила Сорского.  Именно к  Сорскому в борьбе с еретиками обращался новгородский епископ Геннадий, а вовсе не к Волоцкому.

Кстати, последний не был таким уж непреклонным сторонником идеи самодержавия, каким видится он Янову. Волоцкий мог менять свою позицию по отношению к государственной власти в зависимости от того, шла она ему навстречу или нет.  Так, скажем, до 1504 года Волоцкий  пишет, что, с одной стороны,  всякая власть от Бога,  а с другой  — что вопрос о том, как распорядились этой властью, – это дело и подданных. И потому они имеют право сопротивляться власти тиранической, если с таковой сталкиваются.  Но после того, как Василий III берет под свой патронат волоколамский монастырь Иосифа, тот  пишет, что всякая власть от Бога, и государь как распорядился ею, так и распорядился: отвечать он будет только на Страшном суде. То есть  акценты менялись в зависимости от конкретной политической и экономической ситуации. Поэтому не было и  постоянного и последовательного противостояния иосифлян и нестяжателей, на котором строит свою концепцию Янов.   

Такое несоответствие обнаруживается и во всех прочих положениях его трилогии. К примеру, в оценках тех же  Судебников 1497 и 1550 годов,  на которые ссылается Александр Львович в подтверждение своих умозаключений. Начну с того, что я, честно говоря, не понял, почему учреждение первым из названных Судебников Юрьева дня - это «крестьянская конституция». Давно известно, что введение ограничения на переход крестьян есть первый шаг к их закрепощению. Но бог даже с этим. Фокус-то заключается в другом.

У нас об этом как-то не принято говорить, но мне бы хотелось задать присутствующим один простой вопрос: а сколько было списков Судебников 1497 и  1550 годов? Ответ на него, по-моему, звучит убийственно: оба Судебника существовали в одном экземпляре! Это были оригиналы, которые хранились в государевой Казне. Их никто никогда больше не видел. Это были  декларации, не вполне ясно кому адресованные. Поэтому рассматривать Судебники  как свидетельство о  каких-то радикальных изменениях  в обществе, я бы  поостерегся. А  Соборное Уложение 1649 года – это уже совершенное другое дело. Это текст, который был размножен в количестве 1000 экземпляров, сверен с оригиналом и разослан по территориям. Это - реально действовавший законодательный акт. 

И уж совершенно выбивает меня из колеи обнаруженная Яновым «самодержавная революция» Ивана IV.

Александр Львович пишет, конечно, не историческое сочинение, а создает, как здесь уже говорилось, некую картину. В ней -  очень яркие  и интересные образы. И общий пафос этой работы меня ничуть не смущает. Наоборот, даже вдохновляет. Я тоже думаю, что Россия – европейская страна, хотя и со своими особенностями. И что  она всегда была европейской. Если мы начинаем сравнивать ее по каким-то  фундаментальным основаниям со странами Западной Европы, то находим очень много общего. Притом, что  есть, конечно, и своя специфика. И касается она, в том числе, и  российской государственности.

Так сложилось, что я на протяжении многих лет читаю базовый курс - когда-то истории СССР, а теперь - истории России до ХУI века. И мне   волей-неволей приходится  давать какую-то общую схему, укладывать материал в какую-то систему. Тем более, что я занимаюсь еще и  экспертизой учебников для средней школы, да и сам являюсь автором нескольких учебников. Это - тяжкий крест. Любой, кто когда-то пытался написать такой учебник, представляет себе, что это такое. Это совершенно ужасное дело. И до настоящего времени нормально не реализованное, хотя есть и неплохие опыты.

Так вот, когда начинаешь задаваться вопросом, а что собственно у нас изучают в школе, становится понятно: у нас изучают не историю российского  государства как такового. С одной стороны,  никто мне не докажет, что современная Российская Федерация и РСФСР – это две стадии развития одного и того же государства. Это государства разные.  Современная Российская Федерация – не стадия и Российской империи. Но при всем том  базовая отечественная государственность, на мой взгляд, была и остается единой – меняются лишь ее исторические формы. Что же она собой представляет? Как возникла и как развивалась?

На ранних стадиях ее развития государственные функции выполняли три институции. Это, прежде всего, «народное» собрание (вече), хотя народное оно (увы и ах!) только в кавычках, поскольку на этом собрании присутствовали только определенные категории людей. Если, скажем,  говорить о Новгородской республике, то это, судя по всему, наиболее влиятельная часть местной аристократии. Вторая институция - князь (государь),  опиравшийся  на вооруженную дружину, которая  представляла третью силу, облеченную властью. Эти три иституции и закладывали основу «нашей» государственности.

Впоследствии, когда аморфное образование, называемое условно Киевской Русью или древнерусским государством, распадается, появляются самостоятельные государственные образования: земли и княжества, каждое из которых так или иначе развивает исходную основу. В результате формируется три базовых типа государственности, причем все зависит от того, какая из перечисленных сил стоит наверху треугольника власти.

«Республиканский» Новгород, а затем Псков и в какой-то степени Полоцк за основу берут вечевые собрания, которые приглашают князя с дружиной для выполнения вполне определенных военных функций.

На юге и юго-западе образуется то, что условно можно назвать раннефеодальной монархией. Там, казалось бы, присутствует довольно сильная власть князя. Но власть старшей дружины (боярства) явно ее перевешивает. Бояре  контролируют действия князя, причем очень уверенно и успешно. Это им делать тем более легко, что фактически они возглавляют вечевые собрания (в таких городах, как Галич). Боярство здесь в состоянии иногда даже заставить «высшего» представителя власти в лице князя  поступать вопреки его собственным желаниям и планам.  

И, наконец, третий тип государственности, сложившийся на северо-востоке,  – тот самый, который – увы! - развивается в нашей стране уже на протяжении многих сотен лет. Это - деспотическая монархия. Основу ее закладывает в ХII веке Андрей Боголюбский, который изгоняет старшую дружину и остается с той организацией, которую мы до поры до времени не видим. Это «служебная организация». Грубо говоря, обслуживающий персонал, состоящий из холопов, которые до того занималась лишь хозяйственными вопросами.

Новое окружение, набранное князем Андреем из холопов, - это теперь уже  не товарищи, а милостники, подручники. Мало того, он и со своими родственниками начинает поступать как с подручниками. Что, понятное дело, их очень обижает.

Василий Иосифович Ключевский одним из первых очень четко зафиксировал эту «самодержавную революцию» Андрея Боголюбского. По словам великого историка, на авторитет которого все время ссылается Александр Янов, Андрей Боголюбский – это первый великоросс, который выходит на историческую сцену. Великоросс не в этническом смысле — хотя бы потому, что у него было намешано кровей каких угодно, среди которых  славянская составляла, в лучшем случае, не более одной шестьдесят четвертой части. Среди его предков  были и англо-саксы, и греки, и шведы, и еще какие-то скандинавы. Андрей Боголюбский — великоросс не по крови, а по типу власти, которую он устанавливает. Но потом и его преемники  проводят, в принципе, ту же государственную линию, которая полностью подпадает под те определения деспотии, которые дает Александр Львович. 

Игорь Клямкин:

То есть линия Боголюбского – это не эпизод, не имевший продолжения, а заложенный им новый тип государства? 

Игорь Данилевский:

Да, это именно так. Это та деспотическая государственность, которая стала потом воспроизводиться. Александр Львович пишет, что особенность деспотического государства заключается в том, что изменить его природу невозможно, а можно лишь устранить деспота, на место которого неизбежно придет другой деспот. Так вот, как раз Андрей Боголюбский был первым, кто это на себе и испытал. Впоследствии, кстати сказать, картинка будет приблизительно такая же.

Фактически все наследники  Боголюбского так или иначе испробовали эту линию поведения в более или менее жесткой форме. Ордынское нашествие и включение северо-восточной и северо-западной Руси в сферу влияния Великой Монгольской империи лишь обеспечили  этому процессу более благоприятные условия. А  Иван Грозный просто доводит эту систему государственного управления до логического конца,  отождествив себя со Спасителем. Судя по последним исследованиям, он устраивал эдакий небольшой Страшный суд в одной отдельно взятой стране, руководствуясь вполне благой целью: спасти своих подданных от вечных мук на том свете. Попытка эта оказалась, как он и сам, в конце концов, понял, неудачной. И он начал каяться…  

Таковы мои размышления историка-«грядочника» по поводу трилогии Янова. Они, как мне кажется,  ставят под вопрос очень многие его построения. Потому что логика знает четкий закон: из истинных оснований следует истинный вывод, а из ложных оснований могут быть сделаны выводы как истинные, так и ложные. На мой взгляд, в работе Александра Львовича есть целый ряд очень интересных истинных выводов. Но есть и такие, с которыми вряд ли можно согласиться.  

Впрочем, повторяю, общий смысл этой трилогии мне вполне ясен и очень близок. И, прежде всего, мыслью  о том, что Россия – европейская страна. Хотя, по большому счету, я боюсь таких определений. Азиатская (холопская) традиция и традиция европейская, противопоставляемые друг другу, – это тоже метафоры. Мы знаем европейских деспотов - совершенно страшных. Мы знаем азиатские системы управления, которые были вполне европейскими по своему духу. Поэтому, на мой взгляд, европейское демократическое развитие — это тоже метафора. А с метафорами иметь дело всегда  сложно.

И последнее. Александр Львович прямо заявляет, что он борется с историографическими стереотипами. Беда только в том, что и сам он  при этом пытается опираться…на историографические стереотипы, а именно - стереотипы 60-х годов прошлого века. За истекшие 40–50 лет российская историческая наука продвинулась  вперед, причем  очень существенно - особенно в области источниковедения. А в постсоветский период, в котором  мы пребываем уже почти  20 лет, в значительной степени сдвинулись и многие наши оценки и представления.

Ну не были декабристы такими уж либералами и демократами, какими они предстают в трилогии Янова. Когда читаешь воспоминания современников, то понимаешь, что, не приведи Господь, пришел бы Пестель к власти (чего он так добивался), и Россия умылась бы кровью. Были, конечно, среди декабристов и романтики вроде Никиты Муравьева. Но это мальчик, который не знает, сколько стоит кружка молока, и дает за нее золотой… Его, кстати, тут же крестьяне повязали и отправили, куда следует, потому что ясно:  не наш это человек, нормальные люди так не поступают. Но были, повторяю, и  прагматики, которые рвались к власти всеми силами и прямо об этом говорили. Победи они и, я думаю, результаты были бы очень тяжелыми.

Много есть у Янова таких моментов, которые меня, как историка, не устраивают. Если же говорить в целом, то могу лишь повторить: у меня к его работе отношение двойственное. Это, конечно, не историческое произведение в строгом  смысле слова. Но, вместе с тем,  очень любопытное и,  думаю, весьма поучительное. 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Игорь Николаевич. Теперь – Леонид Сергеевич Васильев. Пожалуйста, мы вас слушаем. 


Леонид Васильев (главный научный сотрудник Института востоковедения РАН):

«В древней Руси, не знавшей античности, западное начало не могло играть сколько-нибудь существенной роли»

Хотя с  Александром Львовичем Яновым меня связывает не слишком многое, это немногое достаточно серьезно. Когда-то мы вместе учились на  истфаке МГУ, а такое обычно не забывается. Особенно если учесть, когда это было. Большинство из здесь присутствующих тогда еще не успели появиться на свет.

Но дело все же не только в рождающих приятные ассоциации воспоминаниях далекой юности. Много существеннее то, что в те суровые годы жестоких репрессий (а они вовсе не завершились в 30-х, но вспыхивали и в 40-х) между, по крайней мере, некоторыми  из нас, еще не до конца запуганных, существовали какие-то связи - не всегда очень тесные, но зато достаточно выраженные. Это были связи тех, кто искал и находил единомышленников.  Собственно, именно это всегда сохраняло во мне, когда наши профессиональные интересы далеко разошлись, достаточно теплые воспоминания о Саше Янове.

Теперь к делу. Должен сознаться, что трехтомник, который мы обсуждаем,  я не читал, ознакомившись  с ним лишь перед обсуждением, что, собственно, не так уж и удивительно. Могу предположить, что  и мои книги - а их у меня  издано свыше двух десятков - ни присутствующие, ни  Александр Львович  не  видели и, тем более, не читали. Это естественно - нельзя читать все. Но даже беглое ознакомление с трилогией Янова и, достаточно основательное, с его докладом убеждают меня а том, что основные наши идеи и идеалы остаются близкими  до сегодняшнего дня.

Но не только это побуждает меня отнестись к работе Александра Львовича  с максимальным вниманием. Меня сближает с ним и другое. Игорь Николаевич Данилевский, выступавший передо мной, сказал, что он -  узкий специалист, которого общетеоретические проблемы  не очень интересуют,  и что в этом отношении он на Александра Львовича не похож.  Так же, добавлю, как и на меня. Дело в том, что и Янов, и я создаем строго определенные концепции, что – не станем скрывать – свойственно и доступно не каждому. Концепции - каждая в своем роде – глобальные.  У Александра Львовича концепция служит ключом для интерпретации отечественной истории, а у меня – истории всемирной. Я не предполагал оспаривать лавры Маркса, но объективно получилось именно так – почитайте уже вышедшие в свет первые четыре тома моего шеститомника «Всеобщая история».

 Так вот, перед этим стремлением Александра Янова создать собственную концепцию я снимаю шляпу. Мне  импонирует такое  стремление, несмотря на недостаточную убедительность всей суммы приводимых им аргументов (вполне вероятно, впрочем, что самому ему степень их убедительности  представляется совсем иной). Но наши концепции разные - тут никуда не денешься.

С моей точки зрения, в истории России, которая всегда была и  остается между Востоком и Западом, действительно есть элементы Запада. Это   совершенно естественно уже потому, что российская субцивилизация является частью западной христианской -  хотя и в православной, подчеркнуто восточной ее модификации. Но в этой субцивилизации с самого начала от Востока было слишком много – настолько, что она оказалась очень не похожей на Запад и далека от западного христианства, тесно связанного с римской античностью как в католическом, так и в более позднем протестантском его вариантах. А в восточно-византийском, греческо-православном и  - так уж судьба сложилась - интенсивно ориентализованном варианте христианства от античной первоосновы очень мало что осталось. И вот почему вроде бы западная по определению, т.е.  христианская,  русская субцивилизация гораздо более Восток, чем Запад.

Так что не удивительно, что многих, в том числе и меня, мало убеждают те аргументы, с помощью которых Янов  строит линию обороны, чтобы отстоять свою позицию. Позицию, согласно которой западное начало в ранней Руси было более значимым, нежели принято думать. Но попробуем представить себе, с чего все начиналось.

Мы увидим  славянскую деревенскую первобытность, а рядом с ней  - много более продвинутых  варягов. Именно с  приходом варягов появляются здесь и «вольные дружинники». Те самые, в которых Александр Львович видит олицетворение западного начала Руси.

Разумеется, они вольные. А не вольных, т.е. холопов, еще нет. Но несколько позже рядом с варяжскими вольными появляются славянские холопы и смерды. Нет ли здесь  ключа к разгадке того, кто  же  нес в  себе пусть хилый, но все же элемент Запада, а кто безнадежно увязал в  полупервобытном холопско-подданническом Востоке? А если вспомнить, что Владимир Святой в борьбе за стол приводил в Киев довольно-таки большой отряд скандинавов,  что точно так же  поступал  потом  Ярослав Мудрый, то получится:  к ХII веку, который вспоминает в этой связи Янов, у  Рюриковичей действительно еще были вольные дружинники, помнившие  о своем происхождении, а рядом с ними жили холопы с иной психологией и иным реальным статусом. Но как долго эти дружинные вольности сохранялись?

Я отнюдь не склонен считать, что хорошо знаю реалии ранней отечественной истории. Более того, я  просто мало их знаю. Есть, однако, персона в этой истории, которая вызывает у меня почти патологическую ненависть. Это – Александр Невский. Правда, Янов эту фигуру обходит. Не скажу, что внимание к ней в чем-то сильно укрепило бы позиции автора. Ведь совсем не в Европу продвигал Русь этот князь, а прочь от нее! И разве мало русской крови пролил он, отираясь в татарских юртах в стремлении выклянчить ярлык? Разве не поддерживала его активнейшим образом русская православная церковь, для которой татары – как, скажем, и для Льва Гумилева, – были ближе и приятнее, чем западные католики? Разве они, католики, чуть ли не сам римский папа, не предлагали Невскому руку дружбы против татар, от чего князь решительно отказался? И где же были в то время носители позитивного западного начала - те самые вольные дружинники, которые могли бы оказаться рядом с Невским, долго княжившим  в Новгороде, и повлиять на него?

Не знаю, где они были и были ли вообще. Скорее всего,  их время к тому моменту уже кончилось. Они просто вымерли, не оставив серьезного следа и никак не повлияв не только  на рабскую психологию холопов, но и на  мерзкую психологию великих князей.

Если так, то это рвет протянутую Яновым прямую историческую нить от вольных дружинников к нестяжателям, которым он тоже уделяет немало внимания. Что о них можно сказать? Можно ли считать их предшественниками европейских протестантов? По-моему, это сомнительно,  хотя Александр Янов и Лев  Регельсон в этом, похоже,  не сомневаются. 

Предтечей старообрядцев – да, можно. Но протестантизм - это гигантский взрыв предбуржуазного западноевропейского города, повлекший за собой последствия колоссальной важности. Ведь именно протестанты, а не мифическое первоначальное накопление Маркса оказались первоосновой капитализма. А потому и сопоставление последствий неправомерно. Даже если бы нестяжатели взяли верх и монастырские земли оказались в казне,  это (вспомним Петра I) привело бы в тех условиях лишь к тому же помещичьему крепостничеству. Условий для капитализма в России не было, ибо не было идейно-институционального антично-буржуазного фундамента, на котором только и мог быть воздвигнут капитализм.

