Закрыть окно 

23.03.2017

Берег антиутопии. Либералы, государство, революция


Евгений ЯСИН:

Дорогие друзья, Фонду  «Либеральная миссия» исполнилось 17 лет. (Аплодисменты.) Спасибо большое. Вообще-то мы учредили наш фонд 29  февраля нарочно так придумали, чтобы экономить и отмечать дни рождения раз в четыре года! Ведь у нас в стране всякое может  случиться. Тем не менее, сегодня мы празднуем, и это одна из причин, почему у нас такой исторически важный Круглый стол и такой замечательный главный докладчик Алексей Алексеевич Кара-Мурза. Вы знаете, что он ведущий исследователь русского либерализма. Его оппонентами согласились быть Денис Драгунский, Эмиль Паин и Георгий Сатаров. Итак, слово Алексею Алексеевичу. Пожалуйста, двадцать пять минут.

 

Алексей КАРА-МУРЗА (заведующий отделом социальной и политической философии Института философии РАН):

«Поражение либеральных  деятелей Февраля – это победа исторического случая, который затем насильственно, репрессивно, старались превратить в историческую норму»

Спасибо, Евгений Григорьевич. Я хочу вас персонально поздравить с днем рождения нашего Фонда «Либеральная миссия». Скажу, что мы, конечно, много сделали за эти годы. В том числе и по теме, о которой будем сегодня говорить. В издательстве находится третье, расширенное, издание нашей большой книги «Российский либерализм: идеи и люди». Это, как все вы знаете, биографические интеллектуальные очерки о деятелях русского либерализма, с эпохи Екатерины Второй и до нашего времени. Книга теперь выйдет уже в двух томах, и авторское внимание к периоду Февраля 1917-го в ней усилено: очерки написаны нашими лучшими историками, политологами, философами.

Я хочу отметить также вклад нашего друга и коллеги Александра Архангельского, который сделал хорошую передачу на ТВ из цикла «Тем временем», посвященную 100-летию Февральской революции. Мне удалось в этой программе поучаствовать. Либеральная точка зрения на события Февраля там была хорошо представлена, и я, честно говоря, со стороны наших оппонентов не увидел новых серьезных возражений.

Тем не менее, в России либералы находятся в глубокой оппозиции, а не у власти. Вот это парадокс, который можно будет сегодня, конечно, обсудить. Мозги вроде все здесь, а власть вся там. Но над этим мучился еще князь Львов, когда работал на виноградниках во Франции, после того как он вынужден был уехать в эмиграцию.

Темы, которые предложены участникам Круглого стола, достаточно традиционные. И я хочу вам предложить два сценария нашего разговора. Первый напрашивается сам собой. Он, повторяю, традиционен, мы в нем поднаторели; оппоненты, в общем-то, сникли и отвечают всё более вяло. Центральное слово здесь – «государство». Мы все знаем, что в России именно либералы являются наибольшими государственниками. Потому что то, что в России обслуживают люди, называющие себя государственниками, – это, строго говоря, не государство в научном смысле. Об этом подробно и убедительно писал еще Борис Николаевич Чичерин в XIX веке. Государство – это совокупность сложнейших правовых отношений. А то, что чаще всего обслуживают наши так называемые государственники, – это просто Власть в ее зачастую неправовых или полуправовых формах. Но это не государство. Пока не состоятся комплексные правовые реформы, государства у нас не будет. Россия из-за этого, собственно говоря, и страдает – это азбука либерального мировоззрения.

Тем не менее, главный тезис наших оппонентов, в том числе и по отношению к Февральской революции, до сих пор состоит в том, что «это либералы развалили русскую государственность». Повторяю, серьезные доказательства у наших оппонентов заканчиваются, иначе главной фигурой нынешних празднеств не стал бы Григорий Распутин, которого якобы убили либералы – враги монархии и России, а контрольный выстрел в голову сделал агент британской разведки.

Между тем – и я много об этом писал – все либеральные лидеры Февраля были, разумеется, государственниками: и князь Георгий Евгеньевич Львов, и Александр Иванович Гучков, и Павел Николаевич Милюков и другие. По каждому из них Фонд «Либеральная миссия» проводил специальные заседания, и мы не будем сегодня повторяться. Я вижу в зале многих, кто участвовал в этих обсуждениях.

Русские либералы, оказавшиеся у власти в Феврале, пришли в политику именно из-за обиды и несогласия на недостаток государственности в России – то есть на отсутствие четкого и стабильного правового оформления общественных отношений. Либералы считали это не просто ненормальным, а чрезвычайно опасным для государственности. Они чувствовали и, как профессионалы, знали: то, что в России существует, крайне уязвимо перед лицом русской смуты. Они были против революции. И они не были анархистами, они были именно либералами-государственниками.

Я неоднократно в разных аудиториях приводил любимые мной горькие и парадоксальные слова русских либералов – деятелей Февраля. Вот что когда-то сказал Александр Гучков, военный министр Временного правительства: «Мы вынуждены были отстаивать авторитет власти против самих носителей этой власти». Это парадокс, но так оно и было.

А вот замечательная фраза другого человека, на могиле которого я недавно был в Сербии. Это Михаил Васильевич Челноков – последний либеральный и самый успешный городской голова Москвы, один из лидеров кадетской партии. Он сам был родом из купеческо-предпринимательского сословия, унаследовал несколько кирпичных заводов, построил город Мытищи, откуда таскали в Москву кирпич. Половина Москвы построена из этого кирпича. Так вот, он принял отцовское наследство, но потом ушел в политику. Челноков объяснил, почему он это сделал: «Мы принуждены были вмешаться из инстинкта государственности».

Я на днях дал журналу «Эксперту» (по просьбе этого издания) большое интервью о 100-летии Февральской революции, которое назвал так: «Русский Февраль был отчаянной попыткой удержать разваливающуюся государственность». Либералы действительно пытались удержать остатки разваливающейся самодержавной власти, но не смогли. Виноваты ли они? Наверное, об этом тоже будет сегодня разговор. Вообще были ли ошибки, какие они? Это я пока продолжаю идти по традиционному сценарию. Нам говорят, что мы, либералы, разваливаем государственность, мы говорим, что отстаиваем ее.

И это препирательство – оно в России, видимо, надолго, а хочется вообще сменить немножко модальность разговоров даже в своем собственном кругу. Поскольку, что бы нам ни говорили, упомянутые мною фигуры останутся для нас базовыми. Если бы в России всё пошло иначе, сейчас бы князь Львов, Гучков и Милюков были на уровне Вашингтона и Джефферсона. И их биографии учили бы в школе.

Почему так не произошло? Почему они не вошли в русскую историю, как вошли Мирабо и Дантон во французскую историю? Почему отечественных Дантонов и Мирабо у нас до сих пор третируют, а отечественных «робеспьеров» продолжают восхвалять? Ведь памятниками нашим «робеспьерам» до сих пор уставлена вся страна.

И все-таки я закончу с первым сценарием. Я расскажу о тех возможных ошибках Временного правительства, которые ему вменяются, и мы постараемся, может быть, понять, а было ли это ошибками. Главный упрек в их адрес, который я слышу даже со стороны наших коллег по либеральному лагерю, – то, что надо было прекращать непопулярную войну. Давайте взвесим, ведь у них, либералов, была своя аргументация. Они не прекращали войны потому, что издержки, на их взгляд, были бы гораздо серьезнее. Что значит – обвинять Милюкова как министра иностранных дел в том, что он не прекратил непопулярную войну? Это фактически обвинить его в том, что Милюков не является Лениным.

Обвиняют его в якобы ставшей неуместной верности союзническим обязательствам. У Милюкова была последовательная логика. Я много написал об этом. Очень кратко можно сказать, что именно как глава внешнеполитического ведомства он лучше других понимал невозможность бесконфликтного одностороннего выхода России из войны. Что это должно было представлять собой практически? Разрыв с союзниками, на его взгляд, мог только гораздо больше осложнить положение. Возвращенные с фронта миллионы солдат могли стать источником окончательной дестабилизации. Это Ленин мечтал о том, чтобы превратить империалистическую войну в  гражданскую. Почему Милюков должен был играть в эту игру? Вместе с тем, по мнению Милюкова, только отмобилизованные, еще сохранявшие дисциплину, фронтовые части были способны противостоять разлагающему влиянию политизированных столиц.

Иначе говоря, пребывание в состоянии войны, при всех очевидных издержках и рисках, представлялось Милюкову меньшим злом и более надежной тактикой для сдерживания главной опасности – народной стихии. Своим коллегам по правительству Милюков говорил: «Революция должна быть стиснута, пока ее нельзя прекратить, стиснута именно военной обстановкой». Можно думать, можно спорить, но нельзя это игнорировать. 

Вторая претензия – надо было решать аграрный вопрос, который потом якобы каким-то образом решили большевики, что, конечно, нонсенс. Как решать аграрный вопрос? Известно, что в кадетской программе еще при Первой Государственной Думе было предложение о принудительном отчуждении некоторых частновладельческих земель. Поэтому отдельные правые политики обвиняли кадетов в том, что они пошли на поводу у революции. Сейчас много об этом пишут. И в нашей книге «Российский либерализм: идеи и люди», расширенное переиздание которой сейчас, как я уже сказал, выходит, в одном из разделов подробно об этом говорится.