Какова же могла быть при таких исторических обстоятельствах судьба в России  тех европейских идей и практик, к которым постоянно апеллирует Александр Львович? Да, был Судебник 1550 года, и в нем была 98 статья, предоставлявшая Боярской думе законодательные права. Ну и каков исторический результат принятия этого Судебника, лежавшего Бог весть где в единственном  экземпляре?  Да, бояре хотели иметь царя под некоторым надзором, хотели, возможно, чтобы его пост был похож больше  на пост спикера в современной нашей Думе, чем на пост президента. Но могло ли их желание осуществиться? Какой царь в Московии ХУI века согласился бы добровольно подчиняться своим боярам? А силы, чтобы принудить его, у них, насколько понимаю, не было.

Или вот боярин Михаил Салтыков, который в занятом поляками Кремле в Смутное время сочинял какие-то конституционные гарантии в качестве условия возведения королевича Владислава на русский трон (быть может,  и под влиянием поляка Жолковского). Ну да, сочинял, учитывая, что власть отдавалась иноземцу.  И что с того? Можно ли представить себе, что он мог  предъявлять такой документ любому из отечественных кандидатов на трон?

Короче говоря, я сомневаюсь, что все эти - сами по себе немаловажные - эпизоды  российской истории правомерно  рассматривать как проявление постоянно существовавшей в ней  либерально-демократической традиции. Такой традиции, генетически восходящей к свободолюбивой античности, в дотатарской и татарской Руси  (да и тогда, когда татар одолели) просто неоткуда было взяться. Не притекала она и из ориентализовавшейся Византии, где все, что напоминало древнегреческую античность, было уже давно и прочно забыто. И потому при рассмотрении всех упоминаемых Яновым эпизодов - а именно они лежат в основе его  концепции – ощущения убедительности, к сожалению,  не возникает.

Почему к сожалению? Потому что мне нравится, когда человек строит концепцию, но огорчительно, когда она  вызывает у меня и, как понимаю,  не у одного меня, определенные сомнения. Как было бы хорошо, если бы она действительно соответствовала тем реальностям, которые представляла собой Русь. Но она им не соответствует. Та либерально-демократическая линия, которую Янов обнаруживает в домонгольской и послемонгольской Руси, там появиться просто не могла. Она возникла совсем в другом месте и при совершенно иных исторических обстоятельствах.

Эту линию, а точнее - все созданное на ее основе,  я называю антично-буржуазной структурой. Структурой либерально-демократической и  рыночно-частнособственнической,  которая в наиболее развитом своем варианте еще и конституционно-правовая, равно как  и парламентарно-многопартийная. Эта структура имеет самое прямое отношение к Западу и практически никакого отношения к миру вне Запада, включая и Византию. Более того, породившая эту структуру античность имеет все основания считаться социополитической мутацией, вызванной к жизни процессом эволюции, не имеющим отношения ни к теории марксистских формаций, ни к теории цивилизаций, но, если уж на то пошло, разве что к теории неравновесных систем.

Итак, все пошло только и именно от античности с ее правами и свободами, гражданским обществом и избирательными процедурами, влиянием демоса и зависимыми от выборов магистратами, обязанными отчитываться перед гражданами. Возникла принципиально новая,  заботливо патронируемая властью рыночно-частнособственническая структура с характерными для нее протокапиталистическими отношениями. Вообще-то протооснову всего этого можно частично обнаружить в любом первобытном и во многих полупервобытных обществах (к одному из них генетически и восходит древнегреческая античность). Но к тому и сводится сила и значимость любой мутации, что нечто общее и сходное у всех когда-то, где-то и как-то причудливым образом преобразуется, давая начало принципиально новому явлению. Так произошло и с античностью.

 В ходе греко-персидских войн античность в конечном счете одолела противостоявшую ей персидскую империю Ахеменидов, основой которой была привычная для всего традиционного Востока структура власти-собственности с централизованной редистрибуцией.  Это – когда власть абсолютна и первична, а собственность, коль она появилась, является ее функцией и потому полностью ей подвластна и подлежит  перераспределению с ее стороны. В дальнейшем античная протокапиталистическая рыночно-частнособственническая структура долгое время соперничала в завоеванном и эллинизованном ею ближневосточном регионе со структурой власти-собственности, но окончательно одолеть ее не сумела. А новые силы возбужденной исламом первобытности в лице арабских бедуинов поставили точку в этой борьбе.

В Риме, где позиции античности долго, по сравнению с Грецией, были более предпочтительными, произошло завоевание западной части империи прибывшими с Востока варварами, преимущественно кочевниками и полукочевниками (Великое переселение народов). Казалось, с античностью все покончено. Но на деле оказалось  иначе.   Античная традиция не только выжила, но и, будучи усиленной близким к античному стандарту (во всяком случае, в то далекое время) западным христианством, оказала решающее воздействие на трансформацию полупервобытных варварских королевств раннесредневековой Европы.

Эти примитивные государственные образования отличались от традиционных древневосточных отсутствием давно сложившейся администрации и необходимой для централизованного перераспределения инфраструктуры, т.е. отсутствием всей, как принято это именовать, централизованной редистирибуции.Поэтому они  обретали облик той же структуры власти-собственности, но - сдецентрализованной редистрибуцией. А это есть не что иное, как феодализм. Он возникал в истории не так уж часто, но всегда в обстоятельствах,характеризовавшихся отсутствием  централизованной инфраструктуры и бюрократической администрации. С появлением того и другого он исчезал, обретая более привычный облик власти-собственности с централизованной редистрибуцией.

Наиболее характерный пример феодализма в древности  – это древнекитайское государство Чжоу XI-III вв. до н.э. 

Игорь Клямкин:

Леонид Сергеевич, возвращайтесь, пожалуйста, к предмету обсуждения. Тем более, что ваше время почти истекло… 

Леонид Васильев:

Без такого отступления в мировую историю мой взгляд на историю России может быть не понят. Заверяю вас, что в отведенное мне время я уложусь.

В менее выраженной, чем в Китае, форме феодализм был  представлен в системе княжеств в доисламской Индии и в Японии, а также на Руси и в средневековой Западной Европе. Но только и именно в западноевропейских феодальных королевствах с их варварским в недавнем прошлом полукочевым населением и языческой религиозно-духовной стерильностью интенсивное воздействие со стороны потомков римских колонистов, равно как и пришлых миссионеров, сделало великое дело. Были заимствованы, причем прежде всего и в основном в городах, этих законных наследниках древнегреческих полисов, все краеугольные основы античной социополитической мутации с ее правами и свободами, гражданским обществом и избирательными демократическими процедурами и многим другим, всему этому сопутствовавшим.

В итоге западноевропейские города уже с раннего средневековья – чего нельзя сказать о городах Руси – получили ту идейно-институциональную основу, которая обеспечила расцвет рыночно-частнособственнических отношений, столь наглядно проявившийся сначала в североитальянской Ломбардии, а затем -  в северогерманской Ганзе. Ганза краешком коснулась Новгорода, но этого касания было слишком мало. Даже Новгород не обрел хорошо известное в восточноевропейских городах, включая польско-литовские,  магдебургское право, обеспечивавшее им с их потенциальной предбуржуазией внутреннее самоуправление с логично прилагавшейся к нему свободой для всех горожан.

России все это было взять неоткуда. Греция давно уже перестала быть полисной и античной. Она, как и вся Византия, стала восточно-христианской, православной, со всеми присущими этой субцивилизации особенностями. Особенностями, резко противопоставлявшими ее Западной Европе и обусловливавшими склонность скорей уж сближаться с Востоком, чем с Западом, что наиболее ярко и проявилось в случае с татарами и поддержанным православной церковью Александром Невским. Поэтому понятно, что на долю России досталась структура власти-собственности, сперва в ее полупервобытной феодальной форме, а затем - с Ивана III и, тем более, Грозного - в переходной форме с тенденцией превратиться в типичную традиционно-восточную структуру той же власти-собственности, но с централизованной редистрибуцией.

Впервые Россия попыталась всерьез стать Западом лишь в годы Великих реформ Александра II, который начал преобразование России в очень широком плане и успел многое сделать в разных направлениях, будь то реформа суда, земств и различных сфер администрации. Но ему  (а ведь у него в руках был уже текст готовой конституции!) не дали довершить дело под тем предлогом, что не все сделано было так быстро и хорошо, как это хотелось бы нетерпеливым экстремистам. Террористы убили царя и тем самым обрекли империю на крушение и на страшный большевистский эксперимент, обошедшийся стране столь дорого, что она и сегодня, спустя более  полвека после смерти кровавого диктатора, продолжает вымирать.

У страны не осталось сил нормально существовать. И это, если угодно, плата за все пережитое. За пережитый ею страх. За безжалостно  погубленные тиранами на ее глазах десятки миллионов жизней. И здесь - самое время  вернуться к концепции Александра Янова.

Так и хочется сказать: флаг бы вам в руки, Александр Львович! Да что там флаг, огромное знамя массового социального протеста! Вы очень много сделали для того, чтобы попытаться вычерпать из нашего прошлого хоть что-то, с чем можно было бы идти в борьбе за обновление несчастного нашего современного образа существования. И честь вам и слава за это! Но, к великому сожалению,  суть современных проблем отнюдь не в том, правы вы или нет.

Ведь история, да и жизнь, как и психология масс, как и сами эти народные массы насквозь иррациональны. Ситуация ныне такова, что измордованным экспериментами поколениям – точнее, потомкам всех изуродованных, получивших в наследство отягощенный злом генотип, правда не нужна. Их не трогает и никогда не станет всерьез волновать, что было когда-то в далеком прошлом на самом деле. Им нужен миф, ласкающая их мифологема.

Казалось бы, нет ничего проще, чем создать и дать  им этот миф. Дать  людям, потерявшим почти все (я имею в виду основы духовной культуры, принципы элементарной морали, основополагающий идейно-институциональный фундамент) и оставшимся на время – не столь уж и долгое, как подсказывает здравый смысл, - потребителями гигантской бензоколонки, столь важную для них надежду.  Но тут же возникает непредсказуемая опасность: какой будет интерпретация мифа и как он сможет преобразиться в мозгах тех, кто за него ухватится?   Зная современный уровень и притязания большинства, трудно не согласиться с тем, что любая из возможных мифологем - как опирающаяся на исторические реалии, так и совершенно свободная от них - ныне в нашей несчастной стране практически почти неизбежно выродится в националистический взрыв.

Так что игра с мифом  небезопасна. Кто знает, куда и как все  в итоге повернется!

Есть, однако, и другие варианты. Нас всегда учили, что во имя прекрасного будущего следует смело применять насилие и даже лить кровь, не жалея. И сколько этой крови было пролито! И как по сей день кровавых восхваляют за это! Не станем слепо уподобляться любителям кровавой социальной  бани. Вспомним лучше тех, кто обходился без этого. Вспомним хотя бы Наполеона, который  не без принуждения, но и без излишнего насилия радикально  преобразовал континентальную Европу. Или превратившего  послевоенную Японию в демократическое государство генерала Макартура. Или  даже Михаила Саакашвили, сумевшего вообще без принуждения покончить в современной Грузии с коррупцией, проворовавшейся милицией и ворами в законе.  

Есть принуждение и принуждение. Вспомним Кастро на Кубе, который  силой навязывал свои порядки и добился того, что страна изнемогает под давлением созданного им режима. И сопоставим его с Пиночетом, который действовал примерно так же, но зато страна после этого процветает. Отсюда вывод: важно, чтобы те, кто берется за преобразования, знали, к чему приведут их усилия. А не знаешь – не берись. Не совершай непроверенные эксперименты на живых людях! Стало быть, вопрос не в том, как действовать, а в том, кто именно действует и во имя каких целей. Во главе государства должны стать партии и люди, которые сумели бы  гарантировать населению те права и свободы, которых оно   лишено.

Сегодня, если ставить именно такую цель, уже сравнительно легко можно кардинально изменить любое общество к лучшему. Даже если в нем нет ничего от античного начала. Не сомневаюсь в том, что  и   наша страна может стать либерально-демократической. Но для этого в тех условиях, в которых мы находимся, нужно сильное, очень сильное потрясение, сопровождаемое сменой не только руководства, но и режима, всего курса со стороны правящей администрации.  И одно предварительное условие: возглавлять движение к лучшему должны только те, кто не боится пробудить к активным действиям лучших, кто зарекомендовал себя убежденным либералом и буржуазным демократом, сторонником справедливых выборов, четкой и строго соблюдаемой процедуры, независимых судов.

Вот к этому и надлежит готовиться. Это и нужно ждать. На это только и можно надеяться. 

Игорь Клямкин:

Далековато все же вы увели нас от темы обсуждения. Впрочем, и Александр Янов осуществляет свои исторические экскурсы исключительно ради того, чтобы найти точки опоры в прошлом для прорыва в будущее. Вы, в отличие от него, их там не находите, но хотите для страны того же, что и Александр Львович. Так что вы с ним и в самом деле на одной идейной волне. Но, в отличие от него, у вас осторожный оптимизм относительно возможности европеизации России, - это оптимизм, не находящий исторических  и  культурных корней. Поэтому, может быть, он у вас и такой осторожный.

А теперь я предоставляю слово Никите Соколову. Мне очень интересно, что он скажет, потому что несколько лет назад он и его соавторы написали своего рода альтернативную историю России – книгу «Выбирая свою историю», в которой были представлены намечавшиеся, но не реализованные варианты развития. В чем-то это роднит авторов с Яновым. Прошу вас, Никита Павлович. 


Никита Соколов (кандидат исторических наук):

«Андрей Боголюбский и такие, как он, - не единственно возможный тип великоросса»

Очень трудно выступать после Леонида Васильева. Я не могу рассуждать об истории так, как он, поскольку я хоть и не источниковед, но кончал все-таки историко-архивный институт и во многом так и остался архивной крысой. Но, кроме того,  в последние десять лет я уже не практикующий историк, а практикующий журналист - редактор политических разделов разных журналов. И поэтому для меня ценность книги Александра Янова - а я вижу в ней большую ценность -  не в том концептуальном мире, который он выстраивает, а в ясной формулировке задачи. Задачи переосмысления нашей истории, которая представляется  чрезвычайно актуальной.

Тем более, учитывая те версии прошлого, которые нам нередко предлагаются. Достаточно вспомнить фильм Павла Лунгина об Иване Грозном – фильм, который смотрится как современное  документальное полотно. В нем  наше средневековье выглядит то ли нашим завтра, то ли уже и нашим сегодня, в котором  мы начинаем  жить. Поэтому, повторяю,  та проблема, которую ставит Александр Янов, очень актуальна.

Нам надо сложить нашу историю по-другому. Это происходит, собственно, уже давно, не он этот процесс инициировал. Хорошо помню: когда я начинал учиться в институте - это было на излете 70-х годов, когда действовал еще остаточный импульс оттепели 60-х, импульс освобождения науки от устарелых схем, - тогда честные профессора рекомендовали нам исследования Николая Носова о «буржуазном» развитии средневекового русского севера. Но вскоре их  рекомендовать перестали. То есть то, что было добыто исторической наукой, ушло в тень.

А это ведь были не маргинальные достижения. Это - куски той мозаики, из которых и может быть сложено совершенно другое полотно отечественной истории. После того, как усилиями Николая Карамзина, а потом лично товарища Сталина оно было сложено таким образом, что монархическая власть – «наше все», «палладиум России».

Игорь Данилевский процитировал Ключевского, согласно которому  первый на Руси авторитарный правитель Андрей Боголюбский – это «первый великоросс». Но  сейчас ведь история  трактуется так, что Боголюбский и такие, как он, - единственно возможные великороссы, а все остальные, т.е.  которые не за самодержавную власть, те уж и не русские вовсе. Когда я выступаю на радио, а это еще случается иногда, мне слушатели постоянно указывают: «Ах, вы против самодержавия, так вы, стало быть, в Израиль свой и езжайте». Получается, что самодержавные русские – одни только  русские и есть, и других быть не может.

Но я-то, простите, из новгородских мужиков. Моих предков опричники гнобили, и у меня с ними личные счеты, с опричничками. Между тем, за 500 лет казенной пропаганды в массовом сознании утвердилось представление, что могучее русское государство – непременно опрично-людоедское, а вольные новгородцы вроде уже и не русские. Так вот, великая заслуга Александра Янова в том, что – во втором и третьем томах трилогии - он этот гнойник вскрывает.

Это и есть, мне кажется,  самое главное в его книге. По крайней мере, в том смысле, который для нас сейчас  актуален. Александр Львович очень хорошо показывает, как соблазн могучего государства, соблазн мнимой эффективности монархическо-авторитарного правления поражал, как вирус, русское общество и приводил его неизбежно к краху.

А главная моя претензия к Янову проистекает из того, что я терпеть не могу стиль его письма. У меня  с ним стилистические расхождения. Они  касаются и построения текста - чрезвычайно сумбурного, когда автор много раз подступается к одному сюжету, много раз повторяет одно и то же. Его постоянные перескоки с предмета на предмет и лирические отступления меня чрезвычайно раздражают. Но это касается стиля, а не содержания. По содержанию же я бы скорее выставил Янову другие, по сравнению с прозвучавшими, упреки, учет которых мог бы привести к расширению и обогащению его аргументации.

Отчасти  об этом  говорится в книге, которая здесь уже упоминалась, написанной мною с двумя моими товарищами по кафедре. Один мой соавтор, Ирина Карацуба, присутствует в этой аудитории и, может быть, еще выскажется по затронутым в разговоре церковным вопросам, поскольку она в них специалист. Наша цель была - создать другую, отличную от привычной,  оптику рассмотрения  отечественной истории. А мой   упрек Янову - одновременно и попытка защиты его позиции относительно наличия в стране несамодержавной традиции. Он находит такую  традицию исключительно  в социальных «верхах». Но после того, как полтораста лет назад Евгений Якушкин описал обычное право русского крестьянства, а Василий Сергеевич - русские юридические древности, не подлежит сомнению, что традиция договорного права была в России не просто жива, но непрерывна до самой «большевизии».

Леонид Васильев говорил о чужеродности для России «конституции», написанной  в 1610 году боярином Салтыковым, так как для нее не было соответствующей «мутации». Но Салтыков именно потому и написал ее, что за ним была соответствующая традиция, причем именно русская. Он ведь был из новгородцев, а так как в тогдашнем  обществе имел место чрезвычайно медленный оборот информации, исторические воспоминания - устные, даже не письменные - жили очень долго, как семейное предание. Салтыков просто был хорошо осведомлен о новгородской старине, ему не надо было никакой «мутации», чтобы помнить, что были на Руси и такие  русские, которые  выстраивали другую, не самодержавную,  политическую систему. Но об этом Янов, к сожалению, не пишет.

А еще меня сильно задевает в его построении то, что он поздно начинает историю «нехолопской» традиции – с Ивана III, между тем как  ее следовало бы вести от древней Руси, ее вольных городов, о чем отчасти уже говорил Игорь Николаевич Данилевский. Эта традиция тоже была жива, и Александр Невский, боровшийся с городами, додавливал городское самоуправление  не вполне успешно как раз  потому, что историческая память держалась крепко. И в дальнейшем, как только монархическая власть в Москве падала по какой-то причине, то тут же горожане вспоминали, что есть такое институт, как вече, и немедленно его возрождали. Это был латентно живой институт, о нем помнили. Скорее самодержавие воспринималось как некоторая случайность и отклонение от нормы.  Отсюда, в частности, и  события Смуты.

И еще  один штрих напоследок. Когда в каком-то древнем русском городе, отошедшем к Литве - боюсь наврать, в каком именно, - начали вводить магдебургское право, а это довольно поздно произошло, в начале XVI века, то выяснилось, что магдебургское-то право послабее будет древнерусского, которое развивалось в Литовской Руси. Во всяком случае,  горожане попросили, чтобы им не магдебургское право дали, а позволили остаться со своим древнерусским, которое им – той самой «буржуазии», об отсутствии которой сожалеет Леонид Васильев, – выгоднее, оказывается, было, чем новоевропейское. Так что была, была у нас и не самодержавная традиция и безо всяких «мутаций». 

Игорь Клямкин:

Это очень интересный вопрос – о порядках в литовской Руси. Александр Янов, правда, их почти не касается, но при этом, как вы, возможно, помните, акцентирует внимание на том, что до террора Ивана Грозного люди  из Литвы бежали в Московию, а потом, при Грозном, бежали в обратном направлении. Но можно ли считать это весомым аргументом в пользу идеи российского «европейского столетия»? Все-таки из Литвы русские уходили из-за начавшегося там окатоличивания, а не потому, что там торжествовало «холопство». Возможно, кто-то об этом в дальнейшем еще выскажется.

У нас еще должен был выступить Андрей Пелипенко, которому Александр Львович уделил  много  внимания и в книге, и в докладе. Критикуя Пелипенко, он распространил эту критику и на всех тех, кого называет «либеральными культурологами». С ними, сетует Янов, у него расхождения даже более серьезные и тревожные, чем с традиционалистами. К сожалению, Андрей Анатольевич заболел, и ответить на критику не сможет.  Возможно, он захочет сделать это письменно – в таком случае мы приложим его текст к стенограмме обсуждения. 

Сегодня же либеральных культурологов представит Игорь Яковенко. А сочтет ли он нужным отреагировать и на упреки автора трилогии в адрес Пелипенко, мы сейчас узнаем.

 

Игорь Яковенко (профессор кафедры теории и истории культуры РГГУ):

«Европейская традиция в России прослеживается давно, но она всегда была компонентой, а не доминантой»

Я обречен говорить от имени либеральных культурологов,  имея в  виду полемику  Александра Янова  с  Андреем Пелипенко, которую  внимательно прочел. Но начну с общей концепции, представленной в книге Александра Львовича.  При всех  моих человеческих и  профессиональных симпатиях к нему, хочу сказать, что его работа  представляет собой предзаданную исследуемому материалу теоретическую конструкцию и сугубо идеологический текст.  И это , как мне кажется, главное.

Что делает Янов? Он систематически означает специфические российские реалии ХУ-ХУII веков понятиями, описывающими европейские и новоевропейские сущности. Это – основной  прием, который он использует. Для либерально ориентированного  читателя  такой способ описания психологически комфортен, но этот метод интерпретации мало что  дает в  смысле познания специфики явления. Здесь уже говорилось о том, что нестяжательство  не равно ни Реформации, ни предреформации.  На самом деле нестяжательство – монастырская  инициатическая традиция. Его духовные  интенции  и культурные последствия  лежат в иной  плоскости,  нежели Реформация. Это - большая тема, заслуживающая специального разговора; я не могу сейчас на ней останавливаться.

Или, скажем, мы  читаем у Янова о том, что Иван III строил национальное государство.  Но мое понимание российской истории состоит в том, что Иван  III  не строил  и не мог строить такое государство  по простой причине:  московиты той эпохи нацией не были. Россияне  и сегодня не нация;  нацию в собственном смысле  мы еще не создали.  А при Иване Ш ее и не создавали.

То  была  совершенно другая   ситуация, другая  стадия  исторического развития. Пал Царьград, Иван III женился на Зое-Софье Палеолог, воспринял византийский  герб и венчал внука Дмитрия на «царство». Но сама идея московского царства входила в имперский, а не в какой-то иной проект.  По-моему, применительно к той эпохе говорить о национальном государстве  несерьезно.

Несколько слов о том, что такое российское государство и российская власть, - в продолжение сказанного Игорем Данилевским.  Как я понимаю, это - идеологически санкционированная деспотия.  Санкционированная    церковью либо партией, т.е. идеологическими институтами.  Янов, однако, ссылается на законы и,  в частности,  на  Судебник 1550 года.

Сегодня мы  уже услышали, сколько экземпляров этого Судебника существовало в природе. Но надо  помнить и о том, что  в России дистанция между декларируемой нормой (той,  которая записана в законе или даже занесена в конституцию)  и тем, что сейчас называют «понятиями»,  т.е.   реальной практикой, реальными механизмами социальной регуляции, чудовищно велика. Говорю как культуролог, профессионально занимающийся Россией. Эта дистанция может несколько колебаться от эпохи к эпохе, но она всегда настолько значительна, что апелляции к декларируемой норме мало  что дают для понимания реалий. Можно изучать  традиционное право,  изучать реальные практики разрешения конфликтов.  А что дает обращение к  юридической норме, я не  понимаю.

Далее, и это  очень  важно,  феномен европейской цивилизации покоится на утверждении безусловного права частной собственности. Для европейца собственность сакральна. Любая благотворительность,  социальная справедливость, программы социал-демократии существуют в Европе в контексте  признания незыблемости священного права частной собственности.  И я  настаиваю на том, что  ни в Московии, ни в Российской империи,  ни в Советском Союзе, ни в постсоветской России частной собственности никогда не было и нет, ибо право собственности  носит всеобщий  и безусловный характер.

Были  и есть привилегии отдельных социальных групп и слоев общества  владеть (индивидуально либо коллективно) некоторыми активами  при безусловном примате собственности верховного Правителя. По существу, это условное держание, ничем не гарантированное, кроме усмотрения такого Правителя. В любое время  квазисобственность  может  быть отнята, обменена на другую, конфискована. А возможен такой произвол власти ровно потому, что идея священной собственности отсутствует  в сознании общества.   В этом смысле говорить об утвержденной частной собственности в России просто не приходится, идет ли речь о  ХУ,  ХУII-м  или каком-то ином столетии.

Отсюда и проблемы с трактовкой Ивана Грозного. У Александра Янова Грозный предстает как  duesexmachine. Все было так хорошо. Шли  позитивные процессы,  наблюдался экономический подъем,  общество развивалось. А  потом пришел Иван Грозный и все поломал. У меня возникает вопрос: почему эти мужики, о которых я читаю у Янова,  позволили себя грабить и убивать? Почему они не перебили   опричников? Это ведь самый главный вопрос. Каким  таким особым ресурсом обладало государство, который  позволял  ему разорять чужое  хозяйство, безнаказанно  убивать и пускать людей  по миру? 

Я вижу одно  объяснение:  все, чем  владели эти люди, как и  они сами,   сама их жизнь,  не были в их собственных глазах тем священным и безусловным,  покушение на что дает основания брать в руки оружие и вешать опричников на придорожных столбах. Попробовала бы верховная власть в Европе действовать таким образом.  Чем бы обернулась это  для европейского правителя?

Заметим, что вскоре после смерти Грозного, в эпоху Смуты, русские мужики и торговые люди обнаружили  способность и к самоорганизации, и  к коллективной самозащите от казаков и других грабителей. В чем же дело? А в том, что в глазах народа «государевы люди» – опричники  имеют право грабить и убивать подданных, раз  на то  есть государева воля. А воровские казаки  – частные лица,  не осененные высшей властью,  – права такого не имеют. Давайте признаем это и забудем о частной собственности в ХУ – ХУII веках.

Наконец, частная собственность неотделима от идеи права. Это  только собственность верховного правителя опирается на волю автократора и существует вне правовой традиции, а частная собственность нуждается в разработанной правовой  системе и  независимом судопроизводстве.  Об этом свидетельствует вся  история человечества. Там, где  утверждается  частная собственность, возникает нотариат, разработанная правовая система, эффективный  суд. Что в этом отношении можно сказать о Московии?

 Янов полемизирует с Пелипенко по поводу проблемы  синкрезиса. Вообще говоря,  синкрезис – это   культурологическая и  общеисторическая категория. Она описывает  базовые характеристики социокультурного целого архаических или раннетрадиционных обществ. Суть синкрезиса в том, что   все соединено со всем. Отдельные  профессии,  социальные  и имущественные статусы не вычленились. Архаический ритуал не распался, сфера религиозных представлений не отделилась от сферы норм и ценностей, знаний о мире, технологий, художественной культуры. Все объединено со всем и ничто не существует самостоятельно. Естественно, нет и отдельной личности.

По мере  разворачивания истории синкрезис дробится, но темп этого процесса и уровень распада синкрезиса  различаются от одной локальной цивилизации к другой. Традиционные общества  Востока характеризуются высоким уровнем  синкрезиса. Высок он был и в Московии ХУ-ХУIвеков. На Западе же  складывалась  совершенно иная картина.

Распад синкрезиса логически приводит к вычленению автономной личности. При этом  важно четко зафиксировать связь идеи личности и идеи собственности. Частная собственность является социальным базисом автономной личности. Везде, где происходит  вычленение автономной личности, статус частной собственности поднимается. Она  сакрализуется,  понимается как нечто безусловное, на что ни одна власть не может поднять руку без опасности  быть разорванной на части населением. Ничего подобного ни в ХУ веке, ни в эпоху Ивана Грозного русская история нам не демонстрирует.

Я не только культуролог, но  и цивилизационист. Есть такая дисциплина – цивилизационный анализ. Или, что то же самое, теория локальных цивилизаций. И, будучи  цивилизационистом,  я свидетельствую, что православные общества не порождали из себя никогда ни буржуазию, ни полноценную  рыночную экономику, ни  капитализм. Все эти  феномены, базирующиеся на институте  частной собственности,  возникают в православных обществах в контексте модернизации, в рамках  заимствования ценностей и институтов, рожденных на Западе. К этим преобразованиям толкает православные общества  исторический императив. Это  касается и Болгарии, и Румынии, и Греции, и всех остальных православных стран. Купеческая традиция там была, традиционный  рынок был, а полноценная  буржуазия и капитализм не рождались. 

По всему этому  мне трудно воспринимать логику Янова. Согласен я с ним лишь в одном. Безусловно, либеральная или ограничивающая автократию традиция в России прослеживается, и прослеживается давно. Но она была компонентой, а  доминантой была традиция автократическая, традиция деспотическая, традиция, которая отражается в понятии «власть-собственность».  То обстоятельство, что каждый раз  попытки  ограничить самодержавие, выстроить какие-то предпосылки для либерального развития купируются, выхолащиваются,  поразительно быстро выдыхаются,   говорит нам о том, что это именно компонента.

Она  имеет какие-то основания в культуре, и мы знаем, какие именно. Россия принадлежит христианскому миру. Потенция личностной автономии заложена на уровне оснований христианской культуры и неистребима. Но в  какой степени эта потенция представлена в российском православии –  специальный и достаточно драматический  вопрос.

Я убежден в следующем: надо понимать ту Россию, в которой нам выпало родиться и жить. Очередная  идеологизация  истории страны – на сей раз в либеральном духе – нам здесь не поможет. Скорее, только навредит.

Этот труд понимания требует интеллектуального мужества. Но только на таком пути существует перспектива  утверждения в России либеральных ценностей. 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Игорь Григорьевич. Теперь - Глеб Якунин. 


Глеб Якунин(православный священник, член Московской Хельсинкской группы):

«От того, каким путем пойдет православная церковь, во многом зависит, окажемся ли мы в современной Европе или в стране нового Ивана Грозного»

Мое общее впечатление от трилогии Янова я бы сформулировал так: это -  яркие эскизы истории России, скорее даже – историософия или философия ее истории.

Александр Львович  очень своевременно напомнил нам о знаменитой «лестнице» Владимира Сергеевича Соловьева, по которой легко соскальзывает вниз идеология России. Первая, самая высокая ее ступень – это национальное самосознание, ниже – национальное самодовольство, еще ниже – национальное самообожание. А уж с этой, нижней ступени – только один шаг до падения в пропасть национального самоуничтожения.

Автор трилогии видит симптомы опасности такого «падения в пропасть»  агрессивного империализма в том, что в сознании многих людей размыта граница между патриотизмом (национальным самосознанием, которое он вполне одобряет) и национализмом (самодовольством и самообожанием).  Именно скольжение по этой лестнице привело к краху Германию, Японию и, в меньшей степени, Италию, в которой не было замаха на гигантскую империю.

В истории Московского царства, как здесь уже говорилось,  Янов придает решающее значение исходу борьбы Иосифа Волоцкого с нестяжателями. Но он рассматривает их конфликт с социально-экономической точки зрения, хотя не меньшее значение в этом историческом споре имел выбор общей церковной идеи. Именно тогда в недрах Русской Церкви формировалась  судьбоносная  доктрина «Москва – Третий  Рим». Эта духовно соблазнительная  доктрина неожиданно актуализировалась именно в наши дни. В условиях, когда РПЦ возглавил энергичный и амбициозный патриарх Кирилл, с его ярким ораторским даром, Московская патриархия вернулась к византийской идее «симфонии государства и церкви».

На Западе  и католики, и особенно протестанты, у которых принцип развития возведен на доктринальный уровень, постоянно эволюционируют вслед за развитием общества, откликаются на каждую новость науки и мировой политики. И это происходит и сейчас, независимо от того, что нынешний Римский папа – консерватор. А в нашем православии не только нет какого-либо движения  вперед;  оно в принципе отрицает идею развития, оно  смотрит назад, в эпоху Византийской империи.  Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, первые вселенские соборы – вот что считается «золотым веком» православия, после которого якобы происходила только сплошная деградация, которая завершится скорым приходом Антихриста,  непрерывно с тех пор ожидаемого. Это величайшее чудо, что подобная архаика, настоящая «церковь бронтозавров юрского периода», сохранилась у нас до сих пор.

Все наши патриархи, начиная с Сергия Страгородского, были своего рода Брежневыми. Алексей I, Пимен, Алексей II  – все они были умеренными консерваторами, не двигались ни вправо, ни влево. Все ждали, что следующим патриархом будет человек такого же стиля. И вдруг – прорыв!

Новый патриарх Кирилл говорил фантастические вещи уже на второй день после его интронизации в храме Христа Спасителя. 1 февраля 2009 года, стоя в Кремле рядом с  президентом, Кирилл заявил: необходимо восстановить «дух симфонии» между Церковью и государством, что было, как известно,  византийским идеалом. При этих словах Медведев даже как-то покосился на патриарха  с удивлением. О торжестве этого «духа симфонии» Кирилл и потом неоднократно говорил,   как о главной задаче своей Патриархии. 

Отправившись в Киев, новый патриарх настойчиво убеждал  президента Украины: «Мы же одной веры, у нас должна быть одна церковь». Но украинцы почему-то отказываются принимать такое церковное единство, видя в нем отголосок советского прошлого: хотя советская империя разрушилась, имперская церковь хочет сохранить свою власть на всем постсоветском пространстве. Почти автоматически зачислив в «Русский мир» всех славян СНГ и полагая, что у него мощнейшая социальная база, патриарх Кирилл претендует на идеологическое наполнение российской государственности и на духовное доминирование Москвы в странах  бывшего СССР.

Постсоветская имперская идеология  получила неожиданное развитие  во время поездки Кирилла в Белоруссию. Лукашенко ему говорит: «Наша страна – это мост между Западом и Россией». Нет, возражает патриарх, никакой вы не мост, западная граница Белоруссии – это граница нашей православной цивилизации.

Недавно  и наш президент, и великий Горбачев вместе со всей Европой отмечали юбилей разрушения берлинской стены. А тут получается, что Кирилл хочет возвести новую стену между Россией, включившей в себя Белоруссию, и всей остальной Европой - в том числе Польшей, Прибалтикой. Кому-то это может понравиться, но на самом деле это никуда не годится. Мы видим здесь проявление уже настоящего «национального самообожания» – предпоследней ступени соловьевской лестницы. Ведь «нашисты» уже пошли в атаку, какая-то специальная когорта православных экстремистов уже готова защищать Московскую Патриархию от всех инакомыслящих.

А еще на днях появилось вдруг удивительное сообщение. Главный  идеолог Патриархии дьякон Кураев, обсуждая  нашумевший фильм об Иване Грозном, вдруг назвал Кирилла «новым митрополитом Филиппом» (обличавшим царя и ставшим мучеником). На самом же деле наш патриарх хочет стать новым Никоном, который утверждал, что «священство выше царства» и хотел подчинить своему влиянию всю государственную власть.  Хотя Кирилл толкует о Византийской симфонии, реально он больше ценит католиков за то, что у них папа выше государства. Судя по многим выступлениям патриарха, он хотел бы осуществить в России именно этот вариант, не удавшийся Никону. Однажды Кирилл проговорился: государство, сказал он – это только механизм, который должен воплощать высокие христианские идеи. 