Дело в том, что осенью 1905 года идея разработки законопроекта о принудительном отчуждении частных помещичьих земель принадлежала самому графу Витте. А осуществлял ее один из будущих лидеров кадетов и автор этих частей в кадетской программе Николай Кутлер. Так вот, Витте, после того как правые на него прикрикнули, отказался от этой меры и фактически сдал Кутлера. Но вообще-то это правительственная идея 1905 года.

Поэтому, конечно, министр сельского хозяйства Временного правительства и крупный кадетский лидер Андрей Иванович Шингарёв так долго и скрупулезно занимался аграрной реформой. Землю надо было перераспределять, но при этом не допустить погрома богатых владельцев. Это также не получилось – но разве в том вина Шингарёва, который тоже не стал Лениным.

И, наконец, третий тезис (и я на этом закончу), который, как думают приводящие его, работает против Временного правительства. Не надо было устраивать всю эту «тягомотину» с выборами в Учредительное собрание. Мол, надо было побыстрей, и зачем растянули на полгода, а в итоге ничего не получилось. Дождались радикализации. Ну кому мы это говорим? Выдающимся правоведам Федору Федоровичу Кокошкину, который всю жизнь занимался правовыми вопросами? Или Василию Алексеевичу Маклакову? Как можно профессиональным правоведам задним числом говорить, чтобы они «на коленке», по-быстрому, тяп-ляп, что-то сотворили? Это, по-моему, просто несерьезно.  

Мы, разумеется, и дальше можем бесконечно препираться с властями предержащими на тему, кто развалил Россию: сами монархисты, либералы или большевики? Но мне кажется, что, возможно, следует подумать о радикальной смене сценария разговора о 1917 годе. Этому разговору не хватает историсофских обобщений. 

Философия истории (и русская историософия, в частности) говорит, что История с ее исторической логикой и конкретные исторические события находятся в гораздо более сложном взаимоотношении, чем это иногда думается. История в широком смысле – это не набор конкретных событий. События входят в Историю, но и История, в свою очередь, входит в события, поправляя и выправляя их в соответствии с исторической логикой. 

И вот на этих понятиях (некоторые историософы подключают здесь рассуждения об исторической закономерности и исторической случайности), на самом деле, весь исторический процесс и его понимание и держатся. Бывают такие события, которые выбиваются из ткани истории, но потом происходит нормализация. И тогда становится понятным, что то, что произошло 100 лет назад в России, – это победа исторического случая, который потом насильственно, репрессивно, старались превратить в историческую норму.

Умеренные либералы типа Мирабо и Дантона во Франции тоже не удержались – пришли и победили террористы-якобинцы. Это, по-видимому, историческая закономерность. Наш большевистский переворот – это некий аналог французского якобинства. Это норма революции  – когда происходит некий леворадикальный эксцесс. Во Франции это исторический 1793-й и часть 1794 года. Но через полгода террориста-Робеспьера уже не стало: та же самая гильотина, на которую он ранее послал своих друзей Дантона и Демулена, убила и его. Логика Истории вошла в цепочку событий и вернула их в нормальное русло. В большевистской России исторический эксцесс был возведен в историческую норму; большевики террористическим образом десятилетиями не допускали возвращения истинной исторической нормы. Вернулась ли она в Россию сегодня – тоже вопрос.

Мы, конечно, не можем скинуть со счетов в этой исторической патологии (а массовый систематический террор – это патология) иезуитской, животной, гениальной интуиции Ленина и Троцкого, воспользовавшихся уникальным стечением обстоятельств. Но ведь летом – осенью 1919 года Деникин должен был взять Москву. Большевистское руководство уже начало эвакуацию в Вологду, однако взятия Москвы опять не случилось. А произошла бы тогда «нормализация» – и наших  сегодняшних героев, князя Львова, Гучкова, Милюкова, повторю, изучали бы в русских школах, как в американских школах изучают Джефферсона и Вашингтона. И они стали бы в национальном сознании символами либеральной и демократической идентичности.

Поэтому, возможно, нам хватит извиняться и оправдываться в этот праздничный для «Либеральной миссии» день. Февральская революция – это событие в нашей истории, которым мы, либералы, можем гордиться.

 

Евгений Ясин:

 Спасибо большое. Теперь слово первому оппоненту и содокладчику. Прошу вас, Эмиль Абрамович.

 

Эмиль ПАИН (профессор НИУ ВШЭ):

«Российским либералам еще предстоит усвоить урок истории и понять причины того, почему белые начинают и проигрывают»

Белые и красные – обе стороны не правы, но по-разному. Я не знал, о чем будет говорить Алексей Кара-Мурза, с которым у нас зачастую совпадают взгляды и оценки, но сегодня, как оказалось, я выступаю в качестве его оппонента почти по всем позициям. Даже заключительное утверждение Алексея Алексеевича, что в случае победы Деникина в гражданской войне его признали бы ныне создателем российской демократии, вызывает у меня сомнение. А может быть, в России было бы так же, как в Испании? Там белые (франкисты) победили красных (республиканцев), но сегодняшнее общество в большинстве своем не признаёт ни белых, ни красных, считая их неприемлемыми крайностями.

Примерно так же я оцениваю роль белых и красных в 1917–1922 годах в России. При этом я уверен, что ни белую армию, ни даже Временное правительство (ВП) не следует оценивать в качестве исключительно либеральных сил. В составе ВП представители либеральной партии кадетов играли ведущую роль лишь некоторое время (с марта до июня 1917-го), а после этого, после ухода с поста главы правительства князя Львова, в правительстве доминировали эсеры. Что касается Добровольческой (белой) армии, то в ней изначально преобладали не кадеты и не эсеры, а правомонархические и черносотенные силы, и, прежде всего, казачество.

Приведу только один пример явной не-либеральности белого движения тех лет. Историки Г. Костырниченко, О. Будницкий, И. Шехтман и Н. Кон расходятся в оценках числа жертв еврейских погромов среди мирных жителей захваченных населенных пунктов в годы гражданской войны в России. Одни говорят о 50 тысячах, другие поднимают планку до 200 тысяч только убитых; еще больше было раненых, искалеченных, изнасилованных. Однако все указанные историки единодушно отмечают, что на совести солдат белой армии таких погромов было как минимум в два раза больше, чем на совести красноармейцев.

Случайность ли победа большевиков?Я не могу согласиться с утверждением, что Деникин случайно не взял Москву. Тогда нужно признать, что и Юденич случайно не взял Петроград, а Колчак случайно повернул с Волги назад в Сибирь. Но дело даже не только в этих конкретных событиях, которые трудно описать как набор случайностей. Я рассматриваю переход от Февраля к Октябрю, а затем и к гражданской войне не просто как явление не случайное, но и как явление не специфически российское. На мой взгляд, ситуация, начинающаяся как либеральная, прогрессивная и массово поддерживаемая революция, а завершающаяся победой варваров, типична. Таких явлений в истории было множество. И как раз эти поражения либералов являются важнейшим уроком истории, они и представляют наибольшую ценность для современности. Если не понять причин того, почему белые начинают и проигрывают, то нельзя будет научиться играть в эти политические шахматы.

Популизм и элитизм. На мой взгляд, взаимоотношения белых и красных в 1917–1922 годах – хорошая модель для анализа исторически распространенной проблемы общественных отношений, которая ярко проявляется и в современном мире. Я имею в виду взаимоотношения популизмаи элитизма – двух неразрывно связанных явлений. Популизм, лицемерное заигрывание с народом, ориентированное на эксплуатацию его стереотипов, страхов, недостатка знаний и завершающееся непременным обманом этого самого народа, представляет собой неизбежный спутник элитаризма. При этом элитаризм бывает разным, варьируя от крайней степени презрения и даже ненависти к народу, описываемого в терминах «быдло», «рабы», «дикое скопище пьяниц», до простого невнимания к массовым настроениям и непонимания их. Я думаю, что большевики в 1917 году, а затем в гражданскую войну, явили пример левого популизма в самом концентрированном виде, тогда как либералы (кадеты) представляли собой пример безнадежной элитарности.

Разумеется, приведенной дихотомией «популизм – элитарность» не исчерпывается вся сложность реальных взаимоотношений либералов и большевиков. Но все же и этот ракурс дает, как мне кажется, некоторое представление о проблематике тех лет. Приведу в подтверждение своей гипотезы три аспекта этой проблемы; речь пойдет о государстве, войне и национальной политике.

О государстве. Кадеты были государственниками и в то же время имперскими державниками, выступавшими за расширение границ империи. Это значит, что они поддерживали не только, условно говоря, лозунг «Крым наш», но и более широкие имперские мечты: «Царьград, Босфор, Дарданеллы – наши». При этом осуждали сугубо бюрократическую организацию государства, выступали против полицейского государства и против репрессий.

Идеи большевиков во всем составляли полную противоположность идеям кадетов. Как раз в рассматриваемое время, между февралем и октябрем 1917-го, вышла книга Ленина «Государство и революция», доводившая до абсурда мысль Маркса об «отмирании государства» как орудия эксплуататорских классов. Отсюда вытекала необходимость упразднения чиновничьего аппарата и его замены «выборными представителями трудящихся», а в этой роли Лениным предлагались Советы. «Отмирание государства» – одна из основных утопий марксизма, но если другие лозунги, такие как идея мировой революции, стали самими коммунистами признаваться утопиями лишь спустя десятилетия, то идея жизни без государства доказала свою утопичность практически немедленно.

Владимир Бонч-Бруевич, видный большевик, управделами Совнаркома, писал: «Не прошло и нескольких месяцев нового бытия, как Петроград и Москва, а за ними все города и веси необъятной России битком были набиты новым чиновным людом. Кажется, от самого сотворения мира до наших дней не было нигде под солнцем такого колоссального, вопиющего числа чиновников, как в дни после Октябрьской революции». В 1921 году в России насчитывалось 5,7 миллиона госслужащих, тогда как в 1913-м их было лишь 253 тысячи. То есть численность чиновников, которых большевики обещали упразднить, выросла более чем в 20 раз. Чиновничий аппарат не только не отмирал – появилось жестокое и более абсолютистское, чем монархия Романовых, тоталитарное государство.

Мы также теперь знаем, что те самые Советы, которые должны были заменить собой старую государственность, не играли в Стране Советов никакой роли на протяжении всей ее истории. Они были еще большей имитацией демократии, чем нынешние депутатские команды. Это яркий пример того обмана (во многом и самообмана), который большевики продемонстрировали по всем заявленным им в 1917 году  стратегическим целям.

Однако если в своих стратегических расчетах большевики были утопистами, то в тактике захвата власти они проявили чрезвычайную практичность и прагматизм. Будучи в феврале 1917 года слабейшей из политических сил, уступая эсерам и кадетам во всех выборных организациях, большевики с каждым месяцем наращивали свое влияние за счет популистской и потому заведомо привлекательной пропаганды. И Советы, органы совершенно непригодные для созидания, оказались идеальным инструментом для захвата власти. Именно Советы создали в России условия для двоевластия, последовательно блокируя и ослабляя власть Временного правительства. С июня 1917 года и особенно после провала корниловского выступления большевизация Советов стала быстрой и массовой. Захватив руководство в Петроградском и Московском городских Советах, а также в Советах на фронтах и на Балтийском флоте, большевики стали готовить захват власти в стране.В сентябре Петроградский совет во главе с Троцким образовал Военно-революционный комитет (ВРК) для захвата власти и совершил его. Затем, в январе 1918 года, высший орган Советов ВЦИК одобрил разгон Учредительного собрания

А что в это время делали кадеты? С февраля по октябрь они в своей оперативной политической деятельности постоянно проигрывали большевикам, которые готовились к революции, тогда как кадеты ориентировались на постепенные парламентские реформы. Они объявили всеобщую политическую амнистию и равенство всех перед законом; наделили граждан правами и свободами (слова и печати, собраний, политической деятельности и другими), но их текущая деятельность, в том числе и по самозащите, была вялой и непоследовательной.Созыв Учредительного собрания был одной из первоочередных задач Временного правительства, однако именно кадеты медлили с ним, сомневаясь в том, что смогут получить массовую поддержку и рассчитывая повысить свои шансы к середине сентября – времени выборов. Расчет не оправдался; когда Учредительное собрание все же состоялось, выяснилось, что оно было преимущественно левым – почти половина мест досталось эсерам, около четверти большевикам и лишь менее 5 процентов кадетам.

О войне.Либеральная партия кадетов с февраля по октябрь 1917 года не отказывалась от лозунга «Война до победного конца». Большевики же в это время выдвигают популярнейший лозунг немедленного прекращения войны, без всяких условий. Уже одно это дало большевикам возможность завоевать массовую поддержку в солдатской среде. На выборах в Учредительное собрание они получили на Северном фронте 56 процентов, на Западном фронте – 67 процентов, на Балтийском флоте – 58,2 процента всех голосов армейских избирателей. Фактически же большевики реализовали свой лозунг 1914 года о превращении войны империалистической в войну гражданскую, разогнав Учредительное собрание.

Потери России от гражданской войны несопоставимо велики по сравнению с ее же потерями в Первой мировой. Опостылевшая Мировая война продолжалась три с половиной года, а гражданская 6 лет, с 1917-го по июнь 1923-го. Демографические потери в первом случае составили 5 975 тысяч человек, включая почти 3 миллиона пленных, пропавших без вести и дезертировавших. А потери в результате гражданской войны и связанных с ней эпидемий, эмиграции, сокращения рождаемости оцениваются демографами примерно в 25 миллионов человек. После гражданской войны страна оказалась в руинах, общий уровень промышленного производства сократился в 5 раз; уровень жизни рабочих в СССР дотянулся до российского уровня 1913 года спустя более чем полвека – к 1970 году, а крестьянство до него так и не добралось.

Трудно даже придумать более яркое подтверждение результатов популистской политики. Но ведь также трудно найти и более яркий пример элитарности кадетов, полногоих невнимания к запросам масс, чем догматическая поддержка лозунга войны до победы в середине 1917 года, в условиях, когда армия стремительно разлагалась. Процесс этот начался до февраля, но революция его ускорила. Смарта по май1917-го вармии сформировалось свыше 50тысяч комитетов солдатских депутатов, которые во многом блокировали приказы командиров. Затем последовал провал военного наступления на юго-западном направлении, после чего дезертирство стало почти тотальным. Провал корниловского выступления (август–сентябрь 1917-го) завершил развал армии, поскольку в тюрьме оказались сам генерал Корнилов, Верховный главнокомандующий, весь его штаб, а также генерал Деникин, командующий Юго-западным фронтом, и почти все генералы, командующие основными силами (армиями и корпусами) этого фронта. Армия была обезглавлена.

При этом к лету 1917 года в России начались самозахваты земель, и солдаты (на три четверти бывшие крестьяне) устремились делить помещичью землю. Армия России фактически перестала существовать. Но в это время в ЦК кадетской партии даже разговоры о заключении мира решительно пресекались. Член ЦК партии, известный адвокат, защищавший Баумана и Каляева, Михаил Львович Мандельштам говорил: «Предложение допустить врага на землю России во время войны должно караться смертной казнью». В 1939 году он погиб в тюрьме КГБ.

Национальная политика.К сожалению, у меня нет времени рассказывать о том, как часто большевики меняли свою национальную политику, но к 1917 году они стояли за превращение империи в федерацию, за право наций на самоопределение и за борьбу с великорусским шовинизмом при максимальной поддержке «ранее угнетенных народов». Эту формулу предложил Сталин как нарком по делам национальностей и куратор национальной политики в Политбюро РКП (б). Но уже начиная с конца 20-х годов началось свертывание национальных автономий, и появились первые признаки депортации тех самых «ранее угнетенных народов». Только за период с 1937-го по 1941 год было депортировано свыше 2 600 тысяч человек.

Вот вам и национальное самоопределение. Еще один пример грандиозного обмана популистов. Но он сочетался с грандиозным элитаризмом кадетов, а затем и всех участников белого движения, настаивавших на сохранении унитарного принципа государственного устройства в разваливавшейся империи. Генерал Деникин, анализируя причины поражения белого движения, одной из важнейших называет необходимость воевать на два фронта, с большевиками и с националистами – украинскими (армия Петлюры и галицийские войска), войсками Махно, армией Грузии. Ему также сильно мешали вылазки абреков Горской республики, а генералу Юденичу мешала независимая Эстония, тогда как адмиралу Колчаку – революционные китайцы, красные монголы,  якуты и многие другие народы севера.

Основной силой Деникина были казаки, вызывавшие яростное недовольство не только у северокавказских народов, но и у русских крестьян юга России, а также у горожан. Еще важнее то, что значительная масса крестьян (то есть большинства населения) рассматривала белую армию как угрозу того, что с ней вернутся помещики и отберут назад землю. Добровольческая армия сжималась как шагреневая кожа, не имея пополнения, по мере того как выбивалась живая сила офицерских формирований и казачьих частей. Красные же наращивали свою численность, и не только за счет насильственной мобилизации: по крайней мере, в красные партизанские соединения на Дальнем Востоке и в состав махновцев, союзников красных, насильно людей не загоняли.

Из всего сказанного я хотел бы сделать два общих вывода, имеющих значение для современной нам эпохи.

Первое. Не только переход от Февральской революции к Октябрьской, но и перерождение Веймарской республики в нацистский рейх, и трансформация иранской «белой модернизационной революции» в исламскую в 1978–1979 годах, да и движение России от либеральных 1990-х к авторитарно-имперским 2000-м, а также ситуация в современной Украине, где радикалы теснят умеренных, – всё это показывает, что эпоха революций, системных кризисов в острой фазе, – самое неподходящее время для либералов, ориентированных на длительные эволюционные перемены.