Царь Алексей Михайлович в конце концов Никона сверг. Может быть, именно это имел в виду дьякон Кураев, предвидя «страшную» перспективу Кирилла? Ведь тот хотел бы стать духовником и покровителем обоих наших правящих близнецов-братьев, а что будет, если они все же поссорятся?

Так что в ближайшее время мы сможем увидеть, в какую сторону качнется тот маятник русской истории, о котором все время говорит Янов. От того, каким путем пойдет православная церковь, во многом зависит, окажемся ли мы в современной Европе или в стране нового Ивана Грозного. Убежден, что фаза культивирования архаики и изоляционизма скоро все же закончится, и российское православие перейдет к исторической динамике и открытости. Это  приведет к острому кризису Московской Патриархии, но поможет освободиться прогрессивным элементам нашей церкви. Может быть, и ценой распада ныне существующих форм.   

Игорь Клямкин:

Спасибо,  очень интересное выступление. Но я настоятельно прошу все же не уходить от темы. По поводу положения в РПЦ и другим актуальным вопросам мы можем собраться и поговорить отдельно. Должна же быть и у либералов какая-то дисциплина дискуссий. Авторитарную дисциплину мы отвергли, но альтернативу ей все еще выработать не можем. И потому то и дело сползаем в анархию, когда каждый говорит о том, во что в данный момент погружен, независимо от предмета разговора. Такое на наших с вами собраниях случается очень часто. На обсуждение вынесен доклад, в котором изложен оригинальный концептуальный взгляд на отечественную историю. Его-то давайте и обсуждать. Предоставляю слово Эмилю Паину.

 

Эмиль Паин (профессор ГУ-ВШЭ):

«К моменту начала европейской модернизации в России уже были носители идеи рационально-легальной организации власти»

Я солидарен с  Яновым и, прежде всего, с его позицией противостояния культурному расизму, т.е. представлениям о существовании неких культурно неполноценных («холопских») сообществ, не способных  к изменению  своего политико-правового положения: Или, говоря конкретнее, не способных к переходу от власти персоны и кнута к власти закона и свободно определяемых целей.  Такие представления базируются на близких к мистике постулатах об извечной исторической колее, которая - в отличие от   рационально вполне объяснимой (и преодолимой) исторической инерции – непреодолима в принципе. Это уже и не колея, это - судьба, рок.

Мы слышали сегодня выступления историков. Наиболее профессиональными и убедительными выглядели те из них, которые подвергали сомнению достоверность отдельных выводов автора трилогии. Но совершенно неубедительными были  альтернативные доктрины «историков-концептуалистов», противопоставлявших  идее Янова о разных традициях идею «единственного исторического пути». Если у  марксистов в свое время это был «единственно верный путь», то у какой-то  части российских либеральных историков и культурологов, с которыми полемизирует Янов,  - это единственно неверный путь «страны рабов», путь  «холопский» и принципиально не западный.

Но это же все не доказуемо! Против такого рода доктрин  историки-источниковеды, социологи и антропологи могут выставить тонны контраргументов.  К тому же это - позиция снобов. Ее апологеты исходят из того, что они-то сами, просвещенные и мудрые, живут вовсе не по холопской традиции, а по европейской, между тем как остальные (плебс, «пиплы») находятся в вечном плену холопства.

Надо сказать, что  мне  вообще не нравится это противопоставление европейскости и холопства, присутствующее и в названии обсуждаемого доклада Янова. Такое противопоставление звучит примерно так же, как утверждение: «Пил чай с лимоном и удовольствием». В обоих случаях используются разнородные классификационные основания, которые к  тому же заслоняют сходство фундаментальных социально-политических процессов на Западе и на Востоке.

Ведь холопство было и в Европе. Во всяком случае, в польском католическом королевстве этот феномен уж точно существовал и даже обозначался тем же термином. И на Западе проявлялось противоборство разных культурных традиций: закрепощения и раскрепощения человека, традиционно-патерналистской и рационально-легальной. И холопское сознание  там тоже не сразу уступило место гражданскому.

В 1923 году Томас Манн писал о немцах как о народе, принципиально не способном воспринять идею свободы. Через десять лет его  диагноз как будто бы подтвердился – большая часть нации  предпочла  свободе преданность фюреру. Тогда не только Манн так писал. Тогда   почти все немецкие интеллектуалы соревновались в производстве очередных версий теории «особого пути» Германии  (Sonderveg), рожденной еще в эпоху романтизма XVIII – начала XIX века. В этом смысле все нынешние российские концептуалисты «особого пути» России всего лишь эпигоны,  производители жалких копий с оригинальных немецких творений.  Однако прошло время, и Германия одолела свою детскую болезнь Sonderveg. Ныне Германия и немцы – это форпост свободомыслия и политического либерализма в  Европе.

На мой взгляд, Янов использует термин «европейская традиция» как метафору  культурной модернизации, которая предшествовала модернизации политической и действительно началась в Европе, а затем приобрела глобальный характер, несмотря на сохранение разнообразных форм локальной культуры. Я, разумеется, солидарен с Яновым  в том, что  модернистская, гуманистическая, либеральная традиция европейской культуры  существовала в России.  Иначе не появилась бы высокая русская культура как одна из самых европейских. Не было бы Чехова, Кандинского, Рахманинова, Ахматовой, Сахарова и множества других русских европейцев. Раз эта традиция прижилась, то, следовательно, она  органична для русской культуры. 

Была ли  модернистская традиция доминирующей в России или, как здесь говорили, только «компонентой»?  Ну, конечно, поначалу компонентой, как и везде. Внедрение в культуру рационально-легальных основ, названное Максом Вебером процессом «расколдовывания мира»,  всегда и везде начиналось как  тонкий ручеек, как дополнение к традиционно-мифологическим сторонам культуры, но затем он становился доминирующим.

Когда началось расколдовывание России – в XV, XVI или XVIII веке? Для меня это, признаюсь, совсем не важно. Мало интересен мне и поднятый здесь вопрос о том, чем было обусловлено создание Михаилом Салтыковым его варианта конституции: в большей мере знакомством  с паном Жолковским или тем, что Салтыков был родом из Новгорода и знал о новгородской республике. Несомненно, все это значимые академические вопросы, и историки в своем кругу должны их рассматривать. Но это их внутреннее дело, их внутрисемейные споры. Для меня же, как политолога,  важно другое. 

Для меня важно, что к моменту начала европейской модернизации  (XVII – XVIII вв.) в России уже были носители идеи рационально-легальной организации власти.  Производители подобных смыслов были заметны и в последующие эпохи. Следовательно,  в России был  некий  культурный потенциал для перехода от патримониальной традиции к рационально-легальной. При этом  хочу подчеркнуть, что для утверждения в обществе культурно-правовой традиции совсем не обязательно нужны  многие века.

Я только что вернулся из Турции, историческая судьба  которой, на  мой взгляд, сложилась удачней, чем у России. Не только к XVII, но и к началу XX века Османская империя  еще в меньшей мере, чем Россия, могла быть охарактеризована как правовое государство. К тому же Османская империя оставалась самым теократическим государством мира. Сегодня же Турция - светское государство, уровень правовой культуры которого не вызывает сомнений даже у европейского сообщества.

Так, бюрократы  из ЕС, всячески сопротивляясь приему  Турции в состав этого союза, ни разу, тем не менее,  не сделали  ей замечаний по поводу несовершенства  турецкой правой системы или пороков местного применения  права. Мировые эксперты никогда не подвергали сомнениям честность и законность  тамошних парламентских и муниципальных выборов.  В Турции, как и  в современной России, спорят о соотношении европейской и азиатской традиции в национальной культуре, но,  в отличие от россиян и к счастью  для  турок,  из таких дискуссий не вырастают доктрины о культурологической или исторической предопределенности бесправия. 

Можно понять страсть к таким теориям официальных кремлевских идеологов, равно как и их вполне прагматическую зачарованность историей. Во все времена авторитарная власть искала легитимацию в исторической традиции: «С этим народом иначе нельзя. Так было, так и будет».  Но почему немалая часть российской либеральной общественности так же цепко ухватилась за идею российского варианта Sonderveg? 

Причин тому много. Отчасти они те же, что порождали многократное возрождение немецкого первоисточника. Только в Германии идея «особого пути» пользовалась спросом в период поражения национального проекта (после проигрыша одних войн и в канун подготовки к новым), а в России доктрина «холопской колеи» возникла после  провала социально-политического проекта – ельцинского этапа демократических реформ. В обоих случаях эта идея  отражает нарастание пессимизма и самооправдание интеллектуалами своей политической пассивности. Но в России эта идея еще и продукт догматизма, весьма характерного для постмарксистского мира.

Российские интеллектуалы, в отличие от подавляющего большинства интеллектуалов германских, не преодолели  архаичный культурный примордиализм, т.е. представление об  «естественной» природе культуры, приросшей к телу нации. Россия  прошла мимо идей социокультурного конструктивизма. Вот, скажем,  в 1983 году  вышел в свет сборник «Изобретение традиции», оказавший большое влияние на мировую антропологию и социологию, но мало замеченный в России. Составитель этого сборника Эрик Хобсбаум  выдвинул необычную для того времени идею о том, что нацио­нальные традиции в большинстве своем представляют собой новые изобре­тения, которым по разным причинам придается образ давних традиций.

Это доказывалось на английском материале. Например, знаменитый шотландский кильт (мужская юбка), равно как и клетчатая ткань, из которой ее шили («шотландка»), были изобретены  лишь в 1720 году, и не в Шотландии, а  в Ланкашире. Шотландским же национальным символом они стали позднее, уже в XIX веке, когда этот наряд стал использоваться в качестве военной формы и главного отличительного признака шотландских полков в британской армии. В той же монографии приводятся статьи, показавшие, что многие ритуалы английской монархии, считающиеся тысячелетними, на самом деле были созданы в  годы правления королевы Виктории. Да и сам стереотип англичан как завзятых традиционалистов сложился  лишь в викторианскую эпоху. С 1980-х годов многие идеи этой книги  получили многократное подтверждение на материалах разных культур, однако  в России она не  переведена и не опубликована.

Назову еще одну, наверняка не последнюю причину популярности у  части российских либералов идеи «особого пути». Она внешне похожа на респектабельную идею культурного разнообразия, одобренную Советом Европы и кодифицированную в «Белой книге» по межкультурному диалогу (Страсбург, 2008). Однако в действительности доктрина «особого пути» ближе к идее тоталитарного универсализма, чем к культурному плюрализму. Европейская «Белая книга» исходит из идеи свободного выбора пути развития, а доктрина «особого пути» настаивает на его предопределенности. Присмотритесь к ней, и вы увидите,  что  речь идет все о том же советском паровозе, который якобы «вперед летит» по строго обозначенному маршруту («иного нет у нас пути»). Раньше конечная станция называлась «коммунизм», а сейчас ее просто переименовали. Одни называют ее «Великая Россия», другие – «Страна рабов». На самом же деле и пути-то у этого паровоза нет, а есть лишь запрет на движение. 

Игорь Клямкин:

Идею «особого пути» здесь пока вроде бы никто не отстаивал. Водораздел между позициями, по-моему, не в том, что одни выступают за европейский путь, а другие – за «особый». Водораздел в том, что одни говорят о возвращении к европейским истокам, а другие - о том, что России предстоит не возвращение ее европейскости, которая, в лучшем случае, была в стране периферийной, а преодоление ее неевропейскости. Это – спор людей, у которых общие ценности, но разные типы исторического сознания.

Следующий -  Игорь Борисович Чубайс. 


Игорь Чубайс (директор Центра по изучению России РУДН):

«Как можно всю богатейшую историю страны сводить к маргинальной личности Ивана Грозного?»

Сначала - несколько коротких реплик.

Я услышал здесь, что в России не было частной собственности.  Интересно, а  что большевики национализировали - колхозы,что ли?

Изумило меня и то, что никто  не анализирует русскую историю, - то ли  не любят ее, то ли не знают. Вместо этого берутся две точки из нашего десятивекового прошлого: правление Ивана Грозного и Смута. Не буду распространяться об этом подробно; скажу только, что когда в Великом Новгороде ставили памятник тысячелетию Руси, на нем изобразили 150 фигур, ее олицетворяющих. Ивана Грозного среди них  нет, его никто и не вспомнил. Только больное сталинско-дегенеративное мышление выковыривает одну и ту же маргинальную личность из богатейшей истории Отечества!  

Кстати, Иван 1У за всю свою жизнь погубил 3000 человек, а Сталин одним списком отправлял на тот свет тысячи: катыньская катастрофа – это единовременное уничтожение более 20 тысяч польских офицеров. Поэтому даже при таком подходе, акцентирующем внимание на злодеяниях одного из русских царей, никаких  аналогий между советчиной и досоветским российским прошлым провести невозможно.

Теперь о том, что звучало не фрагментарно, а фундаментально. Было сказано, что у нас, кроме Янова, никто не предложил  целостную  концепцию российской цивилизации. Напротив меня сидит полусонный, время от времени убегающий из аудитории профессор Кантор, который как раз такую теорию разработал. Могу добавить, дабы  он  не зазнался, что не он один - таких авторов не меньше полудюжины. Я тоже занимаюсь этой проблематикой почти 20 лет и изложил свою концепцию, в частности, в монографии «Разгаданная Россия». Правда, мне намекнули, что остаток тиража изъят, но это уже другая проблема. Как проблема и то, что в либеральном клубе сделать доклад на эту тему невозможно.

Второй тезис, точнее вопрос, который звучал: Россия – Европа или Азиопа, Евразия или что-то еще? Ответ очень важен, он затрагивает основы нашей идентичности. Нас постоянно хотят представить какими-то «побочными мутантами». Есть, мол,  Европа, а мы какие-то дегенераты, причем  подобные доклады, как правило, приветствуются.

Что же такое Европа, какие народы являются европейскими? После падения Великой Римской империи возник вопрос:  почему она пала? Было предложено два ответа: из-за распада права и из-за распада морали.  И оба они были даны европейскими народами. Точнее – разными европейскими народами, каждый из которых имел полное право так называться.

Европа и тогда уже не являлась единой. Была Западная Римская империя и ее наследники, был Восточный Рим – Византия и его наследники. Народы, считавшие, что причина кризиса – распад права,  и потому нужно государство делать правовым, – это запад Европы. Другие европейцы, считавшие, что Рим пал из-за деградации морали, создали Византию. Это – восток Европы, к которому принадлежит и Россия.

Европа и сегодня  не едина, и Евросоюз вообще-то надо было бы называть Западноевропейским Союзом. Возможно, так оно и будет, когда мы преодолеем последствия семи с лишним  советских десятилетий  и еще 20-ти постсоветских лет деградации права и морали.  Когда осознаем, что значит быть востоком Европы.

В двух словах, конечно, это сложно объяснить, поэтому сошлюсь на  всем знакомый сюжет. У Пушкина в «Пиковой даме» главный герой – немец Герман, который стремится разбогатеть, но в России у него ничего не получается. Здесь главное - не деньги, а мораль и нравственность, здесь - другие ценности. Поэтому, сделав ставку на богатство, Герман проигрывает и заканчивает жизнь в психушке. Этим завершается «Пиковая дама». Давайте, наконец, и мы определим и восстановим свое место, хватит висеть в воздухе.

Еще один  постоянно звучавший здесь тезис, с которым я попробую поспорить: «Россия – это деспотия, а Европа – это либерализм».

В зале много педагогов, я тоже давно работаю в вузе. Помню, как в конце 70-х рецензировал диссертации, в которых писалось, что «вековая мечта -ского народа – строительство социализма». Потом пришло другое время и пошли другие диссертации: «Вековая мечта -ского народа - суверенитет и независимость». Или: «Вековая мечта -ского народа – демократия и рынок». Но на самом деле все социальные ценности исторически обусловлены, вечных ценностей нет. И  либерализм тоже обусловлен исторически и, соответственно, исторически преходящ.

На протяжении многих веков европейская цивилизация в целом была христианской, никакого либерализма во времена средневековья здесь не было. Он просто не был востребован и потому не мог и возникнуть, как не могло возникнуть, скажем, телевидение в деревне ХУI века, где все общались лицом к лицу. Массовая коммуникация возникает тогда, когда возникает массовая аудитория. Так вот, европейская цивилизация была христианской, и христианство органично решало все проблемы.

Кризис христианства в конце ХIХ века («если Бога нет – все дозволено»)  привел к новым явлениям. На место Христа, как высшей фигуры, попытался вскарабкаться вождь, человеко-бог. Кто-то должен был освящать и трактовать оставшиеся без фундамента законы, нормы, правила. Этим «кто-то» и стал вождь, причем никакой принципиальной разницы между негодяем в мавзолее и, скажем, Франко или Гитлером нет. Это - явления одного порядка. Вожди говорили:  «Я знаю, как надо, и - никакого либерализма!» Но эпоха вождизма оказалась короткой, большинство стран избавилось от нее через два-три десятилетия. В России же она просуществовала больше 70 лет и до сих пор отчасти сохраняется.

 Ну,  а когда люди разочаровались и в Боге, и в вожде, они пришли к третьей модели. Каждый как бы сказал себе: «Я больше никому не верю, я решаю все сам, и никто мне ничего не навяжет». Значит, либерализм и свобода в рассматриваемом контексте – это историческая катастрофа, это потеря всех ценностей и правил, утрата доверия, когда остается полагаться только на  себя.

Добавлю к сказанному, что после падения христианства все время продолжались и продолжаются  нескончаемые попытки найти человеческую замену Богу. На пьедестале оказывались Че Гевара и Ганди, Майкл Джексон и Владимир Высоцкий, Наоми Кемпбелл и Лех Валенса, Юрий Гагарин и Александр Дубчек… Но всякий раз получалось, что избранный ориентир «не совсем» ведет к Храму или даже совсем к нему не ведет. В этом – специфика и  драма  постхристианской цивилизации – мы не можем вернуться к Богу, но  не можем  и обойтись без Бога.

Ну, а  если либералы  уверены, что история человечества – борьба за либерализм, то это - забавный миф,  не более того. Законы морали были и будут выше норм права. 