Второе. Если большевики – это классический образец лицемерного популизма, то многие либералы и сегодня демонстрируют высокомерный элитизм в двух уже отмеченных его формах:

а) непонимание массы и страх перед ней – «ватниками», «страной рабов», «наследниками Орды» и др. Все прекрасно знают эти определения из современного лексикона;

б) невнимание к деталям, к «пустякам» исторических обстоятельств, к меняющимся настроениям масс. Если не учитывать эти обстоятельства, то трудно и рассчитывать на какие-то позитивные перемены.

Хочу особо подчеркнуть, что элитизм либералов, как в исторической ретроспективе, так и ныне, во многом объясняется не столько их заносчивостью, сколько реальной ограниченностью социальных ресурсов для их поддержки. В 1917 году либералы могли опереться лишь на образованную городскую публику, а для широких масс крестьян и полуграмотных рабочих их идеи и требования были непонятны и неактуальны. Эта же ситуация в чем-то повторяется и ныне.

И здесь урок один: «по одежке, протягивай ножки»; если нет средств, не стоит делать большие вложения и уж тем более затевать революции.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо, Эмиль Абрамович. Теперь Денис Викторович Драгунский.

 

Денис ДРАГУНСКИЙ:

«Революция в России 1917 года была предопределена модернизационно-демографически, а также институционально, и эти факторы оказались непреодолимой силы»

Когда я думаю о русской революции 1917 года, меня интересуют две проблемы. Одна проблема – это проблема неизбежности всего того, что произошло. Было это обусловлено какими-то факторами непреодолимой силы – или речь идет о фатальном нагромождении случайностей?

И вторая проблема – более частная. Как могло получиться, что в России после 1917 года вдруг возникла «культура ненависти»? Ведь мы вроде бы небезосновательно считаем, и великая русская литература нам тут в помощь, – что ценности России были, скажем так, ценностями Святой Руси. То есть основой национального характера было сострадание и любовь к ближнему. Когда арестантов называли несчастными, когда вдоль дороги, по которой шли осужденные на каторгу, стояли простые мужики и бабы и давали каторжанам хлебца в дорогу. Когда адвокатов носили на руках. Когда все читали книжки про Соню Мармеладову, про Самсона Вырина, про несчастных Акульку и Дуньку из «Деревни» Григоровича, и так далее.

Как же из всего этого, практически вдруг, начиная с 1920-х годов, получилось нечто совсем другое, произошел великий культурно-ценностный перелом? Возникла «культура ненависти». Культура массовых экзекуций, бессудных расстрелов, затоплений барж с людьми и так далее. И русский писатель-гуманист возглашает: «Если враг не сдается – его уничтожают». И это не про иностранных агрессоров, а про своих собственных сограждан, не разделяющих восторга перед большевиками, – прежде всего про крестьян, а также про священников и просто верующих, про независимо мыслящих ученых и инженеров. Это торжество ненависти, казалось бы, какие-то десять лет назад было абсолютно невозможно.

Вот эти два момента я попытаюсь коротко осветить.

Для начала еще раз подчеркну, что не вижу особого смысла выделять отдельно Февральскую, а отдельно Октябрьскую революцию, – если, конечно, мы не занимаемся анализом партий и персоналий. Это очень интересное и важное дело, но оно может соблазнить нас поиском некой «упущенной политической альтернативы» – и, тем самым, отвлечь от понимания главной причины катастрофы 1917 года. Мне кажется, что это была единая русская революция, в которой от февраля к октябрю сменились руководящие игроки, но суть осталась та же самая.

Конечно, революция была абсолютно неизбежна по очень простой, – я бы сказал так, – по оскорбительно простой причине. Есть такой феномен, который иногда называют законом де Токвиля (сформулировано в его книге «Старый порядок и революция»). Алексис де Токвиль обратил внимание на загадочную вещь: почему получается так, что когда народ начинает жить лучше, довольно скоро случается революция? Вот во Франции народ жил значительно лучше, чем в Пруссии, а революция, тем не менее, произошла именно во Франции, а вовсе не в Пруссии. Почему?

Ответ на этот вопрос, на самом деле, очень прост. И не надо говорить о том, что лучше живущий народ почувствовал вкус к свободе и тому подобное. Дело не в этом. Дело в демографии. Дело в том, что как толькоулучшается жизнь населения, сразу уменьшается младенческая смертность. Когда в Петербурге стали строить огромные заводы и дома для заводских рабочих, когда вследствие земской реформы и вообще вследствие модернизации медицина шагнула в деревни, то младенческая смертность в России резко упала. Русская женщина, по переписи 1897 года была плодовитее, чем женщины нерусских народов, скажем так. Причем, на два-три ребенка. Однако семеро или восьмеро из десяти–двенадцати детей умирали, не пережив детских инфекций.

И вот в конце XIX века условия народной жизни в России улучшились, родовспоможение и вообще медицина, а также санитария и гигиена поднялись на более высокий уровень – и начался своего рода демографический взрыв. Этот демографический взрыв привел к тому, что в России 1917 года медианный возраст (половина населения моложе этого возрастного уровня, а половина старше) составил, представьте себе, 19 лет. Это как сейчас в Секторе Газа. Добавлю к этому вот что. Сейчас медианный возраст в России – 39 лет. Это я адресуюсь к тем коллегам, которые говорят, что в нашей стране может быть революция, народная, массовая. Обращаю внимание фантазеров, что у нас сейчас очень старое население. Грубо говоря, половина населения – старше 40 лет. Так что касательно массовой уличной активности, массовых протестных выступлений, а тем более бунтов –  забудьте про это.

Но вернемся снова в 1917 год. Там, – кроме «молодежного бугра», то есть внезапного выхода во взрослую жизнь беспрецедентно большого количества молодежи, – был еще один важнейший момент. Крепостное право, как удачно сформулировал современный российский историк, не было никакой «скрепой», а было преступной взяткой, которую царизм платил помещикам. Платил дворянству за лояльность. Освободили крестьян, освободили практически без земли, земельные наделы остались при помещиках, то есть это было продолжением той же политики преступной взятки. На 1917 год – Эмиль Абрамович  Паин напомнил, что в тот год крестьяне побежали делить землю, и правильно побежали, – был назначен очередной передел земли.

Надобно сказать, что передел земли в условиях резкого омоложения, резкого увеличения количества правоспособных людей, но при прежней системе землевладения, – это была катастрофа для старого порядка. Вопроса, отнимать или не отнимать землю у землевладельцев, просто не стояло. Землю нужно было немедленно отдавать. Однако землю не отдали. А впереди был передел. А общинную землю делили по едокам, на наделы. Если есть 100 десятин и есть, условно говоря, 100 человек, значит каждому по десятине. А через десять лет там из 100 становится уже 400 человек –  и как им прокормиться?

Поэтому крестьянский характер русской революции, в смысле радикального земельного передела, был абсолютно объективен. И деваться от этого, от социализации земли, от национализации земли, от отъема земли в пользу расплодившихся, извините за выражение, крестьян, – деваться от этого было некуда. Но беда заключается в том, что если царский режим ставил на помещика или землевладельца, то большевистский режим поставил на народ в его самом дурном качестве. Это было сделано через ставку на идеологию интеллигенции, которая была воспитана в народопоклонстве.

Я вначале говорил о ценностях Святой Руси. Но это, как оказалось, были верхушечные ценности, литературные, интеллигентские. А внизу, в темных деревнях, и это тоже описано массой этнографов, царили пьянство, преступность, насилие, жестокость, кровосмешение, детоубийства, всё что хотите. Но получилось так, что большевики поставили вот на эту «прогрессивную» интеллигенцию, которая, в свою очередь, ставила на народ; и если мы уберем здесь промежуточное звено, то получается, что большевики поставили на народ в его самом грязном, омерзительном виде. Произошло то, что русский монархист Иван Солоневич в своей книге «Россия в концлагере» назвал «ставкой на сволочь». Чтобы надежно удержаться у власти, большевики сразу начали играть на понижение (ставка на землевладельцев принадлежала царизму, ставка на буржуазию была невозможна идеологически, ставка на интеллигенцию была ненадежна – пришлось ставить на социальное «дно»).

Итак, я хочу сказать, что события в России 1917 года были абсолютно предопределены модернизационно-демографически, а также институционально, имея в виду характер землевладения и землепользования. Никуда от этого деться мы не могли, ничего иного получиться не могло. Рассуждения об альтернативах мне не кажутся серьезными. Единственная альтернатива – невступление в Первую Мировую войну и немедленная радикальная земельная реформа. Но если бы царь воздержался от войны и провел национализацию земли, это был бы уже не царь, а эсер или социал-демократ у власти. Спасибо за внимание.

 

Евгений ЯСИН:

Теперь очередь последнего оппонента – Георгия Александровича Сатарова. Только не забывайте о регламенте.

 

Георгий САТАРОВ (президент Фонда «ИНДЕМ»):

«При противостоянии либералов и большевиков победили легкодоступные массовому восприятию идеи управляемого будущего»

Я хотел бы сначала чуть-чуть поспорить с Эмилем Абрамовичем. Дело в том, что в те времена, да и несколько раньше и несколько позже, вообще было принято думать о будущем. Это раз.