Игорь Клямкин:

А образцы моральности, как я понял, предлагается искать в Византии. Но если принять во внимание и мнение о Византии других людей (таких, например, как Сергей Аверинцев), то поиск не покажется очень уж легким. И у наследников Византии, ставивших в политике мораль выше права, плоховато обстояло дело не только с правом, но и с моралью.

Что касается упрека в чрезмерном внимании к Ивану Грозному, то он мне справедливым не показался. В основном, здесь говорилось не столько о Грозном и его терроре, сколько о том, что было до него. О периоде, который Александр Янов называет «европейским столетием России». Но именно для этого мы и собрались, а не для того, чтобы обсуждать всю российскую историю, демонстрируя к ней свою любовь, и судьбы либерализма в мире.

Андрей Илларионов просит минуту для реплики. 

Андрей Илларионов (президент Института экономического анализа):

У меня даже не столько реплика, сколько вопрос. Доклад Янова называется  «Европейская и “холопская” традиции в России». Эмиль Паин уже обратил внимание на то, что противопоставление европейскости и холопства не очень удачное. И хотелось бы все же услышать, что  понимается уважаемыми коллегами  под термином «европейская традиция», под термином «Европа», под термином «европейская цивилизация». Может быть, кто-то знает, что подразумевает под этими терминами  Александр Янов?

Говорят: «Мы – европейская нация», «мы – не европейская нация»… Что конкретно имеется в виду? Есть страны, находящиеся в Европе, которые большинство участников нашего собрания вряд ли  назовут европейскими. О чем же все-таки идет речь? 

Игорь Клямкин:

Надеюсь, что аудитория откликнется на ваши вопросы. Следующий - Леонид Поляков. 


Леонид Поляков (заместитель декана факультета прикладной политологии ГУ-ВШЭ):

«Русские европейцы, претендующие на политический успех, не могут относиться к истории своей страны как к истории Азиопы»

Я с Александром Яновым знаком с 1991 года. Он тогда приехал в Россию, и идеи у него были те же, что и сейчас. Во всяком случае, мысль  о том, что русский либеральный проект должен получить какой-то исторический бэкграунд, Александром Львовичем высказывалась, я это хорошо помню. Что касается европейскости, то он понимает ее, прежде всего,  политически - как договорную природу власти. Для него это самое главное.

Как я отношусь к концепции Александра Львовича? Для меня это –    вопрос  не отвлеченной науки (в данном отношении  Янов точно не историк),  а практическо-политический. Чтобы российские либералы смогли сформулировать свои притязания не просто на власть, а на национальное лидерство, т.е. выступить от имени большинства, они должны иметь за собой очень серьезную политическую традицию. И Александр Львович  задает им  всем очень больной вопрос: если вы, российские либералы, хотите эту власть получить демократически, по-европейски, то как совместить это с вашим нежеланием считать Россию европейской страной?

Ведь если она – не Европа, а Азиопа, то вы должны выступать за авторитарную модернизацию сверху, за принудительное  внесение вируса европейскости в  эту азиопскую почву, которая из себя самой  не может породить демократию и либерализм. Тогда вы должны быть готовы к тому, что вам скажут: при таком отношении к стране и ее истории вы можете внедрять свои идеи только теми же способами, которыми Петр I и Сталин внедряли идеи противоположные. И что вы на это возразите?

Возразить нечего. А все потому, что изначальная установка была совершенно не правильная. Она несовместима с желанием получить власть демократическим путем и легитимировать ее именно как либеральную и демократическую. Что в такой ситуации было бы выгодно, какое поведение было бы политически технологичным? Неужели такое, при котором  избирателю постоянно внушается, что он живет в стране с тысячелетней холопской традицией, что его предки – сплошные уроды, которые никогда  не могли даже себя защитить, что их все время грабили, что вся Россия – это некое  проклятое Богом пространство? Или, наоборот, такое, при котором население убеждают в том, что мы - такие же европейцы, как  и немцы, французы или поляки?

Кстати, в 1991-м был выбран именно второй вариант. Пафос был в том, что мы отказываемся от коммунистического проекта, так как считаем себя такими же европейцами, как и другие, и хотим жить так же «нормально», как и они. Технология сработала, но мы, похоже, не  умеем учиться не только на своих ошибках, но и на успехах.

А Александр Львович Янов, по-моему, просто гениальный политтехнолог, в своем отечестве  не признанный. То, о чем я сейчас говорю, он говорил задолго до меня много раз. Дискуссия, похожая на сегодняшнюю,  была в 90-х годах, и Янов тогда  в одном из журналов опубликовал статью – своего рода вызов российским либералам. Что ж вы пилите сук, на котором сидите? - спрашивал он. - Зачем все время внушаете народу, что  единственная политическая традиция, которая у нас есть, - это  традиция, идущая от  Ивана  Грозного, который проделывал со своими боярами то, что проделывал?

Вместо этого, призывал Янов, давайте буквально по крупицам раскапывать нашу либеральную предоснову. Давайте говорить о Судебнике 1550 года и его 98 статье, о Михаиле Салтыкове и «верховниках», давайте говорить обо всем том, что может свидетельствовать о нашей европейскости в прошлом, чтобы исторически легитимировать нашу европейскость в настоящем и будущем. Но, судя по сегодняшней дискуссии, и сейчас большинство тех, к кому он обращается, прислушиваться к Янову не расположено.

Мы отвечаем ему, что Судебники были в одном экземпляре и ни на что влиять не могли. А можно ведь этот факт интерпретировать и иначе. Да, всего один экземпляр, но он хранился в царской Казне, в самом центре, что соответствовало его значимости и для царя, и для его бояр, и обе стороны знали, что такой документ существует, и что соблюдение его для всех обязательно. В одном и том же можно увидеть пустую бумажку, а можно – исток законодательного ограничения власти на Руси, важное свидетельство ее европейскости.  

Вот две точки зрения на  русскую историю, из которых предстояло и предстоит выбирать. Во второй из них  есть не только европейская  ретроспектива, но и европейская перспектива для России.  А что в первой?

Я  всегда симпатизировал тому, что делал Александр Львович. Мне импонирует то, что он сохраняет  поразительное родство со своей страной. А также то, что он писал и пишет.

До сих пор помню его блистательный текст в «Вопросах литературы» - очень продвинутом в  середине 70-х годов журнале, публиковавшем очень смелые  статьи о русской истории и   русской литературе. Текст Янова был о Константине Леонтьеве – фигуре в те времена запретной, и это создало вокруг Александра Львовича неблагоприятную для него атмосферу. И вскоре он из страны вынужден был уехать. Это было 35 лет назад, а итогом его жизни за границей стал этот вот трехтомник о русской истории и русской современности. И он в нем, как и раньше, уговаривает своих идейных единомышленников: друзья мои, ну согласитесь же с тем, что Россия  - страна изначально европейская, а не азиатская и холопская!

Но будет ли он услышан? 

Игорь Клямкин:

Никто здесь не утверждал, что в России вообще не было европейско-либеральных политических тенденций. Вопрос в том, с какого времени вести их отсчет. Что касается технологизации исторического знания, то я, зная Янова почти полвека, не замечал, чтобы он ставил перед собой такую задачу. Мне всегда казалось, что он ищет истину, а не изобретает технологический инструментарий для успешного насаждения либерализма. И собрались мы сегодня, чтобы обсудить содержание его концепции, а не ее инструментальную полезность.  

Григорий Томчин (президент Всероссийской ассоциации приватизируемых и частных предприятий):

Можно вопрос ко всем? А что, в ХШ - ХУ веках в Европе было мало абсолютизма? Там он тогда уже закончился, что ли? Разве там  была одна только демократическая традиция? 

Леонид Поляков:

Правильно, Григорий Алексеевич, достаточно почитать Макиавелли…  

Игорь Клямкин:

Абсолютизм начинает складываться в Европе только со второй половины ХУ века. До этого там были сословно-представительные монархии. И вопрос в том, имела ли государственность, возникшая  после освобождения от монголов в Московии, европейские аналоги. А также в том, почему во всей Европе, где тоже были диктатуры и диктаторы, им не удалось укоренить принцип абсолютной власти настолько глубоко, чтобы его, как у нас, и через пять веков не удалось бы выкорчевать.

Предоставляю слово Аркадию Липкину. Он уже высказывал свое критическое отношение к концепции Янова – в том числе, и в дискуссии, проходившей на нашем сайте, о российском государстве. Возможно, Александр Львович об этом не слышал. Пожалуйста, Аркадий Исаакович.

 

Аркадий Липкин (профессор РГГУ, руководитель семинара «Цивилизация в современном мире»):

«В послемонгольской Московии не было ни европейских феодальных отношений договорного типа, ни европейских самоуправляющихся городов»

Я согласен с тезисом Янова о принципиальной двойственности российской политической культуры. Однако суть этой  двойственности и, соответственно,  суть отличия России от восточной деспотии, о котором он говорит, я вижу в другом. Но, чтобы представить это свое видение, мне придется вкратце изложить и свою концепцию.

Модель, из которой я  исхожу, состоит из двух подсистем.

Первая подсистема включает в себя  самодержца и народные массы. Отличие моей позиции от позиций Александра Янова, Ричарда Пайпса, Леонида Васильева и многих других, друг от друга тоже отличающихся, заключается  в том, что именно народные массы, на мой взгляд,  создают (или, во всяком случае, поддерживают) место для самодержца. Естественно, в буквальном смысле массы самодержавие не создают, но они делают его устойчивым, делегируя все макрополномочия и решение всех возникающих между сообществами споров наверх. Типичная «народная масса» – крестьянство. Типичная самодержавная система – Китай.

Система политических и экономических институтов в России тоже принадлежала и, похоже, принадлежит к этому классу систем. Можно найти очень много параллелей в досоветской, советской и постсоветской эпохах. И, прежде всего, это  приказной характер «вертикали власти», воспроизводящей неофеодальные отношения внутри госучреждений. Последнее  восстановление такой «вертикали»  началось в октябре 1993 года.

Александр Львович пишет,  что ничего от прежних  антиевропейских институтов в России уже не осталось, а остались лишь патерналистские стереотипы в массовом сознании. Но это ведь и есть основа всей системы! Так что если патерналистские стереотипы  остались, то все восстановится (уже восстановилось). Это – во-первых. А во-вторых,  надо бы понять, почему эти стереотипы сохраняются.

Века крепостного права в качестве объяснения  привлекать не надо, потому что для изживания  его последствий обычно достаточно одного-двух поколений. К тому же такое объяснение можно было бы обсуждать, если бы Россия оставалась крестьянской страной.  Правда, социолог Наталья Тихонова говорит, что малые российские города - это еще не города, и потому  у нас и сейчас больше половины населения еще не урбанизировано. Если так, то этот вопрос требует особого социолого-культурологического исследования.

Предлагаемый мной взгляд на основу самодержавной системы власти подтверждается тем  фактом, что народные массы время от времени подымают бунт, поскольку у них нет других каналов выказать свое недовольство, но, в случае успешности такого бунта, вся структуравосстанавливается. И ничего другого произойти в этой системе не может, хотя содержательное наполнение мест в ней можно полностью поменять. Это и происходит в случаях «сокрушительных побед» народных бунтов, к которым в истории России, по-видимому, следует отнести «смутное время» перехода от Московского  царства к Российской империи, переход от царизма к советской системе  и, с моей точки зрения, переход от советской к постсоветской системе в начале 1990-х. Это - смены больших периодов.

Вторуюподсистему – в данном случае я говорю только о российском историческом феномене - составляют привилегированные слои общества,  культивирующие высокую (т.е. требующую образования) европейскуюкультуру,в центре которой - свободная личность,  договор и право. Это и есть интеллигенция. Поскольку же эта культура по своей природе антисамодержавна, то  против нее,  в принципе, настроены и власть, и государственная идеология (досоветская,  советская и постсоветская, если о таковой можно говорить), и основная народная масса, т.е. все элементы первой подсистемы. Но такая культура и ее носители необходимы для модернизации и военно-технического «догоняния» Европы. Поэтому авторитарная власть вынуждена ее культивировать и в значительной степени поддерживать.

Однако у этой подсистемы нет стационарного состояния. Она постоянно испытывает колебательные циклы «реформ-контрреформ», осуществляющихся под лозунгами: «Мы – Европа!» и «Мы - не Европа!». Реформы необходимы для «догоняния» Запада после очередного поражения, но они сопровождаются ростом антисамодержавных настроений, поэтому после жатвы-победы наступает реакция, проводящая контрреформы. Эти «малые» колебательные циклы имеют место  внутриупомянутых выше больших периодов.

Теперь, думаю, понятно, в чем я усматриваю разницу между Россией и восточными деспотиями. Ее специфика состоит в конфликте между первой и второй подсистемами, которого в восточных деспотиях не наблюдалось. Поскольку же  вся описанная система-кентавр российского Нового времени сложились не сразу, а только после петровских реформ в ХУШ веке, то  понимание именно последних трех веков нашей истории сегодня чрезвычайно актуально. А более древнее прошлое, мало чем отличающееся от того, что имело место в других самодержавных системах,  следует отнести к предыстории формирования современной России.

И еще  несколько разрозненных  замечаний.

Андрей Николаевич Илларионов поставил вопрос о том, что есть «вропейскость» и «неевропейскость». Думаю, что отличие между ними – это   отличие двух институциональных систем. Одна - договорная, другая - приказная. Центральный момент в ценностной системе европейской цивилизации –  права человека,  равенство всех перед законом. Это то, что у нас не выросло, хотя является главным пунктом либеральных реформ (так же, впрочем,  как в конце ХIХ века). Кстати,  правовая реформа, если осуществлять ее под лозунгом равенства всех перед законом, может рассчитывать на массовую поддержку - в отличие от других либеральных лозунгов.

В связи с вопросом о «европейскости» хочу отметить еще один важный момент. Цивилизационная общность Европы не задается только религией, это – лишь  одна из составляющих ее культурного ядра. Истоки цивилизационной специфики Европы - не только и не столько в христианстве, сколько в уникальной феодальной вассальной системе, основанной на договоре, а также  в самоуправляющихся городах. В послемонгольской Московии не было ни такой системы, ни, как здесь уже отмечалось, таких городов.

 

Леонид Васильев:

Откуда же взялись они, эти самоуправляющиеся города, как вы думаете?

 

Аркадий Липкин:

Это уже другой вопрос.

 

Леонид Васильев:

Нет, это тот же самый вопрос. Самоуправляющиеся города – это наследие античности.

 

Аркадий Липкин:

Вопрос действительно интересный, но я не могу сейчас на нем останавливаться.

Еще одно замечание -  по поводу аристократии, которая, по Янову, как и в Европе, ограничивала в Московской  Руси великокняжескую или царскую власть. Но если даже и так, то в культурном измерении само по себе это еще ничего европейского в себе не заключает. Сошлюсь на С.Шмидта – одного из представителей историков 1960-х годов, у которых Янов ищет аргументы в поддержку своей концепции. Шмидт писал,  что на боярской аристократии в России основывался институт местничества с его принципом коллективной родовой ответственности, а не западный институт индивидуализма (свободного человека). Высшая точка развития российской культуры как культуры европейской – конец ХIХ - начало ХХ века. И именно там, а не в ХУIстолетии следует искать опору для возрождения идей свободной личности и либеральных принципов жизнеустройства.

И, наконец, об употреблении Александром Львовичем термина «национальное государство» по отношению к России ХУ-ХУIвеков. «Национальное государство»  предполагает бессословное общество. А такое общество и в самой Европе возникло много позже. Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать.

 

 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Аркадий Исаакович. Следующий – Владимир Кантор.

 

Владимир Кантор (профессор ГУ-ВШЭ):

«В России не было ни одной книги, посвященной праву, которая прозвучала бы так же сильно, как “Дух законов” Монтескье или “Философия права” Гегеля»

Разговор без автора несколько двусмыслен, напоминает проработки давних лет. Автор должен иметь право сразу ответить. Но раз он сам так просил, то, значит, имеем право говорить то,  что думаем.

Когда Янов пишет  о холопстве России, то я думаю, что это полправды или даже треть правды. К моменту воцарения Ивана Грозного Россия была  страной разбойной. Разбой был в ней главным занятием всех слоев общества.  В 1555 году был принят специальный закон («Приговор о разбойном деле»), из которого ясно, что люди, должные искоренять преступность, всячески увиливали от своих обязанностей. Это было поистине национальное бедствие.

Конечно, положение всеобщего бесправия и беззакония, возникшее в результате монгольского ига, было главной причиной криминализации российской жизни. «До половины XVII века, - писал, скажем, Н. Чернышевский, - вся Европейская Россия была театром таких событий, при которых можно дивиться разве тому, что уцелели в ней хотя те малочисленные жители, которых имела она при Петре. Татарские набеги, нашествие поляков, многочисленные шайки разбойников, походившие своей громадностью на целые армии, - все это постоянно дотла разоряло русские области».

Разбойники, повторяю,  вербовались изо всех общественных сословий. Но у боярства было больше возможностей применять насилие, а сознание их  было точно так же воспитано помимо и вне идей законности, как и сознание «черного люда». Да и существовали эти идеи лишь в умах немногих представителей высшего сословия, соприкоснувшихся с европейской жизнью, - вроде Ф. Карпова. Показательно также, что и само социальное угнетение боярством простого люда воспринималось народом в общей ситуации той эпохи как разбой.

Перед Россией было два пути в борьбе с этими бедами и неурядицами, с этим «безнарядьем» социально-политической жизни. Первый -  путь реформ и медленного внедрения законности в сознание всех классов общества.   Второй – путь  жесткой, тиранической организации страны, когда никто из подданных не имел никаких прав. И этот второй путь казался народу привычнее и естественнее.

Освобождение от татарского ига устранило угрозу внешнегоцентрализованного правления, но к другому варианту жизни общество  не привыкло. И потому стало неуправляемым, саморазрушающимся. Структурные реформы, проводившиеся  правительством Избранной рады, как и любые такие  реформы, шли медленно, их плоды созревали не сразу. Нетерпеливому человеку (а царь Иван был нетерпелив) в таких обстоятельствах обычно кажется, что и результатов-то никаких нет, что ничего и не сделано. Ускоренный же путь централизации в условиях России XVI века был возможен только при использовании террора.