И, уж извините, большевики думали о будущем гораздо более отдаленном, гораздо более величественном, гораздо более чуждом практических нужд людей, чем кадеты, которые, между прочим, росли не из Маркса, а из местного российского самоуправления, из земства. Кадеты занимались практическими вещами в течение нескольких десятилетий – это образование, это медицина. Изучение домохозяйств, которое они проводили в регионах, – просто фантастическая социологическая эпопея. Для чего нужно изучать домохозяйства? Большевикам это в голову не приходило, потому что они  действительно думали о будущем, которое наступит через 50 лет, о победе коммунизма. А надо было сейчас разбираться в том, что происходит, и по мере сил исправлять жизнь людей. Понимать, сколько нужно школ, сколько нужно фельдшеров.  Это два.

Поэтому о будущем думали все. Это было воспитано всей эпохой Просвещения, это было воспитано идеей прогресса, это было воспитано утопическими представлениями, согласно которым этот самый прогресс вещь абсолютно управляемая. Мы же знаем, как выглядит правильное будущее! Для большевиков его описал Маркс. Значит, проблема в том, что людей надо просто повернуть куда надо и вести в это самое правильное будущее. А тот, кто не с нами, тот, естественно, против нас. И это общая посылка, которая, кстати, была свойственна не только большевизму.

Надо сказать, что я поклонник Джеймса Скотта, автора замечательной книги «Благими намерениями государства», с его идеей высокого модернизма. Кстати, та же идея под другими наименованиями выдвигалась и Хайеком, и еще многими учеными. По Скотту, высокий модернизм – это, упрощенно, наивная вера в полную управляемость социального порядка и в то, что любую мечту можно выстроить, а людей к ней привести. Вот, собственно, это с Россией и произошло.

И теперь три. Спор между «теоретизированием» либералов и практицизмом большевиков разрешила история на наших удивленных глазах. Где практицизм большевиков? Он был, конечно. Но направлен он был только на одно – на удержание своей власти любыми способами. И мы знаем, чем это закончилось.

Я напомню, что Карл Маркс как раз на России ставил крест по части социалистической революции. Для Маркса Россия для революции просто не созрела, и не созрела именно в культурном смысле. И вот здесь проявляется водораздел, о котором говорил и Алексей Алексеевич. В чем основная разница между кадетами и большевиками? Большевики – это, в лучшем случае, недоучки, а кадеты – это люди с хорошим, серьезным образованием. Среди них было много ученых, экономистов, правовиков. (Какой Ленин был правовик, вы знаете, – недоученный.) Итак, прежде всего, разница в культуре. В чем это проявляется, когда речь идет о страшной заразе, которая шла из Европы, об этом побочном продукте эпохи Просвещения? Я имею в виду идею высокого модернизма, а именно ту, что будущее легко управляемо, выстраиваемо, и туда легко направляемы люди. Так вот, такие представления легко овладевают недообразованщиной и бескультурьем.

Джеймс Скотт пишет об одном из основных признаков высокого модернизма как практики и теории легкого овладения будущим. Это наличие простой, легкодоступной теории, потому что, конечно, правильное будущее – это будущее научно описанное. Ну, и вот Карл Маркс это будущее описал. Что сделали большевики? Они его идеи сильно кастрировали. Где выступало нечто относительно сложное, они это адаптировали и выхолостили, а в итоге составили примитивную теорию и преподнесли ее массам. Оказывается, всё очень просто. Есть паразиты и есть производители. Производители должны уничтожить паразитов, и тогда наступит Царствие небесное. Вот та идея, которую большевики несли в массы. А ведь чем примитивнее теория, тем легче она усваивается: «Вот ведь как всё просто?! И как я раньше этого не понимал?»…

Так же легко, естественно, усваивается, как вы знаете, теория, согласно которой есть нации правильные и неправильные; это всё из того же разряда. И так же легко, заразительно. У Германии были свои причины, почему она запала на эту теорию. Поэтому объяснение тому, что произошло, с моей точки зрения, лежит еще и помимо всего правильного, что было сказано, в том числе и Эмилем Абрамовичем, на которого я нечаянно набросился. Но, извините, на кого-то надо набрасываться во время полемики!

Помимо того верного, что было сказано передо мной, речь, конечно, идет о конкуренции идей, о том, насколько сложен переход в возможное будущее, причем и для людей, в общем, высококультурных и образованных. Это будущее не так-то уж просто описать. Скорее, оно описываемо тем, чего делать не надо, чем тем, что надо делать. Этим отличаются заповеди, которые диктовал Моисей, – заповеди, объясняющие, чего не надо делать, –от утопизма, который диктует, что надо делать. Мол, надо уничтожать паразитов, а паразиты, понятно, это попы, интеллигенция, аристократы и прочие неправильные ребята. И простая идея побеждает идею сложную. Экономисты, по-моему, знают закономерность, в соответствии с которой плохая валюта вымывает хорошую валюту. Вот здесь примерно то же самое.

Помимо победы примитивной идеи было, конечно, историческое везение. Я еще в большей степени поклонник роли случая в истории, чем Алексей Алексеевич Кара-Мурза. А уж тогда, в условиях войны и ослабленного государства, было такое количество фантастических наслоений и цепочек совпадений, по сравнению с которыми Чернобыльская катастрофа закономерное явление, хотя там тоже, как вы знаете, была цепочка случайностей. Так вот, Чернобыль несопоставим с 1917 годом по количеству случайностей, которые привели к победе большевиков, а сами большевики, как вы знаете не хуже меня, совершенно не рассчитывали на это даже за полгода до событий, я уж не говорю о годе. Этот поток их прямо вытолкнул: «А вот нате, получите!».

Я рискну возразить также Алексею Алексеевичу. Речь об общих закономерностях, которыми очень любили пользоваться как раз большевики. Мол, вот у нас всё как у французов, и дальше всё будет хорошо, как у французов. В действительности так оно и шло, но развилка пришлась не на этап якобинства, а другой. Я говорю про НЭП, насчет которого Ленин, как вы помните, утверждал, что это всерьез и надолго. Потому что большевики по полной программе, так сказать, уткнулись в идеи, которые, кстати, пропагандировались Лениным, и в том числе в «Государстве и революции». Это, прежде всего, идея государства-фабрики, которую он заимствовал из Германии у Вальтера Ратенау, когда проезжал ее по пути в Россию. Большевистская власть уперлась в тупик и вынуждена была совершить этот самотермидор, переходя к НЭПу. А дальше начались свои проблемы и свои случайности. Здесь невезение примерно такое же, как и в наших 90-х.

У французов всё было хорошо. Последующие этапы революции сопровождались сменой персонального лидерства. И переход от якобинства к термидору сопровождался сменой лидерства. А в случае большевиков (при переходе от диктатуры пролетариата к НЭПу) этого не произошло, уж больно они держались за власть. И это была одна из причин, почему НЭП не продержался столько, сколько мог бы при более естественном ходе событий. Добавьте смерть Ленина и прочие факторы.

И последнее. Нам, конечно, нужно очень осторожно работать в жанре, который больше привычен, наверное, литературоведам: «Классик этого не учел, то не прочувствовал и так далее». Про людей, оказывающихся во власти, это говорить еще легче, потому что взгляд снизу вверх и взгляд сверху вниз устроены абсолютно по-разному. Об этом много кто писал, но мы мало обращаем внимания на сказанное. Взгляд снизу вверх всегда одинаковый. Он видит, что когда человек забирается наверх, то обретает больше возможностей. Взгляд сверху вниз противоположный – чем выше ты забираешься, тем больше ты видишь ограничений. И это скажет вам любой человек, который пропутешествовал снизу вверх и там оказался.

Я себя, естественно, причисляю к низу, но нам снизу кажется, что тот, кто наверху, этого не учел, того не учел и так далее и так далее. А когда оказываешься наверху, то обнаруживается, что тобой руководят те самые случайности, о которых говорил Алексей Алексеевич, а за ним повторил я. И ты должен гораздо больше реагировать на эти неожиданные вещи, чем проектировать желаемое будущее. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Вопросов докладчикам мы сегодня задавать не станем, так как в своих выступлениях они уже, на мой взгляд, достаточно четко осветили собственные позиции и выявили точки разногласий. Времени на дискуссию остается мало, поэтому прошу желающих выступить укладываться в пять минут. Пожалуйста.

 

Леонид ПОЛЯКОВ (профессор НИУ ВШЭ):

«Парадокс в том, что в 1917 году прагматики-либералы повели себя как утописты, а утописты-большевики раскрылись как прагматики»

Я тоже присоединяюсь к поздравлениям в адрес фонда «Либеральная миссия». Это одна из значимых организаций в России, где так важна задача развития гражданского общества. Фонду 17 лет, и примите, Евгений Григорьевич, самые теплые и искренние пожелания как минимум удвоить эту цифру, а там уж как пойдет.

Теперь к теме нашего обсуждения – Февральской революции. Сто лет спустя мы, потомки и обладатели очень непростого исторического наследия, пытаемся разобраться в том, что, собственно, тогда произошло. И это само по себе, в общем, автохарактеристика нашего современного состояния. Потому что, насколько мне известно, в европейской традиции, если говорить о наших и не наших нормах, разговор о смысле прошлой истории – это, как правило, кабинетный, академический разговор. А повестка актуальная обычно посвящена тому, что делать завтра или даже через сто лет.

Мы же по-прежнему повернуты назад, потому что, видимо, чувствуем, что если мы здесь и сейчас не вынесем приговор тому, что случилось 100 лет назад, то у нас не будет никакого будущего. Это, мне кажется, такая специфическая черта, над которой тоже надо думать. Какова же роль либералов в том, что случилось 100 лет назад? С учетом того, что уже было здесь сказано, возникает вопрос: кто, собственно говоря, оказался в 1917 году большими утопистами: либералы или большевики?

Я согласен с Алексеем Алексеевичем и готов двумя руками поддерживать его тезис, что русские либералы – это государственники. Алексей Алексеевич мог бы процитировать и слова русского либерала Петра Бернгардовича Струве из его знаменитой статьи, которая вошла в сборник «Великая Россия»: «Я западник и потому – националист, я западник  и потому – государственник».

Действительно, никто больше русских либералов, начиная с Чичерина, а может быть, даже с Екатерины Второй, как это в своем историческом исследовании русского либерализма показывает Солженицын, не заботился о том, чтобы русское государство состоялось. Это правда. Но меня крайне заботит одно обстоятельство, которое связано и с Милюковым, и с кадетами в целом. В разгар войны, в наиболее критические ее дни и месяцы, именно либералы стали самой, что называется, антигосударственной силой, потому что, в силу того что так сложилось, русская государственность была ничем иным как анахронической монархией, которая – по европейским меркам –пережила свои сроки. Однако фактически это была единственная государственная форма, которая в условиях войны придавала легитимность не только государству, но и его жителям; а из них большинство мужского пола были так или иначе вовлечены в эту самую войну за проливы.

Понимал ли это Милюков, когда говорил про «глупость или измену»? Как потом выяснилось, в общем, понимал, и это тоже делает честь ему лично, хотя, может быть, потом он немножко скорректировал свои собственные воспоминания. Это сложный вопрос, и, возможно, Алексей Алексеевич потом уточнит. Так вот, понимал ли Милюков весь риск своего жесткого обращения с хрупкой монархией в период, когда у русского пространства ничего другого, кроме этой почти истлевшей монархической оболочки, в качестве, если угодно, недуховных скреп, не было?

У меня такое ощущение, что не понимал, и не только он. К тому, что говорил Георгий Александрович насчет будущего и веры в то, что мы его создадим и позовем туда, если скорей избавимся… От чего? Конкретно, от Николая, затем, конкретно, от династии. А потом что? А потом вдруг оказывается, что приходят большевики. И приходят вроде бы с какой-то величайшей утопией, а на самом деле утопия создает величайшее государство ХХ века – СССР.

Я бы защитил, Георгий Александрович, интеллектуальную репутацию членов правительства большевиков, в том числе Ленина и его соратников, таких как Бухарин, например, или Троцкий. Это были люди очень образованные. Уж Ленин как марксист, мне кажется, это просто классика на все времена, говорю без всякой иронии. Но когда они прибыли в Россию в «пломбированном вагоне», то что они с собой привезли? Они привезли вроде бы какую-то совершенно неосуществимую утопию, идею Земшарной республики, глобального коммунизма.

На всякий случай, напомню, хотя в этом собрании, наверное, такое напоминание излишне, что большевики не собирались строить социализм в России. Их вообще не интересовала Россия, их интересовала мировая революция, которая должна была, строго по теории Маркса, поправленной Лениным, начаться в России, как в самом слабом звене современного империализма, и дальше повлечь восстания в нормальных развитых капиталистических странах. Так вот, то, что получилось, мне кажется, это самая удивительная и до сих пор не разгаданная перверсия. Вроде бы самые прагматичные, самые практичные, самые подготовленные к высокой государственной работе либералы оказались самыми, я бы сказал, неподготовленными утопистами, потому что своими руками тронули то, что в тот момент трогать было нельзя. А большевики, которые пришли вроде бы как утописты, оказались самыми практичными, если хотите, эффективными менеджерами. Потому что когда выяснилось, что нужно удержать власть любой ценой, они это сделали.

 И мало того, главный парадокс истории, и тут я с Игорем Чубайсом буду спорить до конца наших дней, как бы рьяно он ни утверждал, что пока не произойдет дебольшевизация, ничего у нас не получится. Так вот, парадокс в том, что все же именно большевики спасли великую Россию. И если бы не большевики, то от России вообще ничего бы не осталось.

Французские аналоги здесь хорошо работают; так, Жозеф де Местр в своих «Рассуждениях о Франции» 1797 года писал, что только французские революционеры спасли Францию. Не контрреволюция, не эмиграция, а именно Французская революция спасла Францию как великую державу. Спасибо.

 

Евгений КОСОВ (профессор Международного университета в Москве):

«Следует понимать, что Февральская “революция” стала звеном в цепи государственных переворотов, произошедших в России только за один трагический год»

Я подготовил выступление на тему «Шесть попыток государственного переворота в течение одного года: февраль 1917-го – март 1918-го. Четыре удачных, две неудачных». Начну с того, что сейчас, в 2017 году, на нас обрушился шквал информации, связанной со столетним юбилеем тех трагических событий. СМИ забиты разными публикациями, но какими? Это не исторический анализ случившегося, не философское его осмысление, а какие-то конспирологические версии и мифы. Во всем, оказывается, виноваты масоны и, конечно, евреи. Они действуют словно неуловимая нечистая сила, которую никак за хвост не схватишь.

Когда встречаешься с молодежью, то слышишь вполне естественные вопросы, например: почему Февральская революция названа буржуазной, а Октябрьская – социалистической? И  я ловлю себя на мысли, что не могу это объяснить. У меня, да и у всех нас, нет в запасе других терминов, кроме тех, что содержались в советском учебнике истории. Но, как говорил профессор Преображенский, «Не читайте советских газет!». Точно так же и с учебниками: не читайте советских учебников истории! А других-то нет. Вот мы и говорим «революция», да еще используем понятия «буржуазная» применительно к Февралю и «социалистическая» – к Октябрю. Другое дело термин «государственный переворот» – он многое объясняет. Хорошо известно: «Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе». Поэтому я говорю именно о шести попытках государственного переворота.

Первый переворот – это, конечно, сокрушение царской власти в феврале-марте 1917 года. Жертвами Февральской «революции» стали полторы тысячи человек. Большинство из них – жандармы и полицейские, затем идут военно-морские офицеры, офицеры запасных полков и просто случайные лица, которых позже похоронили на Марсовом поле как революционеров.

Вторая попытка государственного переворота была предпринята в июле 1917 года. Его пытались осуществить три силы: анархисты – кронштадтские матросы, солдаты, которых эсеры сагитировали  выйти на улицы,  и вооруженные  рабочие, которых вывели большевики, – всего около 50 тысяч человек. Их целью было свергнуть Временное правительство и передать власть Петроградскому совету. На стороне Временного правительства и Государственной Думы тогда выступили казаки, которые  расстреляли эту демонстрацию из пушек и пулеметов. Потери с двух сторон были примерно одинаковые. Среди казаков насчитывалось 20 убитых и 50 раненых; 100 лошадей были покалечены. А с другой стороны? Я нашел цифру в 700 раненых; сколько убитых, неизвестно. Реально, вероятно, это была мясорубка. И сразу всё закончилось. Солдат отправили на фронт, матросов заперли в Кронштадте, большевики ушли в подполье, Ленин скрылся на территории  Финляндии в Разливе.

Результаты этой попытки – председатель Временного правительства князь Львов ушел в отставку, на его место встал Керенский. Почему произошла эта смена в государственной власти? При всем либерализме и порядочности Львова как человека он был бездарен как администратор. Так часто бывает.

Третий переворот – это корниловский мятеж в конце августа 1917 года. По приказу Верховного главнокомандующего генерала Корнилова Туземная дивизия генерала Крымова и казачий корпус генерала Краснова шли на Петроград. Цель Корнилова – установить военную диктатуру и покарать предателей, выступающх за сепаратный мир с Германией. Керенский страшно испугался и нашел союзников. Кого? Большевиков. Через них петроградским рабочим было выдано 40 тысяч винтовок. Потом, в октябре 1917 года, эти винтовки выстрелили в сторону Временного правительства. И еще был союзник – железнодорожники, которые саботировали передвижение к Петрограду эшелонов с кавалерийскими частями. Потери в этом случае – один человек. Генерал Крымов, видя неудачу предпринятой попытки, застрелился. Ряд генералов, примкнувших к мятежу, были арестованы. 