Вспомним знаменитого публициста той эпохи Пересветова. Он говорил, что Россию может спасти только «гроза». Примеры он приводил публицистически-страстные: «Царские вельможи благодаря своему коварству и дьявольскому соблазну додумывались до того, что выкапывали только что захороненных покойников  из могил, пустые могилы засыпали, а покойника, исколов рогатиной или изрубив саблей и измазав кровью, подбрасывали в дом богача. Потом выставят истца-клеветника, который Бога не боится, и, осудив неправедным судом, разграбят двор его и все богатство. Нечисто богатели они диавольским прельщением, а царской грозы к ним не было».

Поэтому и советовал Пересветов  малолетнему царю, будущему Грозному, напустить на бояр «грозу». Призывы его звучали страшновато: «Таких надо в огне сжигать и другим лютым смертям предавать, чтобы не умножались беды». Что же из всего этого следует?

Тезис первый.Из ситуации разбойной анархии всегда вырастает  диктатура типа диктатуры Ивана Грозного. Но и она оказывается не всесильной. Уже цитированный мной русский философ писал:  странно, как в ситуации тотального разбоя Россия смогла дожить до реформ Петра Великого. И это действительно странно, если принять во внимание все, что происходило в стране в первые послемонгольские столетия.

Вот свидетельство из немецкой диссертации, посвященной восстанию Степана Разина (1670-1671) и защищенной вскорости после восстания: «Потомство вряд ли поверит тому, - писал диссертант, - что один человек за столь короткое время занял такую территорию и опустошил такие области, что на пространстве в 260 германских миль все пришло в совершенный беспорядок». Название диссертации тоже занятно: «Стенко Разин донски казак изменник», т.е. Степан Разин, донской казак изменник.  

Этих восстаний опасались не только в Москве, но и в Европе: не окажется ли страна после поражения московского правительства в руках более варварского и тиранического вожака, который бросит новые орды на Европу и затопит ее новым потопом? Царская Москва все-таки начинала признавать некоторые формы и нормы европейской жизни и уже желала, чтобы Московию  считали страной, подобной европейским. Но такое желание было, мягко говоря, не всеобщим. По мнению русских историков, смысл происходившего был в том, что после поражения татар, т.е. внешней Степи, бунтовала внутренняя Степь, не желавшая поворачиваться к европейской, городской жизни вместе со всей страной. «Поднималась степь, поднималась Азия, Скифия, - резюмировал этот культурно-исторический конфликт С.Соловьев, - на великороссийские города, против европейской России».

Тезис второй.Как говорил Федотов, в России бег наперегонки между бунтом и цивилизацией чаще заканчивался победой бунта. Но кто нес в России ношу цивилизации?  Эта тема связана, конечно, с христианством – об этом здесь и Игорь Чубайс говорил, и Глеб Якунин.  А с христианством, в свою очередь, связан либерализм, кто бы и как бы их ни противопоставлял. У Федора Степуна была прекрасная мысль, что либерализм есть  земная проекция небесного христианства. И об этом -  знаменитая евангельская формула: «В доме отца моего келий много. Каждый получает отдельное независимое жилище. Я, как каждый человек, имею прямое обращении к Богу. Я к нему привязан».

Этот  принцип либерализма, означающий ценность каждого человека, - он, конечно, приходит в Европу с христианством. Вопрос, однако, в том, насколько христианство укоренилось в России. По словам известного историка Аничкова, на крестьянских погостах находили церкви, только начиная с конца ХУII века. Об амальгаме христианства и язычества в России писали и Соловьев, и Флоренский. У Флоренского был прекрасный образ:  для русского крестьянина церковь и колдун – это два департамента. Он одинаково готов служить в обоих. Поэтому говорить о том, что принцип свободной христианской личности пронизал Россию, не приходится.

Тезис третий.Точнее, не тезис даже, а вопрос: на чем же держится в России либерализм? Он ведь все-таки держится! Причем порой переходит и   в наступление. Уже одно то, что мы здесь сидим и говорим о том, о чем говорим, означает, что либеральные  идеи, может, и не побеждают, но живут. Я думаю, что это связано с очень простой вещью – с просвещением.

 Просвещение, образование создает слой людей, способных влиять на общество. Другое дело, что русское общество бесконечно этому сопротивляется, что есть перебежчики из этого образованного слоя. Вот, скажем, нынешнее руководство, создавшее движение «Наши». Неужели человек, придумавший идею «наших», абсолютно не владеет культурным кодом России?

«Наши», по Достоевскому, – это бесы. То есть, назвав молодых ребят «нашими», тем самым, по сути,  обозвали  бесами тех, кто работает на власть. В свое время один из русских публицистов писал, что большевики собирают очередное учредительное собрание с целью его разогнать, запрещают смертную казнь с тем, чтобы расстреливать уже не десятками, а сотнями тысяч, ну и так далее. А  ныне придумывается движение «Наши» - очевидно, образованным человеком, который не мог не читать «Бесы». И я спрашиваю: придумывается зачем? Чтобы помогать обеспечивать «порядок»? Но бесы были ведь выразителями, хоть и на ином уровне, абсолютно разбойного российского начала! Что это такое? Игра? Мистика? Я не знаю.

Этому разбойному началу  может  противостоять только один принцип – принцип права. Заметим, что это очень четко было не раз произнесено в русской философии. Вместе с тем, в сборнике «Вехи» отмечалось, что в России, в отличие от Запада,  не было ни одной книги, посвященной праву, которая прозвучала бы так же сильно, как «Дух законов» Монтескье или «Философия права» Гегеля. В России были мощные юристы, были философы-правовики, но они не звучали. Поэтому вся правовая философия России родилась где-то в предреволюционные годы, на изломе, и подействовать на публику не смогла.

Но она осталась. И то, что она осталась в культуре, дает нам некий шанс. Потому что оставшееся  в культуре  всегда имеет шанс прорасти.

 

Игорь Клямкин:

Совсем уж грустный взгляд на отечественную историю. И вообще, и на  ее «европейское столетие» - в частности. Может быть, потому, что христианство в России глубоко не укоренилось, в ней так плохо обстояло и обстоит дело и с моралью, и с правом. И сегодня приходится все начинать чуть ли не с нулевой отметки, выясняя, что из них первично, а что – вторично. На какой же тогда стадии исторической эволюции мы находимся, если руководствоваться европейскими цивилизационными критериями?

Слово – Сергею Магарилу.

 

Сергей Магарил (преподаватель РГГУ):

«Если Россия – часть Европы, то почему же российские реалии столь разительно отличаются от европейских?»

Сначала попробую ответить на сформулированный Андреем Илларионовым вопрос о различиях между европейскостью и российскостью (употреблять слово «холопство» я тоже считаю невозможным). Оно - в доминирующем типе человека. Европейского варвара раннего средневековья сменил законопослушный гражданин правовых государств современной Европы. В России, насколько можно судить, этого не произошло.

Сошлюсь на точку зрения Игоря Яковенко, по мнению которого доминирующий человеческий тип современной России – поздний варвар. При этом фундаментальным критерием, вынуждающим признать правоту проф. Яковенко, является неосвоенность права, как основополагающейцивилизующей инновации. Оно, как уже отмечалось сегодня,  не освоено ни элитами, ни, тем более, массовыми слоями населения России.

Теперь несколько реплик по теме сегодняшней дискуссии. Александр  Янов убедительно показал: либеральная традиция в России периодически воспроизводится - почти с закономерностью неизбежного. Однако это, по-моему, не совсем точная формулировка. Фактически традиционно воспроизводятся слабые демократические импульсы, столь же неизбежно гаснущие в аморфной, косной атмосфере Московии.

Янов доказывает, что Россия – часть Европы. Вопрос: почему же тогда российские реалии столь разительно отличаются от европейских? В своей сегодняшней обыденности мы этой европейскости  не видим или почти не видим - особенно, если говорить о социально-властных отношениях.

Александр Львович пишет также о латентных ограничениях власти, которые существовали в ХУ-ХУI веках. Да, существовали. Но почему же эти ограничения – ни тогда, ни впоследствии - не формализовались, не укрепились, не отвердели до степени институтов? Ответ может быть только один: Россия уперлась в массовое невежество, в острейший дефицит просвещения, о чем я еще скажу. Об ограничении власти единодержца  хоть сколько-нибудь влиятельные социальные слои не помышляли. Это был удел одиночек или, в лучшем случае, узких групп интеллектуалов. Не случайно, комментируя избрание на царский трон Михаила Романова, Ключевский пишет: других политических идей в средневековой Московии не нашлось.

По Сергиевичу, который здесь упоминался, традиция русского договорного права существовала до самого октября 17-го года.  Но почему же  эта традиция не окрепла за всю многосотлетнюю историю, не стала ее доминантой? Отсюда - вопрос о приложимости концепции Александра  Янова к нынешним нашим реалиям. Следует подчеркнуть: в отличие от многих историков, Александр Львович остро современен, и в этом его величайшая заслуга.  Однако важно все же понять: почему либерализму до сих пор не удалось пустить серьезные корни, стать ощутимо-влиятельным общественным явлением современной России?

Мне уже  приходилось говорить об ее 700-летнем опоздании с учреждением университетского образования. На Западе с самых первых университетов, с Болонской школы, юридический факультет был в числе наиболее влиятельных и популярных. В Болонской школе права уже в середине XII века  учились до 10 тыс. студентов со всей Европы. Европейские университеты воспитали корпорацию профессиональных юристов, объединенных общим обучением и корпоративным сознанием – руководить юридическими делами церкви и светского мира империй, королевств, купеческих гильдий и ремесленных корпораций. Образованные правоведы разъезжались по всей Европе, занимая должности судей либо юристов королевских властей, юридических советников церкви, городских магистратов, становились  всевозможными административными служащими, непосредственно применяя свое университетское образование.

А о России приходилось читать: в Московском университете десять лет спустя после его учреждения на юридическом факультете, несмотря на казенные стипендии, учился один студент. Трудно вообразить эту бездну времени: семьсот лет опоздания с освоением обществом юридического знания.

И, наконец, последний вопрос: как сегодняшняя высшая школа справляется с принципиально важной исторической  миссией - формированием гражданского самосознания? Постсоветским реформам 20 лет. Ежегодно стены высшей школы покидают порядка 1 млн. выпускников. Каждому из них прочитано шесть-восемь  социогуманитарных курсов – от отечественной истории до культурологии; полки книжных магазинов завалены соответствующими учебниками, серьезной аналитикой и публицистикой. И что же?

А то, что общество,   подгоняемое нашей авторитарно-бюрократической «вертикалью»,  вновь безропотно и послушно повернуло в позднесоветскую, исторически тупиковую авторитарную колею. Этот поворот исчерпывающим образом охарактеризован в текстах президента Медведева. А отсюда - вопрос к нам, уважаемые, коллеги. Все ли мы делаем для того, чтобы из стен высшей школы выходили Граждане - носители убеждений и гражданского самосознания? 

Евгений Ясин:

Таким образом, и по критерию образования и образованности Россия в «европейском столетии» от Европы была далека…

 

Игорь Клямкин:

Следующий – Кирилл Батыгин.

 

Кирилл Батыгин (политолог, РУДН):

«Какой-либо окончательной предрасположенности российского государства к авторитаризму не существует»

Является ли верным распространенное убеждение в неизбежности доминирования авторитарных тенденций в России? Нет, отвечает Александр Янов: какой-либо окончательной предрасположенности российского государства к авторитаризму не существует.  И ссылается в подтверждение на опыт либеральных «оттепелей», которые неизменно следовали практически за  всеми периодами «диктатур». Например, «после Ивана IV – “деиванизация”, после Павла I – “депавловизация”, после Николая I – “дениколаизация” и так далее вплоть до десталинизации послеСталина».  

И хотя эффективность и глубина воздействия вышеуказанных либеральных процессов крайне относительна, с основным выводом автора трудно не согласиться.

Любое государство (более того, человечество в целом и каждый отдельный человек) заключает в себе две фундаментальные тенденции, которые можно условно обозначить как «либеральную» (рациональную/эволюционистскую) и «авторитарную» (силовую/командно-административную). Они присутствуют всегда и в любой человеческой системе. Ведь и либеральная Европа, как уже не раз отмечалось,  буквально несколько веков назад была крайне нелиберальной: достаточно вспомнить печальный пример инквизиции, «охоты на ведьм» и гонений против еретиков, которые достаточно трудно соотнести с современным либерализмом.

Впрочем, и сам либерализм не представлял собой изначально то учение, с которым мы знакомы сегодня: в ХIХ веке, скажем, по-настоящему свободным человеком по либеральной версии мог быть только белый мужчина-европеец определенного уровня достатка и образования. Но и кажущийся непоколебимой глыбой деспотический режим не является тем однородно мрачным образованием, которым его часто представляют.

Даже предельно авторитарный древний Китай породил не только  Шань Яна, который представил, пожалуй, «лучший» проект создания тоталитарного государства. Китай породил и таких мыслителей, как Конфуций и Лао-цзы, общие постулаты которых очень близки к либерализму. Притом, что  ни условия их жизни, ни, тем более, государство, в котором они творили, не располагали к каким-либо проявлениям либерализма.

Если же говорить о России, то в ней были не только крупные либеральные мыслители, но и протолиберальные практики, осуществлявшиеся протолиберальными органами управления (в частности, вечевыми институтами и, в некоторой степени, Земскими соборами). Помня  также о  частых попытках определенной либерализации авторитарного режима, регулярно предпринимавшимися, можно сделать вывод: тезис о России, как европейской стране, не выглядит столь уж нелепым, каким кажется он приверженцам идеи о российском «тысячелетнем рабстве».

Европейской в том смысле, что Россия, как и любая страна Европы,  не представляет собой априори деспотическое или демократическое государство. Выбор политического режима зависит в ней  от вполне объективных факторов - например, от профессионализма политической элиты. И потому  в каждом отдельно взятом случае приходится  говорить  о различном сочетании либеральной и авторитарной тенденций.

Проявления либерализма в пределах русской системы никак нельзя сводить к так называемому «вялому пунктиру», о котором говорит упоминаемый Яновым Андрей Пелипенко. Однако нет оснований  говорить и о какой-либо системности либерализма применительно к России. В лучшем случае, мы могли бы описать русскую историю как постоянную попытку воспользоваться либеральными принципами для модернизации, рационализации и легитимизации существующей авторитарной системы.

Что же дальше? Каковы перспективы? В обозримом будущем, полагаю, нет оснований рассчитывать на консолидацию либеральных тенденций российского государства и превращение их в ведущий фактор функционирования русской системы. Но это не значит, что надо отказываться от самой установки на ее либеральную трансформацию,  поддерживая идею об «авторитарной сущности» российского государства. Наоборот, от идеи этой пора отказаться, как от стратегически тупиковой. Отказаться в пользу идеи длительного процесса реализации либеральных принципов.

«И кто усомнится, что, если есть у России будущее, то это либеральное будущее? Восемнадцать поколений была она антитезой Европы, но ведь всё на свете кончается»- логично завершает свой доклад Александр Янов. А я завершу свое выступление цитатой из Алексея Хомякова, к которой часто обращается Александр Львович и которую я (как, впрочем, и он) хотел бы несколько преобразовать: «Покуда Россия остается страной, уверенной в имманентности своей авторитарности, у нее нет права на нравственное значение». 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Кирилл. Мы приближаемся к финишу. Ирина Карацуба, пожалуйста.

 

Ирина Карацуба (доцент факультета иностранных языков МГУ):

«Есть ли у нас история, написанная не с позиции победителей, а с позиции побежденных»?

Я не буду злоупотреблять вашим терпением. Слушая нашу очень интересную дискуссию, я все время вспоминала слова Марка Блока, что задавать себе вопросы очень полезно, но отвечать на них очень опасно. Думаю, что Янов задал вопросы, которые очень полезно себе задавать. Вместе с тем, все то, что сегодня на них отвечали, показывает, сколь опасен этот путь. Потому что на любой тезис глубоко уважаемых ораторов можно привести 10 тезисов с подтверждающими их фактами.

Очень долгая дорога в дюнах нам еще предстоит. Но спасибо Александру Янову уже за то, что его труд дает нам возможность  продолжить  движение по этой дороге.  Я говорю «продолжить», потому потому что сам Янов хорошо вписан в русскую историографическую традицию. У нас не только традиция Карамзина имеется  («самодержавие – есть палладиум России»). Есть еще традиция Ключевского - радикально демократическая, но мало популярная среди историков.

Еще мой покойный учитель Борис Краснобаев в 1979 году, когда мы с ним обсуждали новейший учебник Федосова, сказал мне: «Ир, ну у нас же республиканцев нет, у нас все анархисты». И до сих пор республиканцев практически нет, до сих пор у нас практически все анархисты. Однако  Янов все же не один,  рядом с ним я бы поставила фигуру Кобрина Владимира Борисовича. Это очень интересные личности, которые представляют другой вариант развития исторического знания.

А теперь -  три тезиса, которые  лично для меня очень важны.

Тезис первый: мы имеем историю, написанную с позиции победителей. А где история, написанная с позиции побежденных, униженных, оскорбленных? За них только великая русская литература будет вступаться или историки тоже?

Второй тезис - о либерализме до либерализма. Конечно, прав был Леонтович: либерализм в России начинается с 1767 года, с созыва Уложенной комиссии Екатериной II. Но все-таки любой из нас понимает, что была и очень богатая предыстория, которую можно увести (и нужно уводить) к древним временам.

И третий тезис мне тоже ужасно симпатичен:  мысль, что Россия -страна европейская. По крайней мере,  по базовым параметрам, т.е. по языку и по вере. И это очень надежная историческая и культурная опора.

Я думаю, что Янов задал  вопросы, над которыми нам всем предстоит еще долго думать и искать на них ответы. И спасибо ему за это огромное. 

Игорь Клямкин:

Список претендентов на выступления исчерпан. Лев Львович Регельсон просит слова, чтобы отреагировать на услышанное.