Следствием корниловского мятежа стал государственный переворот, совершенный Керенским. Несмотря на клятву – не допустить реставрации старого режима и передать власть по решению Учредительного собрания, которую принесло Временное правительство перед Думой в марте 1917 года, Керенский 1 сентября объявил Россию республикой, не дожидаясь решений  Учредительного собрания.  Еще один переворот, уже четвертый по счету.

А в октябре состоялся  переворот, позднее названный Великой Октябрьской социалистической революцией, сокращенно ВОСР. Большевики, левые эсеры и анархисты свергли Временное правительство Керенского. Его никто не защищал, кроме мальчиков-юнкеров и женского батальона. По сути, и штурма Зимнего дворца не было. Все читали книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». В Питере были убиты в ту ночь то ли три, то ли пять человек, это на уровне обычной полицейской сводки за сутки. Большевики объявили себя Временным правительством до решения                                    Учредительного собрания. Только так, категорически, – до Учредительного собрания.

И вот развязка – шестой переворот. Когда он состоялся? 5-го или в ночь с 5-го на 6-е января 1918 года, когда произошел разгон Учредительного собрания. Неуправляемая толпа, вооруженные матросы, большевики просто разогнали полномочных избранных делегатов.

Российская государственность не выдержала череды сокрушительных потрясений. Страна стала другой.

После этого государственных переворотов в России не было. Большевики (коммунисты) 75 лет правили страной, опираясь на террор, насилие и бесправие, давя в зародыше любое недовольство. Неудачный госпереворот, который задумал ГКЧП в августе 1991 года, обернулся настоящей геополитической катастрофой – в декабре СССР прекратил свое существование.

 

Игорь ЧУБАЙС:

«Февральская революция – это реакция на кризис легитимности российского государства и попытка вернуть ему законные основания»

Здесь затронуто столько вопросов, что их можно обсуждать до утра, и времени не хватит. Я все же попробую уложиться в свои пять минут. Ведутся бесконечные споры о том, сколько погибло в Первой Мировой войне. И здесь тоже приводились данные на этот счет. Но зачем спорить, если есть последняя сводка Верховного командования Российской императорской армии от февраля 1917 года. Согласно этой сводке, в нашей стране на фронте погибло и умерло от ран 598 тысяч человек. Военные эксперты считают, что за весь 1917 год погибло еще примерно 100 тысяч. Итак, 700 тысяч. Жертв Великой Отечественной войны в 60 раз больше – 42 миллиона. И это показательно, потому что свидетельствует о пропасти между прежним государством и новым, созданным большевиками.

Дискуссия о Феврале идет, к сожалению, совсем не так широко, как можно было бы ожидать. Это важнейшее событие, но даже наше обсуждение выявляет совершенно разные подходы к его оценке и трактовке. И на разных дискуссионных площадках говорят словно о разном прошлом. Так, на одной дискуссии на днях объясняли, что весь Февраль – это результат чрезмерной эксплуатации трудящихся, которые вышли отстаивать свои права. Приведу в этой связи еще один факт: зарплата русских рабочих была самой большой в мире. В среднем она составляла 170 рублей, притом что доллар тогда стоил 1 рубль 40 копеек. То есть рабочий получал больше 100 долларов, а по нынешним временам это примерно 3 тысячи долларов. Немалая сумма. Поэтому чем они были недовольны?

Заметны противоречия не только между разными группами экспертов, но и внутри одной и той же дискуссии. Вот сегодня я услышал, что Октябрь – это продолжение Февраля и надо говорить о единой русской революции. Но смысл Февраля, если сформулировать кратко, это переход к демократии. Главная цель Февраля – это всеобщие равные, прямые, тайные выборы в Учредительное собрание. А цель Октября – мировая коммунистическая революция. Есть ли здесь хоть что-то общее даже по названию, не только по сути? Как можно связывать Февраль и Октябрь? Это взаимоисключающие вещи.

Не могу согласиться и с другими высказываниями сегодняшних докладчиков. Так, было сказано, что в российских деревнях господствовало пьянство и убийства среди крестьян. Но в России вообще не было пьянства, даже после 1917 года. В начале ХХ века Россия занимала 60-е место в мире по употреблению спиртного. Не то что это какой-то идеал, но крестьяне просто не могли пить, потому что им нужно было работать. Как они могли пьянствовать? Кто тогда будет трудиться на земле? Такой тезис противоречит другому тезису – о мягкости русского характера, традиционном сострадании. Мягкость характера или убийства?

В выступлении Алексея Кара-Мурзы тоже, по моему мнению, содержится ряд противоречий. Так, он говорил о том, что либералы руководствовались инстинктом государственности, но фактически они же способствовали ее разрушению. Да, то, что случилось в итоге, патология, я с этим согласен. Однако у меня еще один вопрос: можно ли использовать один и тот же термин «либерализм», говоря о России до Октября 1917 года и после, если это разные миры?

Мы после 1917 года попали в совершенно иную систему измерений. По-моему, ключ к пониманию происшедшего тогда – слова Солженицына, которые я часто привожу: «Советский Союз соотносится с исторической Россией как убийца с убитым». Так же как ФРГ и Третий Рейх – это разные государства. Мы же все это сознаём. И как же продолжать мерить Россию и советчину одной и той же мерой? Как продолжать советчину из России, если это совершенно разные системы?

В чем все-таки смысл Февраля? Я не услышал пока ответа на этот вопрос, а он очень важен, на мой взгляд. Можно сформулировать коротко: Февраль –это реакция на кризис легитимности российского государства. Российская власть на протяжении многих столетий была властью богопомазанника. То есть император был от Бога, он проходил процедуру богопомазания. Он сам так считал. Все верующие в стране так считали. Когда Николаю Второму предложили после ареста бежать, многие не понимали это. Куда бежать? Он обязан всё принять, что будет, это его миссия, как бы то ни было.

Итак, государство легитимируется через венчание монарха на царство и процедуру богопомазания. Вместе с тем с конца ХIХ века в России происходит отказ от Бога, наступает кризис религии, кризис веры. Начинаются покушения на императора, на чиновников, потому что все эти террористы – они атеисты, нигилисты. Это одно и то же. Для них император никто, Бога-то нет. И Достоевский пишет: «Если Бога нет, всё дозволено». И смысл Февраля – не новый царь, не другой царь, а переход к гражданской легитимации. Нужно Учредительное собрание, которое будет избираться всеобщим, прямым, тайным, равным голосованием. Вот в чем смысл Февраля.

А в чем суть большевистского предательства? Большевики не только сдали по Брестскому миру Россию немцам, которые проигрывали в войне. Большевики также, проиграв на выборах в Учредительное собрание, получив меньше четверти голосов, не пришли и не сказали: «Ну, мы в следующий раз победим, а сейчас проиграли». Они разогнали пулеметами и москвичей, и питерцев, которые вышли на защиту народной власти. Десятки людей погибли. И после этого вся власть нелегитимна по сей день. Вот в этом суть. Спасибо.

 

Василий БАНК:

У меня реплика. Прежде всего, хотел бы поздравить с днем рождения «Либеральную миссию» как организацию, которая распространяет универсальные либеральные ценности. Почему все же эти ценности потерпели поражение 100 лет тому назад? Об этом рассуждал Эмиль Паин, и надо, на мой взгляд, продолжать глубоко исследовать это явление, вести критический анализ теории и практики современного либерализма. Ведь современные либералы по-прежнему не учитывают те ошибки, которые привели к трагическому исходу в 1917 году. Спасибо.

Евгений ЯСИН:

Спасибо. К сожалению, я смогу дать слово еще только двум желающим выступить и буду вынужден подвести черту. Но, думаю, все выступления были содержательными, и мы еще не раз вернемся к высказанным соображениям. Итак, пожалуйста.

 

Михаил ДАВЫДОВ (профессор НИУ ВШЭ):

«Оказавшись ненадолго у власти, русский либерализм проявил поразительное незнание и непонимание собственной страны»

Если говорить о прозвучавших здесь суждениях, то моя позиция ближе всего к позиции Эмиля Абрамовича Паина. Что касается точки зрения Алексея Алексеевича Кара-Мурзы, то у меня серьезное сомнение в правомерности квалификации партии кадетов как истинно либеральной партии. Хочу напомнить присутствующим, что в третьем номере журнала «Освобождение», основанном Струве, было заявлено: мы, дескать, не будем лицемерить и сразу скажем, что люди 1-го Марта были святыми людьми. Привожу цитату не дословно, но точно по смыслу. И обращаю внимание на то, что одобрение цареубийства – это едва ли либеральный сюжет.

Что касается аграрной программы, о которой шла речь, то она была насквозь социалистической. Только нужно судить о ней не по двум параграфам учебника, пусть даже университетского, – ее надо прочесть. Тогда станет понятно, что там социализм «торчит» из каждой строчки. Просто они не могли  совсем уничтожить частную собственность.

О речи Милюкова осенью 1916-го относительно «глупости или измены» здесь уже говорили. И можно сколько угодно презрительно отзываться о конспирологии и западных происках, но современная историография совершенно определенно утверждает следующее: Александр Иванович Гучков, военный министр в чине прапорщика (как и Крыленко, впрочем, ставший в том же чине главковерхом), уже с осени 1915 года возглавлял заговор Центрального военно-промышленного комитета, сыгравший очень важную роль в крушении монархии в разгар тотальной войны. Это прекрасно и подробно разобрал историк Сергей Куликов. Поражает во всей этой истории с русским либерализмом одно – фантастическое незнание и непонимание собственной страны. Как можно было не извлечь уроки из того, что произошло в ходе аграрной революции 1905–1907 годов?

О том, как можно было генералам, которые участвовали в заговоре против императора, прямо изменить своему долгу, присяге, я даже не упоминаю. Но как они могли забыть, каким падением дисциплины заканчивалась Русско-японская война и как солдаты громили Транссибирскую магистраль, когда возвращались в Россию из Манчжурии? Ведь всё это должно было быть в памяти. Именно в разгар войны оппозиция была, по определению, не конструктивной, о чем пишет вся серьезная современная историография (и не только отечественная). Сейчас вышли новые основательные исследования, и нельзя их игнорировать; то есть не нужно уподобляться героям нашего Круглого стола, которые жили в каком-то оторванном от реальной жизни пространстве.

Теперь о выступлении господина Драгунского. Я понял так, что вы, Денис Викторович, разделяете так называемую структурно-демографическую версию Русской революции. Поверьте, с точки зрения научной, она не выдерживает ни малейшей критики и совершенно несостоятельна. Так, детская смертность существенно не уменьшилась, хотя, разумеется, сократилась с момента введения земской медицины. Просто прирост населения был очень большим. Менделеев в 1906 году в своей книге «К познанию России» считал этот прирост, основываясь на данных переписи 1897 года и на ежегодных публикациях Статистического ежегодника, и насчитал полтора процента в год. А французский экономист Эдмон Тэри, который приехал в Россию по заданию своего журнала и выпустил книжку «Россия в 1914 году» (ее несколько лет назад переиздал Фонд Столыпина), уже говорил не о полутора процентах прироста в год, а о двух с лишним.

Война застала Россию в период ее максимального экономического роста. Я хочу напомнить, что с конца 80-х годов ХIХ века Россия была мировым рекордсменом по темпам промышленного роста. Экономика увеличивалась со скоростью 6,65 процента в год в течение четверти века! Когда страна на подъеме, молодежи есть чем заняться, есть чем зарабатывать. Молодежный фактор может играть определенную роль в революциях, как было, например, в арабских странах («Арабская весна»), когда не так много возможности заработать и реализоваться.

Добавлю, что всё, о чем мы говорим, крайне печально. Известный русский юрист Александр Градовский говорил в своих лекциях, что главный бич абсолютной монархии – это случайность рождения. И, полагаю, случайность рождения последнего российского императора, в общем, и есть, наверное, самая важная причина того, что сто лет назад не нашлось никого, кто хотел бы его защитить. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Последнее выступление. Пожалуйста, Дмитрий Иванович Катаев.

 

Дмитрий КАТАЕВ:

«Важное отличие Февральской революции от западноевропейских буржуазно-демократических в том, что в  России   правящий  класс  –  не  буржуазия,  а  бюрократия, которая никак не хочет “отречься от престола“»

Я бы хотел кратко связать события столетней давности с современностью. Мы все знаем, что в России история – инструмент политики. Вот один из учебников истории для средней школы объявляет Февральскую революцию переворотом, а Октябрьский переворот – «взятием власти большевиками» (не захватом, не узурпацией!), объединяет эти два противоположных события в Великую Российскую революцию и тем самым намекает: вот видите, в результате революции страна получила развал империи и хаос. Бойтесь революций!

Между тем по массовости революционной активности именно Февральская  революция  достойна  называться  Великой  демократической  революцией. Тогда народ  России  оказался способен  к  самоорганизации  вопреки  причитаниям  о  его  извечной  пассивности  и  бесконечном  терпении, которые мы часто слышим ныне.Терпение людей иссякло, когда обстановка стала действительно невыносимой. Ведь загоды Первой мировой войны было мобилизовано более четверти мужского населения страны. Армия терпела поражения, военные потери России (не соглашусь с цифрами, приводимыми Игорем Чубайсом) приближались к миллиону убитых и трем миллионам пленных. Общий уровень цен вырос в 1914 году на 28,7 процента, в 1915-м – на 20,2 процента, в 1916-м – на 93,5 процента.Самодержавие постоянно  урезало права народа, добытые революцией 1905 года, к тому же изначально ущербные.  Но все-таки они позволяли развиваться гражданскому обществу и революционному движению, сохранять утвердившиеся тогда идеалы свободы. Вот на этом фоне и совершилась Февральская революция, а царь отрекся от престола.

Самодержавие до такой степени изжило себя, что после революции, как здесь отмечалось, не возникло ни одной серьезной организации, ставившей целью реставрацию монархии.

Уже не одну сотню лет в мире идет естественный процесс демократизации. В этом процессе у каждой страны свой путь – обычно драматический. У нас тоже  процесс демократизации растянулся более чем на столетие, включает пока три пары «революция / контрреволюция» и еще далеко не завершен. Он во многом, о чем здесь упоминалось, подобен процессу демократизации Франции, где череда революций и контрреволюций тянулась с конца XVIII века до середины XXвека, пока страна не научилась цивилизованному разрешению политических конфликтов.

Мне кажется, нельзя забывать о важном отличии российских революций от западноевропейских буржуазно-демократических: в  России  правящий  класс  –  не  буржуазия,  а  бюрократия. Она эксплуатирует в том числе и буржуазию. Российская буржуазия всегда была политически слабее власти, несамостоятельна, зависима от власти и с нею повязана (как, кстати, и церковь). Не экономическая и прочая элита формирует правящую бюрократию, а наоборот. Доходит до бюрократической диктатуры, даже до тоталитаризма.  Поэтому в борьбе за власть и собственность в стране по одну сторону «баррикады» оказывается в основном государственная бюрократия, а по другую сторону – в основном демократическое сообщество. Капитал – и там, и тут на втором месте «с большим отрывом».

Каждая бюрократическая диктатура загнивает, как и положено монополии, доводит страну до системного кризиса и рушится. Но при диктатуре не вызревают идеология, законодательство, политическая культура, кадры, общественные и государственные институты, необходимые будущему обществу; при диктатуре цивилизованная смена власти – редчайшее исключение. По всему по этому новое государство рождается слабым. Возникает хаос. Революционный энтузиазм сменяется усталостью. И народ отдает власть новой диктатуре, образуя порочный круг. Какого «цвета» новая бюрократия – существенно, но это не главное. Меняются состав, обличие, лозунги, технологии власти, но остается незыблемой укорененная в массовом сознании идеология – «врожденное право» власти на бесконтрольность, безответственность, распоряжение всем национальным достоянием.

Три  российских  революции (включая революцию 1991 года)  –  это,  в моем представлении, единый  процесс  борьбы  народа  с    бюрократической  диктатурой  за  власть  и  собственность.

Большевики захватили власть, перехватив революционные лозунги свобод. И советская бюрократия эксплуатировала эти лозунги несмотря на их вопиющее противоречие советским реалиям. Поколение «шестидесятников» еще было воспитано на этих же лозунгах, хотя уже многие сознавали их лицемерие применительно к тогдашней России. Поэтому идеологией Третьей российской революции (1991 год)  стали свобода, демократия, отрицание тоталитаризма, нетерпимости к иному мнению, к жестокости и политическому насилию, неприятие гражданской войны, восстановление фундаментальных прав человека (в том числе права частной собственности) как необходимых условий демократии. Когда бюрократия стала восстанавливать свою монополию на власть, массовое сознание не восприняло это как бюрократическую контрреволюцию и встретило даже с некоторым облегчением. И вот бюрократия вновь довела Россию до кризиса.

Верю, что нынешнему  бюрократическому  классу рано или поздно придется «отречься  от  престола». А 100-летний юбилей событий 1917 года – подходящий повод еще раз сообща вдуматься в ход отечественной истории и использовать разнообразные дискуссии как дополнительную возможность серьезного массового просвещения.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо большое. На этом я дискуссию заканчиваю и сам отказываюсь от выступления. Я получил такое удовольствие, слушая участников нашего Круглого стола, что мне этого вполне достаточно. Пара минут для заключительного слова основному докладчику.

 

Алексей КАРА-МУРЗА:

Я, конечно, могу защищать русских либералов столетней давности сколько угодно, но один урок для меня несомненен. После Февраля народ начал от них потихонечку уходить. Я не хочу повторять их ошибок. Я вижу, что народ хочет в неформальной обстановке поздравить «Либеральную миссию» и ее президента Евгения Григорьевича Ясина, а потому на этом остановлюсь. Спасибо всем!

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо, дорогие друзья. Дискуссия будет размещена на нашем сайте, а затем, возможно, мы издадим ее в печатном виде. По-моему, она для нашего Фонда весьма знаменательна. К затронутым темам мы еще не раз будем возвращаться, поэтому у всех будут возможности высказаться. Всего вам доброго!