 

Лев Регельсон:

«Наше европейское будущее коренится в нашей изначальной европейской сущности»

У меня несколько ответных реплик.

Прежде всего, отвечу Игорю Николаевичу Данилевскому. Вы говорили, что нестяжатели были не против монастырского землевладения, они только хотели, чтобы монахи своими ручками эту землю обрабатывали. Но, Игорь Николаевич, в этом же все и дело! Земля без крестьян никакой ценности не представляла, кому она нужна была в то время?

Далее, вы говорите, что Нил Сорский, как и Иосиф Волоцкий,  тоже был против ереси. Да, конечно. Но Сорский  был и категорически против того, чтобы еретиков травили и казнили. Нестяжатели, «заволжские старцы» прятали их от преследований  в своих кельях, за что сами подверглись обвинениям в ереси. 

Вопрос о секуляризации земель был тогда очень актуален. Государству нужен был новый класс служивых людей, а чем их вознаграждать? Денежное налогообложение только начинало развиваться. Оставалось одно – по месту службы (отсюда – «помещики») наделять их землей. А где ее взять? Либо забирать землю у бояр, тем самым резко нарушая сословный баланс государства, либо закрепощать свободных крестьян. Но это было экономически самое прогрессивное сословие! От крестьян  шли основные денежные налоги, из них складывалась тогдашняя «предбуржуазия».

Иван III избрал самый разумный курс – забрать землю у церкви (как впоследствии сделали северные соседи России), осуществить секуляризацию гигантских церковных латифундий, полученных ею как привилегии от Золотой Орды, а также по многочисленным завещаниям, когда все ждали конца света в 1492 году.  Секуляризация церковных земель в Новгороде прошла очень успешно; Иван III умело сыграл на внутренних противоречиях церкви: московская иерархия не стала оказывать поддержку своим новгородским конкурентам. Но что было делать в центральных и южных землях? И здесь государь избирает своей идейной опорой движение нестяжателей, обладавшее огромным авторитетом в народе.

Это был самый прогрессивный и вполне реальный путь. Кстати говоря, и для  самой церкви это был путь наиболее благоприятный. Я уже говорил о том, что нестяжатели были носителями самых высоких традиций мирового Православия и христианства  вообще. Сокрушительная победа иосифлянства  на триста лет погрузила церковь в глубочайшее духовное оцепенение. Так что, вопреки Достоевскому, «русская церковь в параличе» не «с Петра Великого», она в параличе с разгрома нестяжателей. Это оцепенение начало проходить только после того, как Екатерина II (преследуя, конечно, свои собственные цели) отобрала у церкви земли с крепостными крестьянами. «Безлюдные земли» монастырям были оставлены – пожалуйста, сами ее обрабатывайте. Но избалованные «молитвенники» к этому не привыкли: три четверти  монастырей тут же закрылись.

И вот тогда, несмотря на упорное сопротивление епископата и обер-прокуратуры, начала понемногу возобновляться нестяжательская традиция. Весь ХIХ век шло медленное духовное возрождение Православия, которое проявило себя в таком грандиозном, мало изученном и недостаточно оцененном  явлении, как  Поместный Собор 1917-1918 годов.

Игорь Григорьевич Яковенко говорил, что нестяжательство – это узкая церковная тема. Но, понимаете, вся история России, а тем более, средневековая – это сплошь церковная тема. А что  «православие не рождает буржуазию», - это просто неверно: того, что я сказал насчет старообрядчества, думаю, достаточно. Ну, а насчет того, была ли в России частная собственность, Игорю Григорьевичу тут уже ответили. И ответили, я полагаю, правильно.

Далее, Эмиль Паин вспомнил идею Вебера о «расколдовании мира». Но это – и  одна из центральных идей Янова. У него множество идей, которые, как жемчужины, разбросаны в разных местах его огромного труда.  Вспоминаю, например, его яркую и точную формулу: «Иосифлянское заклятие довлеет над Россией». О чем идет речь? Доктрина неограниченного, псевдосакрального самовластия – это был радикальный возврат к язычеству. Но в христианском мире это была религиозная новация, изобретенная иосифлянами. По сути, они продали истину Православия за чечевичную похлебку своих латифундий. А хранили эту великую истину, по которой и сегодня томится человечество, как раз нестяжатели. Ту потерянную истину, которую, как затонувший град Китеж, Россия с тех пор ищет и никак не может обрести заново.

Янов с полным на то основанием настаивает: произошла коренная ломка вековых социально-политических традиций, произошел радикальный переворот, произошла именно революция, «самодержавная революция» Ивана Грозного. Эта религиозная революция глубоко отравила народную душу России: не только государь, но и сам верующий народ поддался соблазну самообожествления. В этом соблазне есть невероятное обаяние, он  непосредственно обращен к эгоизму и гордыне: самым простым и глубоким основам человеческого греха - как личного, так и национального.

И отсюда через века перебрасывается мост: от Иосифа Волоцкого – к  Московской патриархии, от Ивана Грозного – к Иосифу Сталину. Сейчас на все лады повторяются заклинания: «При Сталине Россия была великой», «Россия может быть или великой или никакой».  Но если имперское величие есть самоцель – неважно, какой ценой достигаемая, – то, значит,  ради этого можно и самого антихриста принять, и в - итоге - сделать свою страну «никакой», обречь ее на гибель? 

Те, кто не жил в эпоху Сталина, просто не в состоянии представить себе, что это было. И нельзя их упрекать за то, что не могут. Все было другим, сам воздух был другим. Нормальное человеческое сознание этого вместить не может, да и не должно вмещать. Это была какая-то иная цивилизация, не вполне человеческая. И она всерьез претендовала на мировое господство! Может быть, только Даниил Андреев на своем мифологическом языке сумел выразить инфернальную природу сталинизма. 

Старшее поколение, кому за 70 и кого дыхание дракона опалило лично, еще что-то помнит. Янова оно опалило со страшной силой, поэтому главный пафос всей его жизни – сделать все, чтобы это никогда не повторилось, чтобы дракон больше не ожил, чтобы метастазы, которые он после себя оставил, никогда больше не проросли, чтобы опять Россия не была заколдована. Нет сейчас самодержавия, нет крепостного права, между Россией и Европой нет железного занавеса,  но имперский соблазн жив, как никогда. Пусть это агония, но каковы могут быть ее последствия?

Александр Львович  рассказывает, как славянофилы, образованнейшие люди своего времени, начали возрождать в ХIХ веке иосифлянское заклятие, самообожение нации, имперскую манию величия. И в чем же они увидели уникальность «русской цивилизации»? В заповедях Сергия Радонежского и Нила Сорского?  Или в светоносной поэзии Пушкина? Нет, совсем в другом – в неограниченном самовластии царей и в глобалистском военном пафосе! И ведь не только Уваров, Шевырев и Погодин, но такие люди как Аксаков, Достоевский, Тютчев! А вы думаете, сегодняшние имперские идеологи так уж бездарны?

Это отнюдь не бесталанные люди, они пишут ярко, хлестко, зажигательно. Имя  им – легион. Книжные полки ломятся от их бесчисленных монографий и брошюр, молодежь читает их взахлеб, Интернет забит их эпигонами и комментаторами. При всей их маргинальности, они явно доминирует сегодня в российском информационном пространстве.

А где же либералы? С этой стороны тоже есть несколько ценных монографий, но мало, слишком мало, а текстов популярных, захватывающих воображение и мысль, - таких вообще почти нет. Александр Янов с его блестящим стилем и публицистической страстностью (не говоря уже о глубине содержания) мог бы стать флагманом идейного либерального наступления, теперь уже правильнее сказать – контрнаступления. Конечно, мы можем между собой спорить, у всех нас  свои амбиции – это нормально. Но перед лицом грозной опасности, совершенно реальной, нельзя расслабляться. Может быть, мы все-таки будем друг друга поддерживать, отложив амбиции до лучших времен?

Реализовать наши немалые интеллектуальные возможности, объединить разрозненные силы вокруг общих, морально несомненных ценностей - вот к чему призывает Янов тех, кто любит Россию не слепо, но «с открытыми глазами», кто не желает ее самоуничтожения, кто верит в ее будущее. А коренится это будущее в нашем европейском прошлом, в нашей изначальной европейской сущности.

 

Игорь Клямкин:

«Основные вехи политической европеизации России – жалованные грамоты Екатерины II, реформы Александра IIи октябрьский Манифест  1905 года»

Все, кто хотел, выступили. Я тоже хочу высказать свое мнение. По крайней мере, по некоторым вопросам.

Конечно, трилогия Александра Янова охватывает не только «европейское столетие», что  справедливо отмечалось в некоторых выступлениях. Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что концептуальное своеобразие авторского подхода наиболее заметно проявляется именно в анализе этого периода. Да и для своего доклада Александр Львович   предпочел отобрать, прежде всего, то, что относится к данному периоду. Отсюда и характер нашего обсуждения: он был предзадан акцентами, расставленными в докладе самим  автором.  

Сразу скажу, что концепция «европейского столетия» мне не близка. Истоки российской либеральной государственной тенденции я вижу не в XV столетии, а в столетии ХVIII-м, во временах Петра Ш и Екатерины II. Эта позиция, представленная  некоторыми выступавшими, обосновывается и в книге «История России: конец или новое начало?», написанной мной в соавторстве с Александром Ахиезером и присутствующим здесь Игорем Яковенко. Вспоминаю о ней только потому, что Александр Янов не преминул нас в своем трехтомнике раскритиковать: мол, законодательное освобождение дворян от обязательной государственной службы в XVIII веке могло иметь место лишь потому и постольку, поскольку такая служба ранее была узаконена, а узаконена она была не в «европейское столетие», а гораздо позже. Ивану III и его ближайшим преемникам закон об обязательной службе не надо было отменять по той простой причине, что его в их времена еще не существовало вообще!

С этим, конечно, спорить трудно. Но можно ли было такой неузаконенной службы в XV-XVI веках избежать? Можно ли было ее избежать, учитывая, что она была условием наделения дворян землей и ее сохранения за ними? Можно ли было ее избежать, если именно на этой служилой основе выстраивалась, начиная с Ивана Ш, послемонгольская московская государственность? И похоже то было, по-моему, больше на султанистскую Османскую империю, чем на переходившую к использованию наемной армии Европу. Разве не так?

Повторяю: принуждение к службе, не опосредованное  законом, с европейскостью в моем сознании не совмещается. Ничего общего не вижу я также в отношениях между московскими правителями и служилыми людьми в «европейском столетии» и отношениях  князя и «вольных дружинников» в Киевско-Новгородской Руси. Кроме того, разумеется, что в том и другом случае отношения эти строились на основе обычного, а не юридического права. Вот почему я и веду отсчет либеральной тенденции в России  не с Ивана Ш, а с Петра Ш и Екатерины II. И если Александру Львовичу эти аргументы не кажутся убедительными, то очень интересно было бы услышать его возражения.

Дело не только в том, что дворяне в XVIII веке были раскрепощены, получив право не служить. Дело и в том, что в жалованной грамоте Екатерины II дворянству было впервые сказано: законы, гарантирующие его права, не могут быть изменены и отменены,  они являются постоянными, дарованными «на вечные времена». Имелось в виду и право собственности на землю. Другое дело – и здесь я соглашусь скорее с Игорем Яковенко, чем с его оппонентами, - что легитимным в глазах подавляющего большинства населения, т.е. крестьянства, оно при этом не стало. Напомню, что ликвидация частной собственности на землю была осуществлена большевиками в соответствии с заимствованной ими эсеровской программой, которая, в свою очередь, находилась в соответствии с наказами самих крестьян…

Но, как бы то ни было, неотменяемость екатерининских законов  делала их по сути конституционными, ибо они ограничивали монополию самодержцев на законотворчество. Причем ограничивали в той сфере, в которой Судебником 1550 года правовое упорядочивание не предусматривалось вообще; в этой сфере сохранялись  отношения доправовые. Это - во-первых. А во-вторых, ограничения самодержавия в ХУШ веке, в отличие от ограничений века ХУI-го, оказались необратимыми: когда Павел I по старой традиции попробовал ими пренебречь, он кончил тем, чем кончил. 

Евгений Ясин (президент Фонда «Либеральная миссия»):

Дворянство почувствовало вкус свободы… 

Игорь Клямкин:

Оно почувствовало, что за ним – закон, отмене не подлежащий. Отменить его можно было только посредством ликвидации всей дворянской элиты и замены ее другой, что и сделали впоследствии большевики.

А в досоветский период обозначившаяся в ХУШ веке европейско-либеральная тенденция получила продолжение и углубление в реформах Александра II, освободившего от крепостной зависимости крестьян.  Хочу особо упомянуть и об учреждении им земств, т.е. местного самоуправления. 

Леонид Васильев:

Не менее важна была и судебная реформа… 

Игорь Клямкин:

Разумеется, как и реформирование армии, отказ от рекрутчины, существовавшей в стране со времен Петра I. Но я вспоминаю именно о земстве, потому что Александр Львович усматривает европейскость первоначальных реформ Ивана Грозного как раз в учреждении местного самоуправления. Но насколько корректно говорить о таком самоуправлении в России до эпохи Александра II? Ведь только при этом правителе у органов самоуправления появилась собственная экономическая база: им было предоставлено право самообложения, т.е. установления местных налогов. А раньше этого не было. И сейчас, между прочим, нет… 

Евгений Ясин:

Да, реально этого  нет, хотя в Конституции такое право записано… 

Игорь Клямкин:

А местное самоуправление при Иване Грозном, как отмечал и почитаемый Александром Львовичем Василий Ключевский, таковым, строго говоря, не являлось. И дело не только в отсутствии права на самообложение. Дело и в том, что местные выборные органы призваны были восполнять дефицит чиновничества, выполняя и общегосударственные функции. Или, говоря иначе, будучи выборной местной разновидностью государственной бюрократии.

Во всяком случае, ничего похожего на европейское городское самоуправление, как неоднократно отмечалось в ходе дискуссии,  в Московии не наблюдалось. Никита Павлович Соколов мог бы, правда, сослаться на Новгород, но после походов на него Ивана Ш и самоуправляющийся Новгород остался в прошлом. И я спрашиваю: можно ли считать выравнивание порядков в этом городе с порядками в других городах Московии движением в европейском направлении?

У новгородцев, желавших сохранить свои вольности, наблюдалось, как известно,  сильное тяготение к Литве, за что они и были Москвой наказаны. Но какая страна была в то время больше Европой – Литва или Московия? Могли ли литовские магнаты позволить себе, скажем, то беззаконие в отношении своих соотечественников, которое позволял себе там бежавший в Литву от произвола Ивана Грозного московский «европеец» Андрей Курбский, причисляемый Александром Яновым к числу самых выдающихся фигур отечественного либерализма?

И, наконец, третья важнейшая веха европеизации, если ограничиться досоветскими временами, - октябрьский Манифест 1905 года и Основные законы 1906-го, положившие начало российскому парламентаризму. По сути, это был уже реальный выход за политические границы самодержавия, так как оно впервые частично урезалось в своих полномочиях выборным народным представительством. Но если первые две либерализации системы синхронизировались с существенными расширениями имперского пространства, то третья явилась, помимо прочего, и  реакцией на исчерпанность экспансионистского ресурса, что и продемонстрировала убедительно война с Японией.

Так вот: можно ли утверждать, что все эти три вехи, начиная с екатерининской  жалованной грамоты дворянству, были продолжением традиции, заложенной в «европейское столетие»? Возникло ли тогда нечто похожее на то, чем отмечена каждая из этих вех?

Я адресую эти вопросы Александру Янову. И руководствуюсь отнюдь не желанием во всем его опровергнуть. Мне хочется, чтобы позиция, которая вызывает у меня сомнения,  была максимально прояснена. Не исключаю, что Александр Львович в чем-то меня переубедит. И потому продолжу перечень своих вопросов.

Мне не понятно, правомерно ли вообще начальный период государственности выдвигать в качестве альтернативы ее более поздним формам. В данном случае - государство доопричной Московии государству опричному и послеопричному. Интересно, кстати, что Янов в одном месте проводит параллель между Иваном Ш и Лениным периода НЭПа, с одной стороны, и между Иваном IУ и Сталиным – с другой. Надо ли  понимать это так, что нам предлагается вернуться к идее советских шестидесятников, вроде бы преодоленной, т.е. к идее о ленинизме как исторической альтернативе сталинизму? Если же нет, то почему такой подход оправдан применительно к другой эпохе? Почему оправданно искать историческую альтернативу самодержавию Ивана Грозного в более ранних, начальных формах российского государства? 

Лев Регельсон:

Чтобы  ответить на такого рода  вопросы, придется писать четвертый том… 

Игорь Клямкин:

Не знаю, не уверен. По-моему, ответ может быть очень коротким.

Возможно, несколько больше места потребуется для того, чтобы показать, в каком направлении эволюционировало  московское государство в границах самого «европейского столетия». Какая тенденция доминировала, скажем, при Василии Ш, который в глазах европейца Герберштейна  выглядел правителем, власть которого превосходила власть любого монарха? Европейская тенденция или «холопская»? И какую роль в этой эволюции сыграло прервавшее ее боярское правление? Интересно: не будь этого системного сбоя, понадобилось бы наследнику Василия Ш искать поначалу компромисс с боярством, поделившись с ним законодательными полномочиями, а потом вырезать его, когда эти полномочия стали восприниматься как чрезмерные ограничители полномочий царских?

Вопрос не покажется таким уж странным, если учесть, что наделение Боярской думы законодательными полномочиями было не подтверждением и закреплением сложившейся до того практики, а отступлением от нее, ее, если угодно, ревизией. Предшественники Грозного не были очень уж щепетильны в своих отношениях с Думой. И «латентные ограничения власти», о которых пишет Янов, и о которых, вслед за ним, говорил Лев Львович Регельсон, действовали при них далеко не гарантированно.

Напомню, что  и истинный «европеец» Иван Ш (не говоря уже о сменившем его Василии Ш) позволял себе с Думой не считаться.  И самочинными казнями  не пренебрегал, когда думские бояре очень уж  сопротивлялись, - я имею в виду ситуацию, когда он решил вместо уже коронованного внука Дмитрия назначить своим наследником сына от второго брака Василия. Конечно, масштабы репрессий были несопоставимыми с теми, которые учинил потом Иван Грозный, конечно, речь шла не о тысячах, а о единицах, но прецеденты были и до Грозного.

А это значит, что никакой обязательной нормы, никакой традиции, исключавшей бессудные репрессии, в послемонгольской Московии изначально не утвердилось. Когда же законодательное ограничение после эволюционного сбоя, имевшего место при боярском правлении, было наложено, царь, этим ограничением тяготившийся, нашел способ его ликвидировать – столь же насильственный, сколь и «законный». Ведь  сама же Боярская дума, устрашенная Грозным и, что немаловажно,  поддержавшим царя московским людом, его опричнину и санкционировала. Отсюда и мой вопрос: сложилась ли на ранних стадиях московского государства традиция, исключавшая произвол правителя и принятие им самовластных, т.е. в обход Боярской думы, решений? И в каком все-таки направлении эволюционировала московская власть до того, как эволюция эта была прервана боярским правлением?

А теперь – по поводу самой 98 статьи Судебника 1550 года, наделявшей Боярскую думу законодательными полномочиями. У Александра Львовича эта статья фигурирует как русская MagnaCarta. Не буду останавливаться на том, что никакой законодательной процедуры формирования Думы той статьей не предусматривалось – царь мог вводить в нее тех, кого хотел, по своему усмотрению. Меня в данном случае интересует другое.

Меня интересует,  есть ли разница между английскими баронами начала ХШ века, представлявшими  свои территории, и московскими думскими боярами ХУI столетия, которые были сосредоточены в столице и никого - кроме самих себя и своих семейных кланов -  не представляли?  Поэтому английские бароны добивались, в первую очередь, права влиять на размеры налогов с их земель, которое и узаконила MagnaCarta. Разве в Московии ХУIвека было то же самое? И могло ли из московской Боярской думы произрасти нечто похожее на английский парламент, который возник уже через несколько десятилетий после принятия Хартии вольностей? Парламент, в котором заседали не только бароны, но и по два выборных представителя от рыцарства и городов? И почему различные группы английского общества это свое право на такое представительство отстаивали и отстояли в жесткой, временами кровавой, борьбе, а русское общество три века спустя перед произволом Ивана Грозного оказалось бессильным  и всерьез даже не сопротивлявшимся? 

Леонид Поляков:

В России тоже было выборное представительство. В 1613 году Земский собор избрал царя Михаила Романова… 

Игорь Клямкин:

Александр Янов этот эпизод для иллюстрации своей концепции не использует, а потому и я не буду на нем останавливаться. Что касается отличий российского Земского собора от европейского парламентского представительства, то они хорошо показаны у того же Ключевского. Советую почитать.

Правда, Янов, как я уже говорил, ссылается на подготовленный Михаилом Салтыковым договор 1610 года с поляками, в котором предусматривались не только Боярская дума, но и Земский собор, существенно ограничивавшие власть царя. Но в том договоре есть не только это. В нем – цитирую по Ключескому – написано и такое: «Мужикам крестьянам не дозволяется переход ни из Руси в Литву, ни из Литвы на Русь, а также и между русскими людьми всяких чинов, то есть между землевладельцами». Насколько понимаю, это называется крепостным правом.

Так что если и правомерно в данном случае говорить о конституции, то разве что о крепостнической. И я хочу понять: как сочетаются у Александра Львовича жесткие обвинения в адрес тех, кто отменил «крестьянскую конституцию» Ивана Ш (кстати, документов об официальной отмене при Иване Грозном Юрьева  дня обнаружить, насколько знаю, так и не удалось) с апологией проекта Салтыкова? Проекта, где ни о каком Юрьевом дне не упоминается, а крепостничество предполагается узаконить?  И с «верховниками» 1730 года, кстати, то же самое: самодержавие они действительно хотели ограничить, но на крепостное право, к тому времени давно уже узаконенное, не покушались.

Не очень понятно мне и то – это в каком-то смысле возвращает меня к реплике Леонида Полякова, - почему Александр Львович придает такое большое значение проекту Салтыкова и не придает никакого значения тому, что положения этого проекта, хотя и без ссылок на него,  были реализованы при первых Романовых. К тому же своими, русскими царями, а не иноземными. Тогда и Боярская дума была, и Земский собор работал (первые десять лет – фактически на постоянной основе). Может быть, потому, что в реальной московской политической жизни все оказалось не так привлекательно, как выглядит на бумаге? Или потому, что именно при первых Романовых было юридически окончательно закреплено и крепостное право? Но ведь и Михаил Салтыков намечал сделать то же самое! Правда, об этом сегодня почти никто не знает, а о закрепощении крестьян при Алексее Михайловиче Романове известно каждому школьнику. А значит, и каждому взрослому…

И, наконец, последнее. Чтобы лучше понять, что же все-таки представляла собой государственная традиция «европейского столетия», какую именно альтернативу самодержавию она в себе заключала, хотелось бы получить ответ еще на один вопрос. У Александра Львовича есть замечательный, по-моему, анализ содержания таких понятий, как «деспотия» (восточная), «абсолютизм» (европейский) и «самодержавие» (российское). Он убедительно показывает, что  вещи это разные. Но чем все же было московское государство «европейского столетия»?

Ответ Янова: ни деспотией, ни самодержавием. Но чем же тогда? Европейским абсолютизмом? Европейской сословно-представительной монархией? И, если речь идет о последней, то насколько соответствовал московский вариант такой монархии известным к тому времени (и уже уступавшим историческую дорогу абсолютизму) европейским моделям? А если в Московии тогда был абсолютизм европейского типа, как трактует Янова  Лев Регельсон, то какой смысл сравнивать ее с доабсолютистской Англией времен Великой хартии вольностей? И мог ли абсолютизм такого типа возникнуть на той стадии развития общенационального внутреннего рынка, на которой находилась Московия в «европейском столетии»?

Я солидаризируюсь с   призывом  Льва Львовича к поддержке друг друга, к объединению вокруг общих ценностей. Наше сегодняшнее обсуждение я именно в этом ключе и рассматриваю. Самим  фактом публичной дискуссии мы хотим привлечь к работам близкого нам по ценностям автора, идеи которого  почти не обсуждаются, общественное внимание.

Да, они здесь оспаривались, но оспаривать интерпретацию событий пятисотлетней давности – не значит оспаривать ценности. Наше историческое сознание пребывает сегодня в таком состоянии, что без столкновения разных мнений и подходов нам не обойтись. При этом они могут еще больше расходиться, но могут и сближаться, что в какой-то степени, как мне показалось, произошло сегодня в споре Регельсона и Данилевского о нестяжателях. Но в любом случае они будут проясняться, освобождаясь от чрезмерной порой идеологизации и инструментализации.

Мы опубликуем стенограмму этой дискуссии на нашем сайте. Разумеется, если Александр Львович сочтет нужным ответить на прозвучавшие здесь возражения и вопросы, то мы будем рады предоставить ему слово. А нашу сегодняшнюю встречу разрешите завершить. Благодарю всех участников обсуждения за содержательные выступления. Их расшифровки будут каждому из вас представлены для авторизации и для внесения уточнений и дополнений. Думаю, не только вы, но и Александр Львович Янов заинтересован в том, чтобы реакция на его идеи была представлена максимально полно и внятно. Хочу также надеяться, что ему эта реакция покажется заслуживающей внимания. Еще раз всех благодарю. 

 

Приложение

 Андрей Пелипенко (главный научный сотрудник Российского института культурологи):

«Не было никаких “Московских Афин” и московских Периклов»

 

         К сожалению, мне не удалось из-за болезни присутствовать на обсуждении доклада Александра Янова. Но поскольку уважаемый Александр Львович не только назначил меня выразителем идей либеральной культурологии, но и удостоил достаточно развёрнутой критики, то я должен хотя бы коротко на неё ответить.

Надо сказать, что я уже имел опыт обсуждения данной темы с Александром Львовичем по Интернету. Однако при всей корректности и взаимной доброжелательности стиля дискуссии, содержательных плодов она не принесла и затухла по причине непреодолимых парадигматических и отчасти мировоззренческих различий.

Суждения А. Янова касаются многих аспектов  и нюансов темы,  и ответить на них столь же подробно я не возьмусь. Остановлюсь лишь на самом главном, не придираясь к деталям.

Прежде всего, должен признаться, что не являюсь либералом parexcellence. И не только потому, что дихотомия  «либерализм–авторитаризм» (или нечто синонимическое) представляется мне донельзя узкой и, по сути, исторически исчерпанной. По своим  политическим воззрениям я скорее экспертократ. Но коли уж Александру Львовичу  угодно считать меня либералом, то перед лицом оппонентов из авторитарного лагеря спорить с этим не стану.

Если одним словом охарактеризовать мои претензии к тому подходу, посредством  которого уважаемый автор интерпретирует российскую историю и мои скромные о ней суждения, то это слово – передёргивание.Как известно, ложь страшна теми крупицами правды, которые в ней растворены (Кант). Читая рассуждения Янова о «европейском столетии» и отмечая эти самые крупицы правды, ловишь себя  на мысли о невообразимом передергивании исторических фактов и фантастичности интерпретаций.

Автор подробнейшим образом смакует и раздувает в значении всё, что только  можно различить на чахлом поле российского либерализма. Но об авторитарной традиции, которая всегда одной левой давила все эти  жалкие ростки, говорится вскользь, неохотно и походя. Порой кажется, что только  высокий профессионализм с трудом удерживает автора от того, чтобы объявить все эти «давилки», действовавшие и в столь любимом им ( и им же придуманном) «европейском столетии», досадными случайностями.

Да, при Иване III и его ближайших преемниках имело место некоторое равновесие векторов и форм исторической эволюции: имперского в своей тенденции государства  (Казанское ханство, кстати, было присоединено за 12 лет до опричнины) и национального феодализма в общеевропейской мейнстриме. Но … «европейское столетие»?

Не было никаких «Московских Афин» и, соответственно, московских Периклов! Почему мы не должны доверять свидетельствам иностранцев – того же Герберштейна, в конце концов? Общий строй московских порядков уже в «европейское столетие» вполне оформился в «тяглое государство» (термин А. Буровского). А нам что-то говорят про Афины…

По мнению автора, я не заметил и не оценил должным образом реформ Избранной рады. Но дело в том, что, будучи не историком, а культурологом, я интересуюсь не событиями в их историческом измерении, а их общекультурными последствиями. Неужели это различие нуждается в разъяснениях?

Александр Львович явно передергивает, приписывая мне мысль о начале российской истории с Ивана Грозного, со второй половины его царствования. Это не история началась при Иване Грозном, это глобальное макроисторическое противостояние между российской (инверсионной) и западной (медиационной) культурно-цивилизационными моделями стало определённо оформляться примерно с того времени. Не больше, не меньше. И, мне кажется, я выражал эту мысль в своих работах (в том числе, и в цитированной автором) достаточно ясно. Вот почему канувшие в Лету итоги реформ Избранной рады, сколь угодно важные для историка, для меня особого значения не имеют. В этом  нет пренебрежения историческими фактами. Это просто другой масштаб видения проблемы и другая парадигматика интерпретаций.

Автора явно задела моя «графическая» метафора о том, что либеральная линия в российской истории представляет собой «вялый пунктир», тогда как, по мнению Янова – полнокровную линию (если не  более того). Настаиваю – именно вялый пунктир. Да и то лишь в лучшем случае!

Я опускаю здесь соблазнительную возможность попридираться к автору по поводу его экстраполяции понятия «либерализм» на другие исторические эпохи, которую он осуществляет с лёгкостью необыкновенной. Чего стоят хотя бы «нестяжатели-либералы»! Обращусь к самой сути спора.

Суть эта,  по моему мнению, состоит в том, что следует принципиально различать мир идейи сферу социально-политических практик.Идеи в обществе могут рождаться самые разнообразные,  в том числе – и  наипрогрессивнейшие. Однако ставить их на одну доску с политическими практиками – либо недомыслие, либо сознательное шулерство.

Кстати, когда я впервые услышал выступление Янова на семинаре А.С. Ахиезера, то просто не поверил, что столь фантастически преображённую картину российской либеральной традиции можно рисовать всерьёз. Тогда я, грешным делом, заподозрил автора в либеральной ангажированности. И лишь убедившись в его несомненной профессиональной честности и искренности, избавился от этих подозрений.

Наиболее поразительный пример смешивания идей и практик у Янова касается даже не его любимого героя  – Ивана III, а другого «фаворита» русского либерализма – Михаила Салтыкова с его конституцией 1610 года. Можно, разумеется, спорить, настолько ли уж эта конституция была либеральна - в частности, в  вопросе о крепостном праве. Но суть дела все же  не в этом. Она в том, что конституция Салтыкова никак не отразилась на современных ей политических практиках, т.е. осталась в области истории идей. И констатация этого гораздо важнее любых рассуждений о её прогрессивности и прочих достоинствах.

Но совсем уж трогательно звучит довод автора, что наработки этой конституции  со временем оказались востребованными: «…Три столетия спустя проект Салтыкова был и впрямь воплощен в жизнь в Основном законе конституционной монархии 1906 года». Хорошо же развивалась на Руси либеральная традиция, если в 1906 году оказались актуальными идеи трехсотлетней давности! Странно, что автор не понимает, что предоставляет дополнительную (и выразительную) аргументацию не сторонникам своим, а своим  оппонентам. А говорить об отмене крепостного права в 1861(!!!) году как  о «блестящей победе» либерализма, как, впрочем, и о других «победах» из приводимого автором ряда, можно, как мне кажется, лишь с позиций очень утончённого чувства юмора.

Чтобы глубже укоренить Россию в Европе, Янов объявляет неприемлемым использование применительно к ней понятия  «деспотизм».Янестанукасаться смысловых разночтений этого понятия,имеющихместов общегуманитарном, историческом и культурологическом контекстах. Есть такой не очень чистый риторический приёмчик: когда нечего ответить по существу, начинают придираться к терминам. И Александр Львович объясняет мне, как школьнику, что термин «деспотия»к России неприменим, а в доказательство -  рассказывает о монаршей собственности на землю в Китае и Турции, по отношению к которым данный термин уместен. Таким образом мне и другим «либеральным авторам», коих автор уличает в «изначально ложной» установке, предлагается уяснить, что Иван Грозный – это не  Навуходоносор и не Цинь-ши-Хуан-ди. А в подтексте слышится: «Не всё ещё потеряно, не все!»

Спасибо, просветили: в основе всего – собственность на землю. Конечно, конечно – производительные силы, производственные отношения, азиатский способ производства… Помню все это, помню. Но меня почему-то мучает вопрос: приходило ли в голову кому-либо из психически вменяемых граждан СССР поверять поступки тов. Сталина на их соответствие закону, не говоря уже о нормах права? Чем он владел, какой собственностью?  И не  поважнее ли будет такая  независимость политической практики от каких-либо писаных норм, имевшая место на Руси не только в сталинские времена, пресловутой формальной собственности на землю?

Да, Россия – не азиатская деспотия, и я не сомневаюсь, что все авторы, использующие применительно к ней данный термин,  выражаются в той или иной степени метафорично. Но метафора эта не столь уж далека от действительности, как может показаться на первый взгляд, если рассуждать не формально. Хотя, соглашусь,  степень метафоричности следует пояснять в каждом конкретном случае.

Отдаю себе отчет в том, что мои замечания о докладе Янова и его книге, которым я не склонен отказывать в содержательности и насыщенности конкретным материалом,    обрывочны, бессистемны и, конечно же, методологически эклектичны и некорректны. Строго говоря, было бы корректно, став на позицию историка, провести имманентную критику взглядов автора, уличая его в том, что он видит лишь то, что хочет видеть. А затем, выйдя на позицию культуролога, проинтерпретировать полученные выводы. Однако для этого потребовалось бы  проделать  весьма трудоёмкую работу и изложить ее результаты в  отдельной книге…

Можно было бы, правда, порассуждать еще и о том, как и в чём Александр Львович  видит источник оптимизма для либерального  будущего России. Однако и в данном случае  ограничусь лишь самыми короткими замечаниями.

Какие бы счастливые метаморфозы не ожидали «либеральную линию», я не могу себе представить Россию, входящую в Европу вместе со всеми своими Башкириями, Калмыкиями, Якутиями и Чечнёй. Просто не хватает фантазии - ни исторической, ни литературной. Да и у наиболее продвинутых регионов тоже не может не быть больших проблем с таким вхождением даже  при самых фантастически благоприятных условиях.

Но здесь хоть можно говорить о какой-то надежде. В том смысле, что либеральное будущее России неизбежно обусловливается её распадом и регионализацией. При этом внешний рисунок распада может выглядеть обусловленным геополитическими, экономическими и тому подобными  факторами, но за ними неизбежно проступит глубинный фактор – культурно-цивилизационный.

Таков  экзамен, который  ждёт Россию в ближайшем будущем. Это будет жестокий исторический урок. Но зато прекратятся, наконец,  все тошнотворные «русские» разговоры с расковыриванием язв и бесконечным обсуждением заведомо не решаемых вопросов, которые просто боятся решать.

Однако  есть и ещё один, гораздо  более тревожный и неприятный вопрос, глубоко табуированный в сознании российского либерала. Вопрос звучит так: «А есть ли либеральное будущее у самой Европы (в широком её понимании)?» Не пришел ли поезд европейского либерализма, за которым бежало, задрав штаны, российское просвещённое общество, на конечную станцию?  Не размылся ли за последние лет сто этот, казалось бы, незыблемый кисельный бережок?

Но нет, не  буду начинать эту сложную и болезненную тему. Тем более, что Александр Янов, как истинный рыцарь либерализма, данного вопроса не касается. Остается разве что сказать, что для меня лично  тема России – периферийная. А также   принести извинения - не ритуальные, а  вполне искренние -  за некоторую полемическую резкость и заверить Александра Львовича  в не менее искреннем моём к нему  уважении.





комментарии (1)


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика